Глава 3.

Обычно их шаги по коридорам JYP были разрозненными и быстрыми. Два параллельных курса, сходящихся только в дверях конференц-зала. Но в это утро всё было иначе. Они шли рука об руку. Не просто касаясь кистями. Их пальцы были переплетены — плотно, почти до боли, как будто сцепились в смертельной схватке, которую со стороны можно было принять за нежность. Ладонь Харин была сухой и прохладной, её костяшки упирались в его суставы, передавая не тепло, а чистую, концентрированную волю. Каждый её палец лежал в промежутке между его пальцами с такой точностью, будто это было боевое построение. Хёнджин шёл, чувствуя, как каждый нерв в его руке огнём отзывается на это прикосновение. Оно не было приятным. Оно было необходимым. Как жгут, перетягивающий рану, чтобы не истек кровью. Он смотрел прямо перед собой, челюсть напряжена, но периферическим зрением видел, как сотрудники замирают на полшага, как в стеклянных стенах кабинетов мелькают повёрнутые головы. Шёпот, тихий, как шелест бумаги, плыл за ними следом. «Смотри... Хван-сонсэнним и Ким-сам... Они что... правда вместе?» Харин двигалась с той же безупречной, отстранённой грацией, но её плечо почти касалось его плеча. Её тёмный шёлк блуза контрастировал с серым рукавом его свитера. Они были двумя оттенками одного напряжения: тёмным и светлым, но одинаково неумолимыми. А началось это вчера. Совершенно неожиданно. Вчерашнее совещание должно было быть рутинным. Предварительный брифинг по проекту «Феникс» с Кейто Танакой. В комнате сидели Хёнджин, Харин, арт-директор Джэсок и пара менеджеров. Воздух был пропитан предвкушением и лёгким стрессом, обычное рабочее состояние. — Коллеги, важное объявление, — начал Джэсок, сияя. — Танака-сан, чтобы облегчить коммуникацию, назначает своего постоянного представителя в Корее. Человека из круга доверенных лиц. Это избавит нас от вечной игры в телефоны с Токио. Дверь открылась. И в зал вошла она. Пак Миён. На ней был безупречный костюм цвета морской волны, волосы собраны в низкий, гладкий пучок. Она выглядела молодо, строго и невероятно компетентно. Её взгляд, скользнув по столу, на секунду задержался на Хёнджине, затем на Харин. На её лице промелькнула едва уловимая, но совершенно искренняя растерянность, сменившаяся быстрым, профессиональным смущением. Смущением, которое было выверено до микрона. — Всем добрый день, — произнесла она, слегка поклонившись. — Я Пак Миён, буду курировать проект «Феникс» со стороны студии Танаки-сан. — Она снова посмотрела на пару, и её губы дрогнули в чём-то среднем между улыбкой и гримасой неловкости. — Господин Хван, госпожа Ким… Это будет… немного неловко. Джэсок перестал сиять. — Неловко? В каком смысле, Пак-сам? Вы же только что познакомились. Миён сделала вид, что смущена ещё больше. Она опустила глаза, потом подняла их на Харин с видом неподдельного сочувствия. — Дело в том… что наши семьи хорошо знакомы. Между мной и господином Хваном какое-то время… всерьёз рассматривался вопрос брачного союза. Родители очень настаивали. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, густо насыщенном внезапным шоком. — Поэтому моё присутствие здесь… Я не хотела бы создавать дискомфорт. Особенно для госпожи Ким. В комнате воцарилась гробовая тишина. Джэсок побледнел. Его взгляд метнулся от Миён к немой, застывшей паре, будто пытаясь прочесть на их лицах какую-то постыдную тайну. — Что? — его голос сорвался на октаву выше. — Что это значит, Хван-сонсэнним? Брачный союз? Вы… вы же… — Он не закончил, не зная, что сказать. Весь его мир — проект мечты с Танакой — вдруг закачался на краю пропасти, в которую рухнула какая-то нелепая, частная, но смертельно опасная история. Хёнджин сидел, чувствуя, как ледяная волна окатывает его с головы до ног. В голове молнией пронеслась мысль: «Папа. Мама. Вы только этого и ждали. Вы не сдались. Вы просто перешли в контратаку. И привезли тяжёлую артиллерию». Харин рядом превратилась в статую. Её профессиональная маска, та самая броня из холодного спокойствия, дала трещину. Глаза, обычно такие тёмные и нечитаемые, были округлены от чистого, беспомощного потрясения. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни ярости, ни расчёта, только животный вопрос: «Что теперь?». Пак Миён, видя эффект, поспешила «исправить» положение, сделав его в тысячу раз хуже. — О, простите, я, наверное, неудачно выразилась! — воскликнула она, поднимая руки в умиротворяющем жесте, но её глаза блестели остротой, которая не имела ничего общего с раскаянием. — Конечно, сейчас всё иначе! Я просто была удивлена… Танака-сан так тепло отозвался о вашем… союзе. Он сказал, что именно стабильность и глубина ваших личных отношений стали для него дополнительной гарантией надёжности проекта. Он ценит семейные ценности и даже намекал, что хотел бы построить часть рекламной кампании вокруг образа идеальной творческой пары… Я не думала, что вы… скрываете это от всех. Простите! Каждое её слово было отточенным лезвием. Она не обвиняла, просто вкладывала в это сообщение такую двусмысленность, что у Джэсока, казалось, вот-вот лопнет вена на виске. — Вы… вы что, скрывали ваши отношения от компании? — прошипел он, обращаясь уже к обоим. Его лицо пылало смесью гнева и паники. — Вы понимаете, какой это удар по доверию? Корпоративная этика… Я должен был знать! Как я могу доверять вам проект такого масштаба, если вы ведёте двойную игру? В комнате повисло тяжёлое, давящее молчание. Менеджеры отводили взгляды, пытаясь стать невидимками. Харин, всё ещё бледная, сжала губы, но слов не находилось. Её привычный арсенал аргументов и холодной логики рассыпался в прах перед этой абсурдной, но идеально выстроенной атакой. И тогда заговорил Хёнджин. Его собственный голос прозвучал ему чужим, низким, спокойным, с той опасной, сдержанной интонацией, которую он когда-то использовал на пресс-конференциях в самые трудные времена. — Господин директор, — сказал он, медленно поднимаясь. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась натянутая, как тетива, сила. — Мы с госпожой Ким не трейни. И не айдолы на стажировке, чьи личные жизни являются частью контракта. Нам за тридцать. Мы профессионалы. Работа — это работа. А то, что происходит за дверьми этого офиса, касается только нас. Он посмотрел прямо на Джэсока, и в его взгляде не было ни извинения, ни страха. Была усталая, почти презрительная твердость. — Да, мы вместе. Примерно полгода. Мы не афишировали это, потому что не видели в этом необходимости. И не видим до сих пор. Наша способность работать не зависит от того, держим мы за столом друг друга за руки или нет. Если Танака-сан решил, что наш личный союз — это плюс для проекта, это его право. Но отчитывать нас, как провинившихся школьников, за то, что мы не доложили о своих чувствах в отдел кадров… — Он сделал короткую, резкую паузу, и в воздухе запахло настоящим бунтом. — Со мной такие номера не проходят. Я уже отыграл в эту игру. Хватит. Он обвёл взглядом комнату, и его взгляд на секунду задержался на лице Пак Миён. Она смотрела на него с притворным, почти девичьим смущением, но в глубине её глаз читалось холодное, аналитическое любопытство. «Интересно, как далеко ты зайдёшь, Хван Хёнджин», — говорил этот взгляд. Джэсок был ошеломлён. Гнев всё ещё клокотал в нём, но аргумент Хёнджина, его внезапная, грубая взрослость и намёк на прошлые заслуги и нынешний статус, заставили его отступить. Он не мог их уволить. Не сейчас. Не с Танакой на пороге. — Это… это неслыханная бестактность, — пробормотал он, но уже без прежней силы. — Но… ладно. Раз уж дело приняло такой оборот… — Он перевёл взгляд на Харин, которая наконец-то собралась с духом, и её лицо вновь начало покрываться ледяной глазурью контроля. — С этого момента никаких секретов. Вы — лицо этого проекта. И…ваши отношения не должны помешать такому большому и важному проекту! Надеюсь, господин Хван, что вы и ваша девушка, — Джэсок особо выделил новую роль Харин, сверкнув недовольным взглядом — не принесёте больше проблем и сможете обеспечить комфорт госпоже Пак в работе над проектом. Для Вас это не будет проблемой? — теперь он уже обращался к Миён с притворной улыбкой. — О, нет, конечно, — улыбнулась Миён. — Мне будет в радость поработать с профессионалами своего дела. Совещание закончилось в тяжёлом, гнетущем молчании. Когда все вышли, Харин схватила Хёнджина за локоть в пустом коридоре. Её пальцы впились в его руку. — Мой кабинет. Сейчас, — прошипела она, и в её голосе снова была знакомая сталь, но теперь она дрожала от едва сдерживаемой ярости и чего-то похожего на панику. И вот теперь, на следующее утро, они шли по коридору, сплетя руки в демонстративном, вымученном единстве. Не по своей воле. По воле директора, по воле Танаки, по воле хитрой, коварной Пак Миён, которая одним махом превратила их ложь в публичную обязанность. Они дошли до её кабинета. Только когда дверь закрылась, Харин вырвала свою руку. Она прошла к столу, оперлась о него и закрыла глаза, делая глубокий, дрожащий вдох. — Она знает, — сказала Харин тихо, не открывая глаз. — Она знает, что это ложь. Всё. С самого начала. И теперь она будет играть с нами, как кошка с мышками. А мы должны улыбаться и благодарить её за «понимание». Хёнджин смотрел на белую полосу на своей руке, оставленную её пальцами. — Что будем делать? Она открыла глаза. В них не было беспомощности. Была холодная, безжалостная решимость загнанного в угол зверя. — Будем играть. Но теперь по её правилам. И по правилам всего этого цирка. — Она выпрямилась. — С сегодняшнего дня мы живём этой легендой. На работе, всегда. И будь готов, Хван. Цена моего участия в этом аду только что выросла до небес. А расплачиваться будешь ты. Каждой секундой этого ада. До самого конца. Тишина в её кабинете была густой, как смола, после её слов о цене. Хёнджин смотрел в окно на серое небо Сеула, пытаясь уловить смысл в этом хаосе. — Но что они добиваются? — пробормотал он больше сам для себя, глядя на отражение в стекле. — Мои родители. Что им с этого? Унизить меня? Доказать, что я неудачник? Харин, всё ещё стоя у стола, бросила на него взгляд, в котором смешались усталость и что-то похожее на жалость. — Ты правда глупый, Хёнджин? — её голос звучал уже без прежней ярости, просто констатируя факт. — Ты не поддался на то, что они от тебя хотели — на правильный брак, на семейное дело. Значит, теперь они попробуют разрушить то, что ты построил сам. Заставить тебя «приползти», когда всё рухнет. Классика. Только обычно так делают конкуренты, а не семья. Он обернулся к ней, и в его глазах читалась не детская обида, а взрослое, тяжёлое разочарование. Разочарование в людях, которые должны были быть его тылом. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Просто… так и говорю. Разочарован. — Он вздохнул и провёл рукой по лицу. Внезапно усталость навалилась на него всей своей тяжестью. — Пойдём выпьем. Вместе. Пожалуйста. Она хотела отказаться. Это читалось в её позе, в сжатых губах. Но что-то в его голосе — не привычный вызов или сарказм, а усталая, голая человеческая уязвимость — заставило её замереть. Она тоже была на грани. Её безупречный контроль треснул сегодня, как хрустальный бокал. И, хоть она никогда в жизни не призналась бы в этом Хёнджину, ей в этот момент тоже было необходимо не сидеть в пустом офисе, а оказаться где-то, где её не знают как Ким Харин, менеджера проекта. — …Ладно, — наконец бросила она, отводя взгляд. — Но недолго. И только потому, что нужно обсучить дальнейшую стратегию. Они выбрали неприметное кафе в паре кварталов от офиса, недорогое, с уютным полумраком и запахом жареной курочки. Харин заказала одно пиво и курочку, Хёнджин — два. Первые несколько минут они молча пили, избегая взглядов, слушая гул голосов вокруг. — Харин, — наконец произнёс он, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Спасибо. Что пошла. Она фыркнула, отломив кусочек хрустящей кожицы от курицы. — Так же и должна поступать настоящая девушка, правда? — сказала она с лёгкой, почти неуловимой иронией, и уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Хёнджин посмотрел на неё и не смог сдержать собственной усмешки. — Знаешь, мне очень непривычно видеть тебя улыбающейся. Не колючей, не язвительной… а вот так. По-настоящему. Она замерла на секунду, кусочек курицы на палочках чуть не упал, и её взгляд стал внимательнее. Потом она медленно доела и сказала, глядя уже не на него, а куда-то в сторону: — Мне тоже непривычно видеть тебя таким. Грустным. И… растерянным. Не тем тираном из тренировочного зала или заносчивым художником на совещании. Он сделал большой глоток пива, чувствуя, как горьковатый вкус смешивается с горечью внутри. — Харин, ты же понимаешь, что мне повезло, — начал он, перебирая салфетку. — Что у тебя нет настоящего парня. А то это была бы… ну, проблема посерьёзнее. Она подняла бровь. — Меня до сих пор бесит, что ты даже не удосужился этот момент уточнить, прежде чем объявлять меня своей девушкой перед всем честным народом. Импульсивный идиот. В его памяти всплыл образ: её тёплое, смущённое лицо, обращённое к монитору. — А с кем тогда ты говорила, — спросил он, стараясь звучать небрежно, — когда я ворвался к тебе в кабинет? Тот раз, когда ты меня потом так отчитала. Её щёки слегка порозовели, но лицо осталось невозмутимым. — Это тебя не касается. — Значит, парня нет, — констатировал он с лёгким, странно торжествующим чувством облегчения, которого не должен был испытывать, и нелепо хихикнул. Она закатила глаза, но в них мелькнула искорка. — Дурень, — сказала она и неожиданно, совсем по-дружески, хлопнула его по лбу. — Это же ты. Они оба тихо, сдавленно захихикали, как заговорщики. На секунду тяжесть спала. Было просто два уставших человека за пивом, снявших свои профессиональные доспехи. Но смех быстро угас. Хёнджин откинулся на спинку стула, и всё тёмное, что копилось внутри, снова выплыло на поверхность. — Они вообще не подумали о тебе, — тихо сказал он. — Мои родители. Для них ты — просто инструмент, препятствие на пути их планов. Троянский конь, которого они сами же и запустили. А для тебя эта работа… это же всё, да? Он смотрел на неё, и впервые за всё время видел не соперника или вынужденного союзника, а человека, которого так же, как и его, втянули в чужую игру с высокими ставками. Человека, чья карьера, её «всё», теперь висела на той же тонкой нити, что и его собственная. — Для них я вообще не существую как личность, — ответила она без эмоций. — Как и для тебя в тот момент в «Gaon». Это… раздражает. Но не удивляет. В её словах не было упрёка. Была та же горечь узнавания правил мира, в котором они жили. И тут Хёнджина накрыло новой, более глубокой волной. Волной одиночества, которое он носил в себе годами, но сейчас, в этом тусклом свете кафе, оно обрело чёткие очертания. Родители видят в нём разменную монету и неудачника. Фанаты Stray Kids? Они уже давно переключились на новые группы, их любовь осталась в прошлом, как памятник. Бывшие мемберы — семья, да. Но Чан, Чанбин, Минхо… все погружены в свои собственные битвы, проекты, жизни. Он не звонил, не жаловался. Они и не знали, в какую кашу он влип. А единственный человек, который сейчас сидел напротив, который знал всю правду и всё ещё был здесь… Харин… терпела его из-за шантажа, работы, взаимовыгодной сделки. Она его терпела. Не любила. Не уважала. Наверное, даже презирала за эту слабость и импульсивность. Куда ни глянь — его нигде не любили. Не так, как нужно. Не безусловно. Он не сказал этого вслух. Но, должно быть, что-то промелькнуло на его лице — тень этой гнетущей мысли. Потому что Харин перестала есть. Она смотрела на него своим острым, всё видящим взглядом, который так бесил его на совещаниях. Только сейчас в нём не было оценки. Было… понимание. Она ничего не сказала. Не стала утешать фальшивыми словами. Она просто сидела. Слушала. Была рядом. И в этом молчаливом присутствии, в этой странной, вынужденной близости двух людей, загнанных в одну клетку, было что-то, что казалось в тот момент важнее любых громких слов. Это было не любовь. Не дружба. Это было что-то новое, хрупкое и болезненное — солидарность обречённых. И пока она длилась, в ней была своя, горькая, но реальная опора. — Ну что, обсудим теперь, как жить дальше? — Хёнджин придвинулся поближе к Харин. — Ну, а как ещё? — закрыла глаза девушка. — Будем вести себя почти как обычно. Отмазка же, что мы не смешиваем личное и работу... только пока нельзя ни с кем встречаться. Но, у меня и до этого времени особо не хватало на отношения. так то по сути ничего не изменится, надеюсь. — Почти как обычно? — Хёнджин усмехнулся, но в улыбке не было веселья, только усталая горечь. — Ты забыла про нашу зрительницу в первом ряду. Пак Миён. Она не для того ввязалась в это, чтобы просто наблюдать, как мы игнорируем друг друга. Ей нужен спектакль. И доказательство, что мы врем. Харин открыла глаза и взглянула на него через стол. В полумраке кафе её черты казались мягче, но взгляд был таким же острым. — У неё и будет спектакль. На совещаниях. На рабочих обедах. В присутствии Джэсока или представителей Танаки. — Она отхлебнула пива. — А в остальное время… мы будем стараться. Но без фанатизма. Если мы начнем целоваться у кулера, это будет выглядеть ещё более подозрительно, чем если мы продолжим спорить из-за ерунды. Просто… теперь спорить будем, держась за руки под столом. Она сказала это так сухо, что Хёнджин снова фыркнул. Представление было сюрреалистичным. — А что насчёт… ну, личной жизни? — осторожно спросил он. — Ты же сказала, нельзя ни с кем встречаться. Но если появится кто-то… Он не закончил. Вопрос висел в воздухе, странный и неуместный. Но он должен был его задать. Харин посмотрела на него с лёгким раздражением. — Хван, давай на чистоту. До всей этой истории у меня была работа, несколько знакомых в арт-среде, которым я могла позвонить, чтобы обсудить выставку, и… всё. У меня не было времени, желания или энергии на «кого-то». — Она отломила ещё кусочек курицы, её движения были точными и экономичными. — И сейчас, когда я оказалась в центре корпоративного сериала с выдуманным женихом, мой интерес к романтике упал ниже нуля. Так что не переживай. Я не сорву твой гениальный план, сбежав в закат с каким-нибудь барабанщиком из инди-группы или с идеальным айдолом. Он слушал её и ловил себя на мысли, что эта картина — Харин, полностью поглощённая работой, без намёка на личную жизнь, — почему-то казалась ему… одинокой. Такой же одинокой, как его собственная, если отбросить шум прошлой славы и внимания. — А у тебя? — спросила она вдруг, не поднимая глаз. — Там же, наверное, фанатки, которые до сих пор пишут? Или коллеги-художницы, которые восхищаются «глубокой душой бывшего айдола»? Много желающих, чтоб попозировать обнаженными? Хёнджин поперхнулся пивом и покраснел от последнего вопроса девушки. В её голосе не было язвительности. Было просто любопытство. Деловое, почти анкетное. Но парень быстро взял себя в руки. — Фанатки… — он махнул рукой. — Они остались в прошлом. Сейчас приходят на выставки, покупают картины. Иногда смотрят с обожанием, но это… к искусству. Не ко мне. А художницы… — он усмехнулся. — Ты же знаешь этот мир. Он полон таких же неудобных, замкнутых и одержимых своим видением людей, как и я. Общий язык найти проще, чем… вот это всё. — Он жестом показал на пространство между ними, на всю эту абсурдную ситуацию. Наступила пауза. Шум кафе наполнял её, давая передышку от тяжёлых тем. — Значит, по сути, ничего не изменится, — повторила Харин свои слова, но теперь это звучало не как надежда, а как констатация грустного факта. — Просто притворство станет официальной частью нашей работы. С соответствующим пунктом о сверхурочных и эмоциональном выгорании. — Ты составишь допсоглашение к нашему… контракту? — пошутил он слабо. — Уже составила в уме, — парировала она без тени улыбки. — Пункт первый: ты больше никогда не врываешься ко мне без стука. Пункт второй: все публичные проявления «нежности» согласовываются заранее. Пункт третий: если этот ад когда-нибудь закончится, мы публично, красиво и так, чтобы это не бросило тень на мою репутацию, расстанемся. И после этого мы разойдёмся и будем делать вид, что не знаем друг друга. Он слушал, и каждый пункт ложился на душу холодным камнем. Особенно последний. Перспектива «красиво бросить» её, когда всё кончится, казалась почему-то даже более отталкивающей, чем необходимость сейчас притворяться. — Справедливо, — кивнул он, отводя взгляд. — Я согласен на твои условия. Они допили своё пиво в тишине. Напряжение первого шока и гнева постепенно сменилось тяжёлой, усталой решимостью. Война была объявлена. У них не было выбора, кроме как в ней участвовать. И их единственным тылом друг против друга были они же сами. — Ладно, — Харин отодвинула пустой бокал и собралась уходить. — Завтра в офисе. Руки под столом на общей с Миён планерке. Не опаздывай и… попробуй выглядеть так, будто тебе хотя бы немного приятно моё общество. Хотя бы изредка смотри на меня, а не в окно, как на допросе. — Я всегда так на тебя смотрю, — не подумав, выпалил он. Она замерла, её бровь поползла вверх. — Как «так»? — Как на допросе, — прояснил он, и на его лице впервые за вечер появилась не шаткая улыбка, а что-то вроде его старой, дерзкой усмешки. — Ты же всегда ведёшь себя как следователь, который ищет, к чему бы придраться. К его удивлению, она не огрызнулась. Уголки её губ дёрнулись. — Потому что в тебе всегда есть, к чему придраться, Хван. Ты — ходячая проблема. Но, — она вздохнула, вставая, — сейчас ты моя проблема. Наша общая. Так что давай не облажайся. Она накинула пальто и направилась к выходу, не оглядываясь. Хёнджин остался сидеть, глядя на её удаляющуюся спину. В груди было странное, смешанное чувство: ледяной ком страха перед завтрашним днём и едва уловимое, тёплое пятно чего-то, что было похоже на… понимание. Он заплатил по счёту и вышел на улицу. Вечерний воздух был холодным и свежим. Он засунул руки в карманы и медленно пошёл в сторону дома, чувствуя, как новые, ещё более жёсткие правила игры начинают опутывать его жизнь. Но теперь, по крайней мере, он шёл по ним не один. Рядом, пусть и скрипя зубами от негодования, шла она. Ким Харин. Ирония судьбы была настолько горькой, что он не знал, плакать ему или смеяться. Он выбрал третье — просто идти вперёд. Шаг за шагом. Вместе с той, кто ненавидел эту дорогу так же сильно, как и он. Дорога домой казалась бесконечной. Фонари тянулись жёлтыми пунктирами, превращая мысли в кашу. Родители, их холодное отступление, которое оказалось хитрым манёвром. Харин, её ледяная ярость, сменившаяся усталым принятием за пивом. Работа, превратившаяся в минное поле, где каждый шаг нужно было сверять с выдуманной легендой о любви. Ключ поворачивался в замке с глухим щелчком, но переступить порог Хёнджин не мог. Мысли не останутся за дверью. Они заполнят тишину его лофта, будут отражаться в тёмных стёклах панорамных окон, в пустых взглядах незаконченных картин. Ему не хотелось оставаться наедине с этим хаосом в голове. Не сейчас. Пальцы сами нашли номер в памяти телефона. Не того, кто был главным лидером и советчиком (Чан бы стал слишком серьёзно анализировать), а того, с кем можно было молчать, смеяться сквозь слёзы и говорить честно, без прикрас. Того, с кем они десятки раз засиживались до рассвета в их общежитии, делясь всем: от глупых страхов до самых больших мечтаний. — Чанбин-а, не спишь? — голос Хёнджина прозвучал чуть хрипло, с той смазанной интонацией, что бывает после пары бокалов пива и долгого напряжения. На той стороне пауза была короче вздоха. — Что случилось? Почему ты пьяный звонишь мне? — голос Чанбина был мгновенно настороженным, деловым, но без осуждения. — Не сплю, конечно. Мне приехать? Простота и готовность были тем самым якорем, за который можно было ухватиться. — Да. Пожалуйста. Я буду у круглосуточного на Йонсан-гу. Чанбин появился через двадцать минут. Не на такси, а на своём красном «Хьюракане». Машина была его слабостью, воплощением успеха, которого он добился как продюсер, и в то же время напоминанием о том, что он всегда любил скорость и драйв. Рев мотора разрезал ночную тишину квартала, и Хёнджин, сидевший на холодной лавочке с пустой бутылкой воды, почувствовал странное облегчение. Он молча сел на пассажирское сиденье. Кожа салона пахла дорогим очистителем и едва уловимо сигаретным дымом (Чанбин всё ещё иногда курил, когда сильно нервничал из-за работы). — Куда? — спросил Чанбин, не глядя на него, давая ему время собраться. — Просто… езжай. Куда-нибудь, где нет этого города. К морю. Чанбин кивнул и вырулил на ночную трассу, ведущую в сторону Инчхона. Ламборджини ехала плавно, мощно, поглощая километры. В салоне было тихо, только лёгкий гул мотора и шум ветра за стеклом. Тепло. И это тепло шло не только от печки. Оно исходило от самого присутствия Чанбина, молчаливого, но абсолютно надёжного. От знания, что ему не нужно ничего объяснять с самого начала. Что он уже в курсе половины истории просто потому, что знает его, его родителей и их вечную войну. — Рассказывай, — наконец сказал Чанбин, когда огни города начали редеть, уступая место тёмным полям и редким огонькам домов. — От начала и до конца. Не упускай деталей, особенно глупых. И Хёнджин рассказал. Всё. От импульсивной лжи в «Gaon», до холодного ужина с родителями, до шокирующего появления Пак Миён на работе, до вынужденного «союза» с Харин. Говорил сбивчиво, иногда злясь на себя, иногда на родителей, иногда с горькой усмешкой описывая абсурдность положения. Чанбин слушал, не перебивая. Лишь изредка он тихо матерился под нос или издавал короткий, понимающий звук. Когда Хёнджин закончил, в машине снова повисла тишина, теперь уже тяжёлая от всего услышанного. — Я так и думал, что они к чему-то такому придут, — наконец произнёс Чанбин, и в его голосе не было торжества «я же говорил». Была только усталая грусть. — Твой отец… он не из тех, кто сдаётся. Он стратег. Если лобовая атака не сработала… вот он и начал осаду. А если осада не помогла, значит подорвёт стены изнутри. Просто… я не думал, что он пойдёт так далеко. Что заденет твою работу. И ту девушку… Харин. От этих слов Хёнджину стало ещё тоскливее. Если даже Чанбин, прежде  всегда видевший в его родителях строгих, но любящих людей, давно потерял в них веру и ожидал подвоха… Значит, он, Хёнджин, последние годы был слеп. Или слишком наивен. Или слишком отчаянно хотел верить, что где-то под слоями разочарования в нём всё ещё есть что-то родительское, тёплое и безусловное. — Мне жаль её, — тихо признался Хёнджин, глядя на мелькающие в темноте огни. — Она ни в чём не виновата. А теперь её карьера на кону. Из-за моей… глупости. — А она что? Согласилась играть? — спросил Чанбин с профессиональным интересом. — Согласилась. Потому что иначе её карьера в JYP тоже летит под откос. Мы в одной лодке. Но она меня ненавидит. И имеет полное право. Чанбин хмыкнул. — Ненависть — не самая плохая эмоция для начала. В ней много энергии. Гораздо хуже равнодушие. — Он на секунду отвлёкся от дороги, бросив на Хёнджина быстрый взгляд. — Ты в ней… ну, как бы это сказать… заинтересован? Не как в заложнице ситуации, а… по-другому? Вопрос застал врасплох. Хёнджин замер. — Нет. То есть… Она невыносима. Колючая, язвительная, всё контролирует… — он начал автоматически, но голос сник. — Но она… сильная. И сегодня, в кафе… она была просто человеком. Уставшим. Как и я. — Хм, — многозначительно промычал Чанбин. — Ну, смотри. Ты вляпался по уши. Но, по крайней мере, ты не один. У тебя есть она, как ни странно это звучит. И есть мы. Не забывай. Чан, Минхо, все… мы рядом. Если надо будет, чтобы мы «случайно» встретили вас в ресторане и сделали вид, что давно в курсе ваших горячих отношений… скажи. Сыграем. Мы же актёры, куда деваться. Хёнджин рассмеялся. Коротко, но искренне. Это была первая настоящая улыбка за весь вечер. — Спасибо. Пока не надо. Но… спасибо. Они доехали до набережной. Море в темноте было огромным чёрным полотном, мерцающим отражением далёких огней. Они вышли, закурили (Чанбин протянул ему одну, хотя Хёнджин давно бросил) и молча смотрели на воду. Холодный, солёный ветер бил в лицо, сметая остатки алкогольного тумана и навязчивых мыслей. — Что будешь делать? — спросил Чанбин, докуривая. — Играть, — ответил Хёнджин просто. — Играть так хорошо, чтобы они все поверили. А там… посмотрим. — А родителям? Хёнджин глубоко затянулся, чувствуя, как дым щиплет лёгкие. — Пока… ничего. Они сделали свой ход. Теперь моя очередь. Я не собираюсь ползти к ним на коленях. Я собираюсь выиграть этот проект. С Харин. И доказать им, что то, что я построил сам, крепче их планов. Чанбин одобрительно хлопнул его по плечу. — Вот это наш Хёнджин. Не забывай, кто ты. Ты не мальчик для битья. Ты — Хван Хёнджин. Бывший бог сцены, нынешняя боль в заднице для всех, кто попробует его сломать. И, кажется, ты наконец-то это вспомнил. Они поехали обратно в молчании, но оно было уже другим, спокойным, поддерживающим. Когда Чанбин высадил его у дома, Хёнджин почувствовал, что может переступить порог. Гнетущее одиночество отступило. Оно было всё ещё там, но теперь у него был противовес. Друг, который знал его «до». И странный, колючий союзник в лице Харин, который был его «сейчас». Ложась в постель, он думал не о провале. Он думал о завтрашней планерке. О том, как его рука должна будет лежать на её под столом. И, к своему удивлению, он почувствовал не страх, а что-то вроде азарта. Вызова. — Ладно, — подумал он, глядя в потолок. — Сыграем, раз уж начали. Посмотрим, кто кого.