Глава 5.

Хёнджин припарковался у своего дома и ещё долго сидел в машине, не в силах выйти. Дождь барабанил по крыше, создавая монотонный, убаюкивающий ритм, но внутри было всё, кроме покоя. Наконец он заставил себя подняться в студию. Щёлкнул выключатель и мягкий, тёплый свет залил пространство, обволакивая каждую вещь, каждый уголок золотистым полумраком. Он не любил яркий верхний свет, предпочитал торшеры, настольные лампы, гирлянды, развешанные вдоль балок под потолком. Сейчас это казалось особенно правильным, свет не бил в глаза, а ласково оглаживал стены, пряча острые углы и подчёркивая уют. Хёнджин подошёл к панорамному окну. За стеклом, сквозь пелену дождя, город жил своей жизнью. Люди спешили по мокрым тротуарам, укрываясь зонтами, прятались под козырьками подъездов, бежали к метро. У всех свои заботы, свои радости, свои драмы, но почему сегодня так много парочек? Вот двое под одним зонтом, прижимаются друг к другу, смеются, несмотря на дождь, а поодаль другие сидят в кафе у окна, он что-то говорит, она слушает, наклонив голову, и улыбается. Ещё одна парочка просто идут, держась за руки, не прячась, не играя и не притворяясь. Хёнджин смотрел на них и неожиданно для себя поймал мысль, от которой защипало в груди. Он тоже хочет так, хочет нормальные, настоящие отношения. Хочет любить не на публику, не по принуждению, не ради контракта, хочет дарить свою ласку, заботу, внимание, задаривать подарками просто так, потому что не может иначе. Хочет испытывать тот самый трепет в душе, от которого перехватывает дыхание, хочет волноваться как подросток перед встречей, хочет преодолевать сложности вместе, рука об руку, как те люди за окном. Мысли унесли его далеко. Он представлял, как возвращается домой, а там кто-то ждёт, как они пьют кофе утром, спорят о пустяках, мирятся, снова спорят, но в глубине знают: это своё, родное, нерушимое. Как он рисует, а она сидит рядом с книгой, и тишина между ними не пустая, а наполненная и такая уютная и тёплая. И как жёсткая пощёчина, обжигающая щёку, ворвалось воспоминание об их с Харин «отношениях». Фальшивых, вымученных, холодных. Она придёт в субботу с инспекцией. Она будет оценивать, критиковать, наводить свой стерильный порядок. Она не будет сидеть с книгой, пока он рисует. Она будет проверять сроки и бюджеты. Да, честно говоря, Харин не была той девушкой, которую Хёнджин хотел бы видеть рядом с собой. В его представлениях была скорее его полная противоположность. Хёнджин не виноват, что он такой сентиментальный, мягкий в том, что касается любви. Для него это не слабость, а источник. От переизбытка эмоций рождаются песни, картины, всё его творчество. Ему нужно чувствовать, чтобы творить. Нужно любить даже если больно, даже если страшно. А если человек находится в таком обмане, в такой пустоте, откуда брать вдохновение? Он опять, в который уже раз, заставил себя отогнать эти мысли. Бесполезно и разрушительно. Они ни к чему не приведут, кроме новых страданий. Парень отвернулся от окна и окинул взглядом студию. Мягкий свет делал своё дело, и пространство казалось тёплым, живым, наполненным. Даже стены здесь дышали, а на них висели холсты в разной степени готовности, фотографии, наброски, куски тканей, засушенные ветки, которые он когда-то притащил с прогулки просто потому, что они красиво лежали в свете заката. В углу громоздились мольберты, на полу стопки книг по искусству и журналов мод, на подоконнике засохшие кисти в банках и чашка с недопитым вчерашним кофе. Здесь была жизнь и душа. И в этом был их правильный выбор. Сколько бы Харин ни пыталась навести здесь свои порядки, сколько бы ни морщила нос от его «творческого хаоса», эта студия дышала. В отличие от её стерильной, выхолощенной квартиры, где каждая вещь лежала на своём месте, где можно было задохнуться от идеального порядка. — Ладно, — сказал он вслух, чтобы разогнать тишину. — Значит, нужно наводить порядок, чтобы съёмочная группа видела живых людей, и чтобы Танака почувствовал эту самую аутентичность. Ну и от пыли что-ли хотя бы избавиться… Он прошёлся по студии, критически оглядывая каждый угол. Горы одежды на кресле лучше бы убрать в шкаф, засохшие кисти вымыть или выбросить, а то всё руки не доходили. Стопки книг можно красиво сложить, а не наваливать друг на друга. На холсты, которые не хотел показывать, накинуть ткань, сделать вид, что это рабочий процесс. И всё же, оглядывая пространство, он поймал себя на странной мысли. Ему не хотелось, чтобы Харин приходила и исправляла здесь что-то. Ему хотелось, чтобы она пришла и увидела. Увидела его мир таким, какой он есть не для оценки и критики, а просто увидела и постаралась не критиковать и не менять. Но это была опасная, слишком личная мысль. Он снова отогнал её, решив сосредоточиться на практических задачах. Телефон пиликнул сообщением от Харин. «В субботу в 10. Не проспи. Привезу список того, что нужно докупить. Не спорь». Он усмехнулся. Даже в этом она оставалась деловой, конкретной, безжалостной. Никаких «привет», никаких «как дела», только лишь факты и инструкции. «Жду», — ответил он односложно и отложил телефон. Дождь за окном всё лил. Парочки разбежались по домам, город мерцал огнями сквозь мокрое стекло, а Хёнджин стоял посреди своей студии, в тёплом свете ламп, и чувствовал, как внутри ворочается что-то большое, неясное, похожее одновременно на страх перед вторжением и на странное, необъяснимое ожидание. В субботу, в десять утра Ким Харин нарушит его идиллию дома. Это будет интересно и, скорее всего, адски больно. Хёнджин планировал встать в восемь. Честно планировал. Даже мысленно составил график: душ, завтрак, причесаться, сделать вид, что он взрослый состоявшийся человек, который контролирует свою жизнь. К приходу Харин он должен был выглядеть если не идеально, то хотя бы по-человечески. Но планы имеют привычку рушиться. Всё началось с пластинки. Ту самую, купленную в Париже в маленьком магазинчике на левом берегу Сены, он привёз месяц назад и всё никак не находил времени послушать. Чёрный конверт с абстрактным рисунком, пахнущий типографской краской и почему-то ванилью, лежал на полке, дожидаясь своего часа. И вот сегодня, вечером пятницы, накрученный, злой, полный противоречивых чувств, Хёнджин решил: «Просто поставлю фоном, пока буду раскладывать вещи». Он включил проигрыватель, опустил иглу. Первые аккорды показались глухими, вибрирующими, с тягучей басовой линией, они вползли в комнату, как туман, а дальше... дальше всё пошло не по плану. Музыка захлестнула его с головой, ворвалась в грудную клетку, заставила сердце биться в рёбра, разлилась по венам горячим, пульсирующим током. Это было то самое, редкое, почти забытое чувство, когда звук перестаёт быть просто звуком и становится физическим переживанием. Хёнджин закрыл глаза, позволяя музыке течь сквозь него, а когда открыл, руки уже сами тянулись к краскам. Новые масляные краски, купленные там же, в Париже, стояли нетронутыми в углу. Парень схватил тюбики, выдавил на палитру, и всё остальное перестало существовать. Кисти, мастихин, пальцы: всё шло в ход. Холст, который он приготовил для набросков по костюмам, стал полем битвы. Синий, чёрный, вспышки алого, глубокий, почти светящийся ультрамарин, цвета смешивались, сталкивались, перетекали друг в друга в такт музыке. Он не думал, просто выпускал наружу всё, что накопилось за последние дни. Родители с их холодным расчётом, Пак Миён с её сладкой, ядовитой улыбкой, Чанбин, примчавшийся посреди ночи, Феликс с его мудрым, простым советом и Харин с её ледяным взглядом, словами о «спектакле», которые задели за живое. И это странное, щемящее чувство у окна, когда он смотрел на парочки под дождём и думал о том, чего у него нет и, кажется, никогда не будет. Очнулся он от того, что луч солнца, первый, робкий, рассветный, коснулся его лица. Хёнджин замер, моргая, пытаясь понять, где он и который час. Краска была везде. На руках, на футболке, на щеке, даже в волосах, кажется. Холст перед ним… нет, не холст. Три холста. Он исписал три холста, сам не заметив. На них бушевала та самая буря, что жила внутри него последние дни. Он посмотрел на часы. 4:47 утра. Или ночи? За окном серело небо, город просыпался. А он стоял посреди студии, по уши в краске, с дико бьющимся сердцем и чувством опустошения, которое приходит только после настоящего, честного творческого акта. — Чёрт, — выдохнул он, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Остатки ночи прошли в каком-то полусне-полубреду. Он кое-как сполоснул руки, рухнул на кровать и провалился в темноту. Проснулся он от настойчивого, пронзительного звука. Телефон? Нет, это был звонок в дверь. Кто-то жал на кнопку с интервалами, не давая уснуть снова. Хёнджин подскочил, пытаясь сообразить, где он и что происходит. Солнце уже вовсю заливало студию, пылинки плясали в лучах, часы на стене показывали 10:15. Десять. Пятнадцать. — Твою ж... — выдохнул он и, спотыкаясь о собственные ноги, побежал к двери. На пороге стояла Харин. Она была в своём обычном безупречном образе: светлый плащ, волосы уложены, в руках большая сумка и органайзер с документами. Идеальная, собранная, готовая к бою, она смотрела на него с выражением, которое невозможно было прочитать однозначно: смесь неверия, раздражения. — Ты... — начала она и замолчала. Хёнджин стоял перед ней, осознавая каждую деталь своего внешнего вида с запоздалым, обжигающим стыдом. Длинноватые волосы торчали в разные стороны, спутанные после сна и, кажется, с вкраплениями засохшей синей краски. Лицо было припухшим, со следами подушки, с отпечатком чего-то, похожего на собственную ладонь, на щеке виднелся развод голубого. Выглядело это настолько невинно и по-детски, что даже странно, что обычно на сцене или в зале он был воплощением хищной грации, а сейчас казался мальчишкой, которого только что разбудили после долгой ночи. На нём были широкие пижамные штаны в мелкую клетку и огромная, явно не по размеру, серая футболка с выцветшим принтом какой-то старой группы. Футболка сползла с плеча, открывая ключицу. Позади него, в студии, царил хаос. Тюбики с краской валялись на полу, палитры засохли, три свежих холста стояли в центре комнаты, привлекая внимание яркими, кричащими цветами. Везде были следы ночного творческого урагана. — Я... — попытался он что-то сказать, но голос сел. Харин перевела взгляд с его лица на комнату за его спиной, потом снова на него. Её бровь медленно, очень медленно, поползла вверх. — Хван, — произнесла она тем тоном, которым обычно открывают сложные переговоры. — У нас была договорённость. Десять утра. Я приехала наводить порядок для съёмок. А ты... — она обвела рукой его фигуру, — ты выглядишь как часть этого беспорядка. — Я рисовал, — выпалил он, чувствуя себя идиотом. — Ночью. Музыка... новая пластинка... я не заметил, как... Она молчала, и каждая секунда этого молчания была пыткой. Потом, не говоря ни слова, она шагнула внутрь, обходя его по дуге, как опасный экспонат, и остановилась посреди комнаты, оглядывая поле боя. Хёнджин закрыл дверь и прислонился к ней спиной, наблюдая, как она изучает его мир. Его настоящий, непричёсанный, дикий мир, в который он её не звал и который сейчас предстал перед ней во всей своей неприглядной красе. — Ты рисовал, — повторила она, подходя к холстам. Её голос изменился. Куда-то ушла привычная колючесть. — Это... это всё сегодня ночью? — Да. Она смотрела на холсты долго. Очень долго. Хёнджин видел её профиль, освещённый утренним солнцем, видел, как движутся её глаза, изучая мазки, цвета, композицию. — Здесь больно, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Здесь... очень много боли. Он не нашёлся, что ответить. Девушка обернулась. В её тёмных глазах больше не было раздражения. Там было что-то новое, сложное, что он не умел прочитать. — Ладно, — сказала она, наконец, глубоко вздохнув. — Иди в душ. Я пока... осмотрюсь. И, Хван. — Что? — Кофе свари потом, как выйдешь. Крепкий. И себе, и мне. У нас много работы. Хёнджин нырнул в ванную и прислонился спиной к закрытой двери, выдыхая. Сердце колотилось где-то в горле. Какого чёрта? Она просто пришла, увидела его в дурацком виде, теперь бродит по его студии, разглядывает его картины, его жизнь. Это было неприятное, вынужденное вторжение. Он включил воду, и горячие струи обожгли кожу, смывая остатки ночного безумства и краску с рук. Мысли скакали хаотично, как блохи. Что она там рассматривает? Найдёт мои старые фотографии? Увидит тот набросок, который я сделал после нашего первого серьёзного спора на совещании? Господи, там же в углу валяется блокнот с... Он представил, как Харин натыкается на какой-нибудь его личный, не предназначенный для чужих глаз рисунок, и ему стало физически жарко, несмотря на воду. Надо скорее выходить и контролировать ситуацию в своём же доме. Он закрутил кран и тут же осознал катастрофу. Полотенце висело на крючке снаружи, а чистая одежда осталась в шкафу в спальне. — Чёрт, — выдохнул он, прижимаясь лбом к холодному кафелю. — Чёрт, чёрт, чёрт. Стоять голым в ванной, пока твоя вынужденная «девушка» бродит по студии. Идеальное продолжение утра. — Харин, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но получилось скорее жалобно. — Что, Хван? — донёсся раздражённый голос откуда-то из глубины студии. — Я тут это... забыл полотенце. И одежду чистую... так торопился... Тишина. Потом тяжёлый вздох, полный такого вселенского страдания, будто она только что узнала о конце света. — Очень хочется тебе съязвить, но мозги тебе этим не прибавятся, — донеслось наконец. — Где взять полотенце и одежду? — Полотенце на крючке у двери, а одежда... в шкафу. В спальне. Там дверь направо от входа. Просто открой и возьми что-нибудь... ну, футболку, штаны... пожалуйста. Послышались шаги. Шорох. Потом её голос, уже ближе, но с оттенком лёгкой паники: — Хван, у тебя тут... это... творческий беспорядок или склад несортированных вещей? Я тут ногу сломать могу. — В шкафу только чистое, не бойся! — крикнул он, чувствуя, как уши горят. — И давай скорее, пожалуйста, я замёрз. Шаги удалились, потом вернулись. Дверь ванной приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель просунулась тонкая женская рука с зажатым в ней полотенцем. Рука была напряжена, пальцы сжимали ткань так, будто это была граната. — Держи, — сказала она, и голос звучал натянуто. Хёнджин схватил полотенце и замер. — А... остальное? — Что «остальное»? — Одежда. Рука исчезла, дверь дёрнулась, будто она собиралась её захлопнуть. — Я что, буду ещё в трусах твоих копаться? Обернёшься полотенцем, выйдешь и возьмёшь себе одежду сам. Не буду я на тебя смотреть. — Но мне неловко! — выпалил он, чувствуя себя школьником, застрявшим в раздевалке после физкультуры. — Боже, ты как маленький ребёнок, Хван! — её голос стал громче, пробиваясь сквозь дверь. — Ты же был искусителем женских сердец на сцене! Что случилось? Стеснительность внезапно напала? — Так я не на сцене, — огрызнулся он, заматывая полотенце вокруг бёдер. — И в моей квартире девушка, с которой нас не связывают романтические отношения. Далёкая коллега, можно сказать. Из-за двери донёсся смешок. Короткий, но не злой. — Ох, Танака вместе с Миён бы поспорили с тобой, — хохотнула она, и в этом звуке впервые за утро не было раздражения. Хёнджин выдохнул, позволив себе расслабиться на секунду. Она права, это было даже немножко смешно. Вся ситуация — это чистейший абсурд. Он дёрнул дверь и выскочил наружу, придерживая полотенце одной рукой. В коридоре было пусто. Он быстро прошмыгнул в спальню, чувствуя спиной её взгляд, она стояла у окна, демонстративно отвернувшись, но в стекле отражался её профиль. Он схватил первое, что попалось под руку, свободные домашние штаны и чёрную майку, и уже собирался нырнуть обратно в ванную, когда понял, что она смотрит на него в отражении. Хёнджин замер на секунду, поражённый этим взглядом. Харин стояла к нему спиной, но стекло выдавало её безжалостно. Она смотрела на него мокрого, с каплями воды на плечах, с полотенцем, едва прикрывающим бёдра, на рельеф мышц, перекатывающихся под влажной, бархатной кожей. В её тёмных глазах застыло что-то... он не мог прочитать это выражение, но от чего по спине побежали мурашки, не связанные с холодом. Он мог бы сделать вид, что не заметил. Мог бы скользнуть обратно в ванную и сделать всё «прилично». Но вместо этого, повинуясь какому-то внутреннему, тёмному импульсу, он усмехнулся. — Что, Ким, — сказал он негромко, но так, чтобы она слышала, — никогда не видела обнажённого мужчины? Даже на картинах? Её плечи дёрнулись. Она резко отвернулась от окна, теперь уже по-настоящему, и уставилась в противоположную стену с таким видом, будто та содержала все ответы на вопросы мироздания. — Иди одевайся, Хван, — бросила она, и в её голосе снова звенела сталь, но где-то на периферии, едва заметно, дрожала трещина. — У нас работа. Он усмехнулся уже шире и скрылся в ванной, захлопнув дверь. Прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Что это было? Зачем я это сделал? Она его коллега, вынужденный партнёр по лжи. Не девушка, которую стоит провоцировать, но этот взгляд в отражении... Хёнджин вышел из ванной уже одетый, свежий, с чуть влажными волосами, которые он кое-как пригладил рукой. Чёрная майка облегала торс, домашние штаны сидели свободно, но всё равно сидели хорошо, он знал за собой эту способность выглядеть прилично даже в том, в чём собирался спать. Харин вновь стояла у окна, спиной к нему, делая вид, что очень занята изучением вида на город. Но кончики её ушей, которые она не могла спрятать за идеальной укладкой, горели лёгким, едва заметным румянцем. Парень заметил и еле сдержался, чтобы снова не отпустить какую-нибудь колкость. — Не дразни её, — приказал он себе. — Работа и только работа. Хёнджин прошёл на кухню, которая была скорее частью студии, чем отдельным помещением, барная стойка, отделяющая зону готовки от основного пространства, и пара высоких стульев у неё. Молча включил кофемашину, достал две кружки. Не те, с отбитыми ручками, пришлось признать, что она была права в его неопрятности, и залезть в шкаф за нормальными, которые он купил когда-то в приступе надежды на взрослую жизнь. Кофе сварился быстро. Парень поставил перед ней чашку с чёрным, без сахара, как она просила в первый раз. Она взяла её, не оборачиваясь, и только тогда, когда он уже устроился на соседнем стуле, Харин наконец села рядом. Они пили кофе молча, глядя на город за панорамным окном. И город, как назло, был прекрасен. Солнце заливало студию тёплым, золотистым светом, пылинки танцевали в лучах, небо очистилось от вчерашних туч и сияло пронзительной, прозрачной синью. День обещал быть тёплым, редкий подарок для этого времени года. Где-то там, внизу, люди радовались солнцу, влюблённые гуляли по набережной, дети бегали по лужам, а здесь, в студии, висело напряжение, которое можно было резать ножом. Хёнджин сделал глоток, чувствуя, как горечь растекается по языку. Он почти расслабился, позволив солнечному теплу и тишине сделать своё дело. — Хван, — раздался её голос, разрушая идиллию, — может, начнёшь убирать свой беспорядок? А там я уже внесу коррективы, чтобы создать видимость, что мы живём вместе. Ну, или хотя бы что я частенько остаюсь ночевать у тебя. Он допил кофе и поставил чашку на стойку с глухим стуком. — Может, сначала начнёшь называть меня по имени, а не по фамилии? — изогнул бровь он. Харин даже не повернула голову. Она продолжала смотреть в окно, отпивая кофе мелкими, аккуратными глотками, с видом королевы, которую не касаются такие мелочи. — У нас много работы, — сказала она ровно, проигнорировав его вопрос. Хёнджин хмыкнул, но спорить не стал. Он быстро допил остатки кофе, сполоснул кружку и, засучив рукава, направился в эпицентр хаоса. Первые полчаса прошли в молчаливом сосуществовании. Он собирал разбросанные тюбики с краской, сортировал кисти, вытирал пятна с пола. Харин сидела за барной стойкой со своим планшетом, делала какие-то пометки, изредка поднимала голову и бросала короткие указания: — Это не выкидывай, можно обыграть как творческий процесс. — Стул подвинь ближе к окну, там будет хороший свет для кадра. — Книги сложи не стопкой, а веером, так эстетичнее. Он подчинялся, скрепя сердцем, но молча. В конце концов, она была профи в своём деле и если её видение помогало создать нужную картинку для Танаки, он был готов терпеть. Всё равно после ухода всех непрошенных гостей всё вернёт на свои места. Но молчание становилось всё более тягостным. Солнце за окном смеялось, город жил своей жизнью, а они двое в этой студии, два чужих человека, вынужденных играть в дом, которого у них не было, и этот контраст между внешним теплом и внутренним холодом начинал действовать на нервы. Хёнджин остановился посреди комнаты, держа в руках охапку старых набросков, и посмотрел на неё. Харин сидела, поджав под себя ноги, всё в той же позе, с планшетом на коленях, но её взгляд был устремлён не в экран, а в окно. На её лице, в этом редком моменте, когда она не контролировала себя, промелькнуло что-то... усталое? Грустное? Он хотел спросить. Хотел снова попытаться нащупать ту самую человеческую почву, о которой думал прошлой ночью, но вовремя остановился. Только работа. Ничего личного. — Куда это деть? — спросил он, помахав набросками. Она моргнула, возвращаясь в реальность, и её лицо снова стало непроницаемым. — Положи на тот стеллаж. Разберём потом, что подходит для съёмок. Он послушался. Атмосфера в студии оставалась напряжённой, но теперь в ней появилось что-то ещё. Какая-то новая нота, которую он не мог определить, не похожая на враждебность или холод. Просто... ожидание? Неловкость от того, что они слишком близко и слишком далеко одновременно. — Мы как два магнита одинаковым полюсом, — подумал он, раскладывая краски по полкам. — Отталкиваемся, но вынуждены быть рядом. Хорошо, что это временно. Когда Хёнджин наконец закончил уборку, студия выглядела почти прилично. Краски были расставлены по полкам, кисти вымыты и воткнуты в банки ручками вверх, пол сиял чистотой, а на стеллажах воцарился относительный порядок. Он даже заправил кровать, что случалось с ним примерно раз в полгода. — Принимай работу, — устало бросил он, вытирая руки о тряпку. Харин поднялась со своего места у окна, окинула пространство профессиональным взглядом и удовлетворённо кивнула. А потом сделала то, от чего у Хёнджина внутри всё сжалось. Она подошла к своей сумке и начала доставать вещи с таким видом, будто имела на это полное право. Первыми появились очки. Тонкая металлическая оправа, стёкла с едва заметным просветляющим покрытием. Хёнджин удивлённо моргнул. За три с лишним года совместной работы он ни разу не видел её в очках. Она всегда была в линзах, идеальная, собранная, не допускающая слабостей, а тут... эти очки делали её странно... человечной? Уязвимой? — Ты носишь очки? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Она бросила на него короткий взгляд, надевая их на нос, и в этом жесте было что-то почти вызовное. — Зрение минус три. Сюрприз. Но в линзах удобнее для работы. Он хотел спросить, почему она никогда не появлялась в них в офисе, но вопрос застрял в горле. Он и так слишком много себе позволял сегодня утром. Дальше — больше. Из сумки появилась небольшая косметичка, расчёска, крем для рук, блокнот в кожаном переплёте, несколько гелевых ручек, маленькая вазочка, зачем-то пара книг, плед... ПЛЕД. Пушистый, серый, мягкий. Хёнджин смотрел на это вторжение с чувством человека, на территорию которого заходит чужеземная армия, размещаясь со всем комфортом. — Это ещё зачем? — спросил он, указывая на плед. — Для уюта, — ответила она таким тоном, будто это было очевидно. — Если я буду здесь появляться, должны быть следы моего присутствия. Плед на диване, моя косметика в ванной, мои книги на полке. Танака не дурак, его команда тоже, они заметят детали. — Мои книги на полке, — эхом повторил он, наблюдая, как она решительно сдвигает его томики по искусству, чтобы поставить рядом свои — какие-то романы, судя по корешкам, и пару профессиональных изданий по визуальному мерчандайзингу. — А ничего, что это моя полка? — Была твоя, а теперь наша. Для внешнего мира, — поправила она, не оборачиваясь. Она прошла в ванную, парень слышал, как открывается и закрывается шкафчик, и вернулась с пустыми руками. Значит, косметика уже оккупировала его полку. — Там же мои вещи, — слабо запротестовал он. — Они никуда не делись. Я просто освободила одну полочку. Тебе же не жалко? Жалко. Ему было жалко, но не полочки, а просто сам факт, что её запах теперь смешается с запахом его шампуня, её крем будет стоять рядом с его бритвой, а её плед будет лежать на его диване. Его территория переставала быть только его. — Ты чего замер? — спросила она, выходя из ванной и замечая его окаменевшую позу. — Расслабься, это временно. До конца съёмок, потом всё заберу. — Ага, — выдавил он. — Временно. Она подошла к его рабочему столу, главному святая святых, где царил его собственный, выверенный годами беспорядок, который он только что с таким трудом привёл в относительный порядок. И положила рядом с его планшетом свой блокнот, как будто так и надо. — Здесь буду работать, — пояснила она. — Если я буду сидеть только за барной стойкой, это будет выглядеть странно. Нам нужно показать совместный творческий процесс. Поэтому я буду периодически подходить, смотреть твои эскизы, делать пометки. Для камеры это будет выглядеть естественно. Он смотрел на её блокнот, лежащий поверх его набросков, и чувствовал, как внутри поднимается глухая, иррациональная волна протеста. Это было неправильно и чужеродно. Это была она, вторгающаяся в самое интимное пространство его творчества. Но он промолчал, потому что она была права, ну и потому что выбора не было. Потому что Пак Миён ждала их ошибки, а Танака — аутентичности. — Всё? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты закончила оккупацию? Она оглядела комнату, удовлетворённая своей работой. Плед на диване лежал идеально небрежно, косметика была спрятана, но доступна, книги стояли рядышком, создавая иллюзию общих интересов. Даже её тапочки, он только сейчас заметил, стояли у входа рядом с его кроссовками. — Почти, — сказала она и, достав из сумки небольшой флакон, пшикнула в воздух. Знакомый запах холодного грейпфрута, сандала, и чего-то неуловимо женского поплыл по студии, оседая на вещах, смешиваясь с запахом красок и кофе. — Чтобы пахло мной, — пояснила она, пряча флакон обратно. — Это важно. Запах — самый сильный якорь памяти. Когда съёмочная группа придёт, они должны почувствовать, что здесь живёт женщина. Хёнджин стоял посреди своей студии, вдыхал её запах, смотрел на её вещи на своих полках, на её плед на своём диване, на её блокнот на своём столе, и чувствовал себя захваченным на собственной территории. — Ты как? — спросила она, и в её голосе впервые за утро промелькнуло что-то похожее на... сочувствие? — Я понимаю, это тяжело. Мне тоже не в кайф, но у нас нет выбора. — Я в порядке. Работаем. — Он глубоко вздохнул. Харин кивнула и снова уткнулась в планшет, оставляя его наедине с этим новым, чужим, пахнущим ею миром, в который превратилась его студия. Вечером, когда Харин уже собиралась уходить, у двери произошёл странный разговор. Она остановилась, держась за ручку, и обернулась. — Дашь ключи? — Чего? — Хёнджин замер с чашкой в руке, не веря своим ушам. — Хёнджин. — Она произнесла его имя без пафоса, без язвительности впервые за день. — Ключи. Настоящей девушке ты бы доверил ключи от студии, если бы она частенько ночевала у тебя. Он смотрел на неё и пытался переварить эту мысль. Ключи. От его студии. Ей. — У меня такой ситуации не было, — ответил он медленно. — Мы встречались чаще на нейтральной территории. Не люблю, когда у меня дома кто-то. Она внимательно посмотрела на него, и в её взгляде не было привычного холода. — Тяжко тебе, наверное. — По жизни или сейчас? — хмыкнул он, но в его усмешке не было веселья. Он прошёл к ящику в прихожей, достал запасные ключи и протянул ей. — Но только не приходи, пожалуйста, без договорённости, — добавил он тихо. — Всё-таки хотя бы в своём доме хочется чувствовать себя в безопасности. Харин кивнула, пряча ключи в карман плаща. — Договорились. До съёмок. И ушла, оставив его одного в студии, которая теперь пахла ею и хранила следы её присутствия на каждой полке. День съёмок наступил слишком быстро. Хёнджин планировал встать пораньше, привести себя в порядок, подготовиться морально к вторжению целой съёмочной группы в его святая святых. Но планы снова рухнули, накануне он до поздней ночи работал над эскизами, правил детали, спорил сам с собой, и в итоге уснул прямо на диване, даже не добравшись до кровати, поэтому, когда дверь студии тихо щёлкнула, впуская кого-то внутрь, он даже не пошевелился. Слишком глубокий сон, слишком уставшее тело. Харин замерла на пороге. Свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя полосатые тени на полу. В студии было тихо, только лёгкое гудение холодильника нарушало тишину и на диване, укрытый её пледом спал Хёнджин. Он лежал на спине, раскинув руки, и плед сполз так, что открывал торс. Грудь, плечи, ключицы — всё это было на виду. Идеальная, почти скульптурная линия мышц, расслабленных во сне. Длинные волосы разметались по подушке, закрывая часть лица, делая его моложе, беззащитнее. Харин сглотнула. — Только бы он был в штанах, — пронеслось в голове, но проверять она не рискнула. Просто стояла, не зная, что делать дальше. Первая мысль была уйти. Выйти за дверь, спуститься вниз, позвонить ему, сделать вид, что она только подъезжает. Это было бы тактично, правильно и безопасно. Но она осталась. Девушка тихо подошла ближе, стараясь не шуметь, и присела на корточки перед диваном. Сложила руки на коленях, положила на них подбородок и просто смотрела на него. На этого странного, противоречивого, невыносимого человека, который спал сейчас, укрывшись её пледом, в её запахе, в её присутствии, сам того не зная. — Хёнджин, — позвала она тихо. Он не шелохнулся. — Хёнджин, — чуть громче. Ресницы дрогнули. Потом ещё раз. И наконец он открыл глаза. Первое, что парень увидел после пробуждения, было её лицо, которое оказалось совсем близко. Серьёзное, с тёмными глазами, в которых сегодня не было ни колючести, ни раздражения. Просто девушка, склонившаяся над ним в утреннем полумраке. — Уфф, — выдохнул он, морщась и зажмуриваясь обратно. — Это не доброе утро. Нафига так рано? — Мы договаривались, — напомнила она, не меняя позы. — Вставай. Он простонал что-то нечленораздельное, потянулся всем телом, и плед сполз окончательно, открывая теперь уже и пресс. Харин отвела взгляд — слишком поздно, уже увидела. — И вообще, — сказала она, пытаясь вернуть контроль над голосом, — почему ты уснул тут? И ещё укрылся моим пледом? Ты хоть там не голый? Он замер, оценивая своё положение. Потом лениво, с кошачьей грацией, потянулся снова, и в его глазах мелькнул знакомый, опасный огонёк. — А что, боишься? — протянул он с хрипотцой со сна. Она закатила глаза так выразительно, что это могло бы стать олимпийским видом спорта, и резко поднялась. — Кофе будешь? — бросила она через плечо, направляясь к кухонной зоне. — Буду, — донеслось с дивана. Харин деловито включила кофемашину, достала две кружки. Когда она обернулась, Хёнджин уже сидел за барной стойкой, сонный, взлохмаченный, в одних лишь свободных шортах. Торс так и остался голым. Он смотрел на неё с таким видом, будто она была обязана подать ему завтрак в постель. Она поставила перед ним пустую кружку, села напротив со своей, сделав глоток. Он вопросительно посмотрел на неё, потом на пустую кружку, потом снова на неё. — Я тебе не домработница, — спокойно пояснила она. — Сам нальёшь себе. Он цокнул языком, но встал и, демонстративно медленно, налил себе кофе. Вернулся на место, отпил и посмотрел на неё с лёгкой, почти довольной усмешкой. — Вот это у тебя манеры, — протянул он. — Сделаю тебе так же в следующий раз. — Договорились, — парировала она невозмутимо. — Буду ждать с нетерпением. За окном разгоралось утро. Солнце уже вовсю заливало студию, обещая тёплый день. А они сидели друг напротив друга, пили кофе, и в этом молчании не было прежней тяжести. Было что-то другое. Что-то, что оба отказывались называть вслух. - Скоро уже придет съемочная группа. Мы готовы? – неуверенно спросил Хенджин. - Конечно готовы. Сто раз уже всё обсудили. И правда, совсем скоро на пороге появился Джэсок, Миён и съёмочная группа. Дверь распахнулась, и в студию ворвался шум, суета, запах кофе из термокружек и профессиональный гул голосов. — Опа, а у вас тут уютно! — воскликнул Джэсок, оглядывая пространство. — Хван-сонсэнним, вы молодец, так подготовились. Прям чувствуется творческая атмосфера. Хёнджин, уже успевший накинуть футболку, стоял у окна с чашкой кофе, изображая расслабленность. Харин была рядом, такая идеальная, собранная, с лёгкой, «домашней» укладкой, которую она создавала утром. Стилистка закружилась вокруг них, заставляя переодеться, поправляя воротники, приглаживая несуществующие складки, щёлкая расчёской. Кто-то выставлял свет, кто-то раскладывал кабели, кто-то спорил о ракурсах. Обычный предсъёмочный хаос. Но Пак Миён не суетилась. Она стояла в стороне, сложив руки на груди, и с особым, почти профессиональным интересом оглядывала квартиру. Её взгляд скользил по полкам, по стенам, по углам, как у сыщика, выискивающего несостыковки. Хёнджин наблюдал за ней краем глаза и впервые за всё время был искренне рад, что Харин притащила столько своих вещей. Плед на диване, косметика в ванной, книги на полке, сейчас это была их броня. Миён подошла к стеллажу, провела пальцем по корешкам. — Интересно, — произнесла она с лёгкой, почти невинной улыбкой, обращаясь в воздух, но так, чтобы все слышали. — У вас такие... разные книги. Сборник лекций по искусству и какой-то женский роман. Это вы вместе выбираете? Хёнджин напрягся, но Харин ответила мгновенно, даже не повернув головы. Она поправляла что-то на столе, но голос звучал спокойно, с лёгкой, чуть снисходительной ноткой. — Потому что одна моя, а другая — Хёнджина. Мы же не обязаны иметь одинаковые интересы, правда? — Она наконец обернулась и посмотрела на Миён с той самой, ледяной вежливостью. — Более того, именно сталкиваясь этими разными сторонами, у нас и рождается то самое, за чем вы все сюда пришли. Иначе мы были бы просто двумя одинаковыми людьми, которым нечего дать друг другу. Миён на секунду замерла. Её улыбка дрогнула, но она быстро взяла себя в руки. — О, я просто спросила, — пожала она плечами. — Ничего такого. Так и скажете на интервью. Красиво вышло. Но она не отступила, взгляд снова заскользил по комнате, выискивая новую мишень. — Харин, — сказала она с той же сладкой интонацией, — а вы тут постоянно живёте? Что-то вещей маловато для постоянного проживания... Это звучало как упрёк. Хёнджин почувствовал, как в груди закипает раздражение, но Харин опередила его. — Нет, у меня есть своя квартира, — ответила она ровно. — Но мы с Хёнджином частенько проводим время здесь, у него. Поэтому тут есть немного моих вещей, но далеко не всё. — Конечно, конечно, я просто уточнила. Для контекста. Но это было только начало. Следующие полчаса превратились в теннисный матч, где мячиком были колкие, подозревающие фразочки. Миён атаковала: — Ой, а у вас даже зубные щётки вместе стоят? Мило. А почему разных цветов? — Вкусы, Пак-сам. Вы же не предлагаете нам краситься в одинаковый цвет волос? — А это фото? Вы вместе где-то путешествовали? — Мы больше работаем, госпожа Пак. Не все измеряют отношения количеством совместных селфи. — Хёнджин, а ты где обычно спишь, когда Харин здесь? На диване или в кровати? — В кровати, — ответил он, включаясь в игру и позволяя себе лёгкую, интимную улыбку в сторону Харин. — Но диван тоже хороший, для разнообразия. Харин поймала его взгляд и в ответ улыбнулась той самой, вымученно-нежной улыбкой, которую они отрепетировали, но в её глазах мелькнула искорка благодарности. Он играл хорошо, они оба играли хорошо. Миён не сдавалась. Она подошла к холодильнику и, как бы невзначай, заглянула внутрь, когда кто-то из осветителей попросил воды. — О, а тут по-серьёзному, — прокомментировала она. — Овощи, фрукты, даже йогурты какие-то... Это вы вместе закупаетесь? — Нет, это я, — ответила Харин, подходя ближе и закрывая дверцу холодильника с лёгким, но отчётливым щелчком. — Хёнджин, если его не контролировать, будет питаться одними раменами и кофе. Приходится следить. Она бросила на него взгляд, полный притворной укоризны. Он в ответ картинно закатил глаза, но внутри почувствовал странное, тёплое удовлетворение. Они работали как единый механизм. Слаженно, чётко, без заминок. Джэсок, наблюдавший за этой перепалкой со стороны, довольно потирал руки. — Какая химия! — воскликнул он. — Госпожа Пак, вы видите? Спорят, подкалывают друг друга, но видно, что за этим стоит. Танака будет в восторге! Это то, что он и хотел видеть! Миён выдавила улыбку, но Хёнджин видел, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих планшет. Она проигрывала этот раунд, и проигрывала красиво. — Да, — процедила она сквозь зубы. — Очень... аутентично. Когда съёмочная группа наконец отвлеклась на подготовку кадра, Хёнджин поймал взгляд Харин. В нём не было торжества, только усталость и странное, почти незаметное облегчение. Они выдержали хотя бы первый раунд. — Не расслабляйся, — одними губами прошептала она, проходя мимо. — Это только начало. Он кивнул. Впереди был целый съёмочный день. И Пак Миён не собиралась сдаваться так легко. — А, вот и наш вдохновитель! — Джэсок всплеснул руками, когда в квартиру Хёнджина вошёл Кейто Танака. Легендарный хореограф выглядел привычно, ка и тогда в ресторане: седые, коротко стриженые волосы, пронзительный взгляд, элегантное, но простое тёмное пальто, которое он тут же снял и передал помощнику. Он двигался с той особенной, текучей грацией, которая не исчезает с годами, если человек посвятил жизнь танцу. — Здравствуйте, здравствуйте, — Танака-сан обменялся поклонами с каждым, задержав взгляд на Хёнджине и Харин чуть дольше, чем на остальных. В его глазах светилось искреннее, тёплое любопытство. — Рад наконец увидеть вашу легендарную пару в естественной среде. — Мы тоже рады, Танака-сан, — Харин склонила голову в идеальном поклоне. — Спасибо, что уделяете время. — О, для такого проекта я всегда найду время, — улыбнулся он. — Начинаем? Съёмочная группа засуетилась, выставляя последние настройки. Режиссёр объяснил общий план: они снимают «рабочий процесс», пару за обсуждением концепции, естественные взаимодействия, минимум постановки, максимум жизни. — Просто делайте то, что делаете обычно, — напутствовал он. — Мы будем ловить моменты. Не смотрите в камеру, не играйте. Просто будьте собой. Хёнджин и Харин переглянулись. Быть собой. Если бы они только могли себе это позволить. Они устроились за рабочим столом, заваленном эскизами, образцами тканей и распечатками. Танака-сан сел напротив, с интересом разглядывая разложенные материалы. — Итак, — начал он, — рассказывайте. Что вы придумали для моих танцоров? И началось. Хёнджин взял инициативу в свои руки. Он разложил перед Танакой основные эскизы, объясняя концепцию «разрыва» и «полёта», показывая, как ткани будут работать в движении, как цвет будет взаимодействовать со светом. Говорил он страстно, увлечённо, жестикулируя, и в какой-то момент поймал себя на том, что положил ладонь на руку Харин, просто чтобы подчеркнуть мысль. Она не отдёрнула руку, даже слегка повернула ладонь, позволяя их пальцам соприкоснуться. Но когда Харин включилась, дополняя его объяснения деталями о фактурах и практичности костюмов для длительных выступлений, их голоса звучали так слаженно, будто они репетировали это годами. Она поправляла его, когда он увлекался и уходил в слишком абстрактные описания. Он спорил, когда она предлагала слишком прагматичные, с его точки зрения, решения. — Здесь нужен именно такой разрез, иначе танцор не сможет сделать глубокий выпад, — настаивала она. — Если мы сделаем такой разрез, потеряется визуальный эффект крыла! — парировал он. — А если танцор порвёт костюм на сцене или упадёт, какой будет визуальный эффект? Танака наблюдал за их перепалкой с явным удовольствием, переводя взгляд с одного на другого. В какой-то момент Харин показывала свой эскиз, и Хёнджин, не в силах усидеть на месте, вскочил и встал у неё за спиной. Он опёрся руками о стол по обе стороны от неё, нависая сзади, почти касаясь грудью её спины, и ткнул пальцем в деталь на рисунке. — Вот здесь, — сказал он, и его голос прозвучал ниже обычного, прямо у её уха. — Если мы сместим линию кроя вот так, то сохраним и свободу движения, и визуальный эффект. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань блузки. Чувствовал запах её духов,, холодный грейпфрут с сандалом, который теперь навсегда въелся в его студию. Чувствовал, как она на мгновение замерла, а потом расслабилась, принимая правила игры. — Хм, — она склонила голову, изучая его правку. — Возможно, ты прав, но тогда придётся менять пропорцию здесь, — она указала на другой участок эскиза. — Справимся, — выдохнул он ей в макушку и отстранился, возвращаясь на своё место. Танака смотрел на них с выражением чистого, неподдельного счастья. — Это прекрасно, — сказал он, когда камера перестала жужжать, делая перерыв на смену ракурса. — Вы даже не представляете, как редко я вижу такое взаимопонимание в работе. Вы спорите, но не боретесь друг с другом, а дополняете. Это дорогого стоит. — А скажите, — продолжил он, откидываясь на спинку стула, — как вам удаётся совмещать работу и личную жизнь? В наше время молодёжь так стремится к карьере, что часто забывает о простых человеческих радостях. А вы... видно, что между вами есть страсть. И в работе, и в жизни. Хёнджин почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Страсть. Если бы Танака знал, какая это на самом деле страсть — страсть противостояния, борьбы, вынужденного сосуществования. — Мы стараемся не разделять, — ответила Харин, и её голос звучал удивительно мягко. — Наша работа — это часть нас. И наши отношения тоже. Они питают друг друга. Иногда сложно, конечно, — она бросила на Хёнджина быстрый, полный скрытого смысла взгляд, — но мы учимся. — Именно, — подхватил Хёнджин, чувствуя, что должен поддержать. — Когда рядом человек, который понимает твою одержимость работой, это... облегчает всё. Даже споры становятся частью общего дела. Танака удовлетворённо кивнул. — Вы счастливые люди. Такое единство — большая редкость. Я рад, что мой проект собрал именно вас. Он поднялся, давая знак, что разговор окончен, и направился к Джэсоку обсуждать детали. Как только он отошёл на достаточное расстояние, Хёнджин выдохнул и посмотрел на Харин. Она сидела, глядя прямо перед собой, и только лёгкое подрагивание пальцев выдавало напряжение. — Неплохо, — одними губами прошептал он. — Заткнись, — так же тихо ответила она. — Ещё полдня впереди. Но в уголках её рта, совсем чуть-чуть, дрогнуло что-то похожее на усмешку. Или ему показалось. Когда Танака отошёл к Джэсоку, а съёмочная группа перестраивала свет для следующего блока, Хёнджин вдруг почувствовал странную, почти детскую потребность в движении. В игре. В том, чтобы хоть как-то разрядить напряжение, которое копилось весь день. Он подошёл к стеллажу, где стояли образцы тканей, и взял в руки один из отрезов, тот самый, с электрик-синим, переливающимся на свету. Харин была рядом, обсуждая что-то с ассистентом. Он дождался, когда камера снова включится, и начал говорить. — Знаете, — обратился он к Танаке, который снова подошёл ближе, привлечённый его тоном, — всё это началось не с эскизов и не с технических заданий. Всё началось вот с этого. Он развернул ткань, показывая принт: абстрактные, текучие линии, переходящие в резкие, ломаные мазки. — Это мои картины. Серия, которую я написал за последние месяцы. Я слушал музыку, одну из новых пластинок, купленных в Европе, и просто рисовал то, что чувствовал, а потом понял: вот оно. То, что я хочу сказать этим проектом. Он говорил увлечённо, жестикулируя свободной рукой, объясняя, как музыка диктовала ритм мазков, как цвет рождался из эмоций, как каждая линия на ткани — это застывшее движение, танец, пойманный на грани между реальностью и воображением. — Я не силён в конструкции одежды, — признался он, и в его голосе не было ложной скромности, только честность. — Я могу придумать образ, цвет, фактуру. Но как сделать так, чтобы это можно было надеть на человека, чтобы это двигалось вместе с ним, не сковывало, не рвалось, не мешало — это уже не ко мне. Он повернулся к Харин, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Это всё она, — он кивнул в её сторону. — Харин и её команда. Они взяли мои безумные идеи, мои хаотичные картины и превратили их в реальность. В то, что можно сшить, надеть, выйти на сцену. Без неё это осталось бы просто красивыми картинками на стене. Он говорил и сам не замечал, как его рука легла ей на плечо. Как он придвинулся ближе, привлекая её к разговору, делая частью своего рассказа. А потом, окончательно войдя в роль, он просто положил голову ей на плечо. Она замерла на долю секунды. Он почувствовал микроскопическое напряжение, пробежавшее по её телу, но перед камерами, перед Танакой, перед Пак Миён, которая следила за каждым их движением, она не могла его оттолкнуть, и он это знал. — Только вместе у нас получилось то, что вы видите, — закончил он, и его голос прозвучал мягко, почти интимно, прямо у её уха. Он чувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань блузки. Чувствовал лёгкий, едва уловимый запах её духов, смешанный с чем-то личным. И тогда, повинуясь какому-то внутреннему, озорному импульсу, он чуть повернул голову и горячо выдохнул, медленно, прямо в открытый участок её шеи, туда, где пульсировала тонкая голубая жилка. Эффект превзошёл все ожидания. Он увидел это краем глаза — то, как по её коже побежали мурашки. Мелкие, отчётливые, не скрытые ничем. Её плечо дёрнулось в микроскопическом спазме, который она тут же подавила усилием воли. Но было поздно, он заметил. Внутри него что-то довольно заурчало. Как у кота, который стащил сметану. Ему было забавно. Хаин всегда такая собранная, холодная, непроницаемая,  на секунду потеряла контроль из-за него, из-за простого дыхания на шею. — Скучно, — объяснил он себе. — Надо же как-то развлекаться в этом аду притворства. Просто игра и ничего личного. Но руку с её плеча он не убрал, и голову тоже. Так и стоял, уткнувшись носом в её плечо, пока режиссёр не скомандовал смену кадра. Когда они наконец отстранились друг от друга, Харин бросила на него быстрый взгляд. В нём не было злости. Только предупреждение и тень того самого смятения, которое он видел утром, когда она смотрела на него в отражении окна. — Хорошо сыграно, — одними губами прошептала она, проходя мимо к столу за новыми образцами. Он усмехнулся ей в спину, наблюдая, какая она прямая, собранная, идеальная. Но он знал, что под этой бронёй, на шее, всё ещё горит след от его дыхания. И мурашки, которые она не могла контролировать. — Интересно, — подумал он, — а что ещё она не может контролировать? Мысль была опасной. Он отогнал её и вернулся к работе, но в глубине души, там, где он не любил копаться, поселилось маленькое, тёплое, довольно-таки самодовольное чувство. Он достал её. Хоть на секунду и это было чертовски приятно. Съёмочный день подходил к концу. Осветители выключали оборудование, операторы перебирали отснятый материал, ассистенты суетились с бумагами. В студии Хенджина царил тот особый, усталый хаос, который бывает только после долгой и, кажется, удачной работы. Джэсок подошёл к Хёнджину и Харин, довольно потирая руки. — Ребята, вы сегодня просто космос! Танака в полном восторге. Завтра продолжаем, но смена будет полегче. Больше упор на атмосферу, на ваши отношения, на то, как это пространство повлияло на ход работы. — Он оглядел студию. — Слушайте, может, оставим всю технику здесь? Чтобы завтра с утра не раскладываться заново. Вы же не против? Хёнджин переглянулся с Харин. В её взгляде мелькнуло то же, что он чувствовал сам, лёгкое беспокойство от того, что чужие вещи останутся в его личном пространстве на ночь, но отказать было нельзя. — Без проблем, — ответил он за двоих. — Место есть. — Отлично! — Джэсок уже махал кому-то из осветителей, отдавая распоряжения. Съёмочная группа начала потихоньку собираться. Кто-то прощался, кто-то уже тащил куртки к выходу. И тут, как всегда не вовремя, появилась Пак Миён. Она подошла к ним с той самой сладкой, приторной улыбкой, от которой у Хёнджина каждый раз сводило скулы. — Эх, везёт тебе, Харин, — протянула она, останавливаясь рядом. — Остаёшься тут ночевать. И завтра проснёшься сразу на рабочей площадке. А нам всем ехать по домам, через весь город тащиться. — Она сделала паузу, и в её глазах мелькнул знакомый, охотничий блеск. — Ты же остаёшься у своего парня сегодня? Хёнджин почувствовал, как внутри закипает раздражение. Это был не просто вопрос, это была проверка, ловушка на ровном месте. — Госпожа Пак, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — это уже слишком личный вопрос, вам не кажется? Но Харин вдруг положила руку ему на предплечье, останавливая. И улыбнулась отрепетированной нежной улыбкой, от которой у него самого иногда мурашки бежали. — Конечно, — ответила она спокойно. — До моей квартиры действительно далековато, это самый логичный вариант. Зачем тратить время на дорогу, если можно остаться здесь? — А где твоя квартира? — спросила Миён как бы между делом, с невинным любопытством. Харин назвала адрес, где Хёнджин был только недавно. Район был действительно неблизкий, на другом конце города. — Ой, и правда далеко, — пропела Миён. — Ну, тогда не проспите завтра с утра! — Она хитро подмигнула, и в этом подмигивании было столько яда, что хоть ложкой черпай. Харин ответила ей такой же сладкой улыбкой. Миён развернулась и упорхнула к выходу, цокая каблуками. Когда дверь за последними сотрудниками закрылась, в студии воцарилась непривычная тишина. Хёнджин подошёл к панорамному окну и машинально посмотрел вниз, на парковку перед домом. Сотрудники расходились по машинам, кто-то уже выруливал на дорогу, фары вспыхивали в сгущающихся сумерках. И тут он заметил чёрный седан, принадлежавший Пак Миён, стоял на месте. Она сидела внутри, не включая двигатель. Просто сидела и смотрела на подъезд. — Харин, — позвал он негромко. — Подойди. Она встала рядом, и они оба уставились вниз. Миён не двигалась. Её машина была припаркована так, чтобы видеть вход в дом, но оставаться незаметной со стороны. — Она серьёзно? — выдохнула Харин, и в её голосе послышалось нечто среднее между изумлением и восхищением наглостью. — Она решила проследить, останусь я или нет? — Похоже на то, — Хёнджин отошёл от окна и пробурчал себе под нос: — Спасибо хоть, что она без бинокля. Харин хихикнула почти беззвучно, но вполне искренне. — Не удивлюсь, если всё-таки с биноклем, — пробормотала она и решительно задернула шторы, отрезая их от улицы. В студии стало темнее, уютнее, но и интимнее. Только они двое, запертые в одном пространстве под прицелом чужих глаз с улицы. Хёнджин подошёл к ней почти вплотную и, наклонившись к самому уху, прошептал: — А вдруг она жучков понаставила? Харин дёрнулась, отстраняясь, и посмотрела на него с насмешливым прищуром. — Ты каких фильмов-детективов пересмотрел? — фыркнула она. — Она же не секретный агент, а всего лишь хочет лишить нас работы. — Харин отошла к дивану, продолжая размышлять вслух: — Вот докажет, что мы притворяемся, доложит твоим родителям и Танаке. Убьёт сразу двух зайцев. Проект перейдёт ей, и ты в женихи достанешься. — Брр, — Хёнджин поморщился с отвращением, представив эту перспективу. — Спасибо, утешила. Он снова посмотрел в сторону окна, хотя шторы были задёрнуты. Мысль о том, что Миён сидит там, внизу, наблюдает, ждёт, была омерзительной. И вдруг, прежде чем он успел подумать, слова вылетели сами: — Может, тебе правда остаться сегодня у меня? Он сам не поверил, что это сказал. В ту же секунду пожалел, но сделанного не вернёшь. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие. Харин замерла. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло удивление, подозрение, может, тень того самого смятения, которое он видел утром. — А ты поспишь на диване? — спросила она наконец деловито. — Посплю. — Тогда ладно. — Она пожала плечами, будто речь шла о выборе такси. — Другого выхода всё равно нет. Если я сейчас уеду, Миён это увидит, и весь наш сегодняшний спектакль пойдёт прахом. Она уже направилась в ванную, прихватив свою сумку с вещами, но на полпути обернулась: — Я в душ. Только, пожалуйста, не стой под дверью и не подслушивай. — С чего бы мне... — начал он, но она уже скрылась, оставив его одного с гудящими мыслями. Хёнджин потряс головой, пытаясь прийти в себя, и направился на кухню. Нужно было чем-то занять руки. Ужин. Он приготовит ужин. Как взрослый человек, который пригласил... коллегу остаться на ночь. Чисто по работе. Доставка приехала через сорок минут. За это время Хёнджин успел трижды порезать пальцы (ничего серьёзного), сжечь тост (пришлось выкинуть) и в отчаянии заказать еду из любимого ресторана. Когда курьер позвонил в домофон, Харин уже вышла из душа в своих домашних штанах и футболке, с влажными волосами, пахнущая его шампунем. Этот запах на ней сбивал с толку ещё больше, чем её присутствие. Они молча поели за барной стойкой, глядя на зашторенные окна. Разговаривать не хотелось. Или не о чем было говорить, или всё, о чём можно было говорить, было слишком опасным. Поздно вечером Хёнджин постелил Харин в своей спальне. Отдельной, отгороженной от основной студии лёгкой перегородкой. Сам улёгся на диване, накрывшись серым пледом. Он долго ворочался, слушая тишину. В его собственной квартире было ещё одно, чужое дыхание. Ровное, спокойное, но чужое, оно доносилось из спальни и меняло всё. Воздух стал другим, как и пространство вокруг. Он лежал с открытыми глазами и думал о том, что она там, за стеной, тоже не спит. Харин действительно не спала. Она лежала на незнакомой кровати, вдыхала незнакомый запах, его запах, въевшийся в подушку, и чувствовала, как всё внутри протестует против этой близости. Новое место всегда выбивало её из колеи. А это место было особенно чужим. Они не видели друг друга в темноте, но оба знали, что ни один не спит и это знание висело между ними, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.