Глава 4.

Обычно их шаги по коридорам JYP были разрозненными и быстрыми. Два параллельных курса, сходящихся только в дверях конференц-зала. Но в это утро всё было иначе. Они шли рука об руку. Не просто касаясь кистями. Их пальцы были переплетены — плотно, почти до боли, как будто сцепились в смертельной схватке, которую со стороны можно было принять за нежность. Ладонь Харин была сухой и прохладной, её костяшки упирались в его суставы, передавая не тепло, а чистую, концентрированную волю. Каждый её палец лежал в промежутке между его пальцами с такой точностью, будто это было боевое построение. Хёнджин шёл, чувствуя, как каждый нерв в его руке огнём отзывается на это прикосновение. Оно не было приятным. Оно было необходимым. Как жгут, перетягивающий рану, чтобы не истек кровью. Он смотрел прямо перед собой, челюсть напряжена, но периферическим зрением видел, как сотрудники замирают на полшага, как в стеклянных стенах кабинетов мелькают повёрнутые головы. Шёпот, тихий, как шелест бумаги, плыл за ними следом. «Смотри... Хван-сонсэнним и Ким-сам... Они что... правда вместе?» Харин двигалась с той же безупречной, отстранённой грацией, но её плечо почти касалось его плеча. Её тёмный шёлк блуза контрастировал с серым рукавом его свитера. Они были двумя оттенками одного напряжения — тёмным и светлым, но одинаково неумолимыми. Накануне вечером, после того как Чанбин уехал, оставив его на пороге дома с чувством хрупкого равновесия, Хёнджин получил сообщение. От: Ким Харин Текст: Завтра. 8:45. Парковка у служебного входа. Не опаздывай. Будем входить вместе. И вот сейчас, ровно в 8:44, он стоял у её серебристого KIA, наблюдая, как она выходит из машины. Она была в полном боевом облачении: тёмно-синий блейзер, юбка-карандаш, белая блузка. Ничего лишнего. Её взгляд был лишён всяких эмоций, кроме сосредоточенности. — Ты помнишь план? — спросила она, не здороваясь. — Входим вместе. Не разрываем контакт в здании. — Он кивнул. — Не «не разрываем». Мы должны быть в контакте. Физически. — Она посмотрела на его руку, потом на свою, как хирург, оценивающий операционное поле. — Протяни руку. Он, чуть смутившись, протянул правую руку. Она без тени смущения взяла её, поправила положение, вплела свои пальцы между его пальцами и сжала. Её прикосновение было таким же холодным и точным, как он и ожидал. — Сильнее, — сказала девушка. — Так, чтобы это видели. Чтобы нико этого представления не пропустил. И теперь они шли по коридору к лифту, а от него к их крылу. Всякий раз, когда на пути встречался коллега, Харин слегка поворачивала голову к Хёнджину, делая вид, что слушает что-то, что он только что сказал. Профиль Харин был обращён к нему, создавая иллюзию близости. Парень, в свою очередь, слегка наклонялся к ней, как будто делясь секретом. Их сплетённые руки раскачивались в такт шагам. Они проходили мимо кухни, где всегда толпились стажёры. Шёпот стал громче. Хёнджин поймал взгляд одного из парней из Eclipse. Тот быстро отвел глаза, покраснев, но на его лице читался неподдельный интерес. — Им нравится спектакль, — тихо, только губами, прошептал Хёнджин, наклоняясь к её уху так, будто говорит что-то ласковое. — Пусть любуются, — так же тихо парировала она, и её губы растянулись в том самом, фальшиво-нежном подобии улыбки, которое она отрепетировала. — Главное, чтобы поверили. Поверить было сложно, особенно им самим. Каждый шаг был пыткой осознания. Он чувствовал каждый её сустав, каждый мускул на её руке, когда она меняла хватку. Она, должно быть, чувствовала то же самое: его шрамы от случайных порезов в мастерской, грубоватую кожу ладони, оставшуюся со времён бесконечных тренировок. Они несли на себе следы своих миров, и сейчас эти миры были вынужденно сцеплены, как шестерёнки в неисправном механизме. Их конечной целью были не двери в собственные кабинеты, а конференц-зал номер два. Где в 9:00 должно было начаться второе рабочее совещание по проекту «Феникс». Где их уже ждали Джэсок, пара дизайнеров, менеджер по логистике и, конечно, Пак Миён. Остановившись у тяжёлой двери, Харин на секунду ослабила хватку. Она посмотрела на него, и в её глазах, помимо воли, мелькнуло что-то вроде вопроса. «Готов?» Он ответил не кивком, а тем, что снова сжал её руку уже не по её указке, а по своей. Сильнее, как бы говоря: «Без вариантов». Затем она глубоко, почти неслышно, вздохнула, её лицо снова стало безупречно нейтральным, профессиональным. Она толкнула дверь свободной рукой. Все были уже на местах. Джэсок что-то оживлённо говорил, указывая на график на экране. Пак Миён сидела справа от него, делая заметки в планшете, её поза была воплощением делового спокойствия. Звук открывающейся двери заставил всех поднять головы. И наступила та самая, завораживающая тишина, когда все увидели их. Входящих вместе. Не просто в одно время. А соединённых. Их сплетённые руки висели между ними как живое, неоспоримое доказательство. Джэсок на миг потерял дар речи, его палец застыл в воздухе. Дизайнеры переглянулись. Менеджер по логистике прикрыл рот рукой. Пак Миён подняла глаза последней. Её взгляд скользнул по их лицам, затем опустился к их сцепленным рукам. На её устах играла всё та же вежливая, непроницаемая улыбка. Но в её глазах, тёмных и внимательных, что-то изменилось. Не удивление. Скорее… переоценка. Как будто она только что увидела, что фигуры на шахматной доске сделали ход, которого она не ожидала. Ход, который был одновременно и вызывающе очевидным, и психологически сложным. — А, наши звёздные партнёры! — наконец выдавил из себя Джэсок, пытаясь вернуть совещанию рабочий тон, но его голос звучал неестественно бодро. — Проходите, как раз начинаем. Харин кивнула, её лицо было спокойным. Она повела Хёнджина к двум свободным местам рядом, не напротив Миён, а сбоку, чтобы их сцепленные руки оказались скрыты от неё краем стола, но при этом их близость была очевидна всем. Когда они сели, их руки мягко опустились под столешницу, но связь не прервалась. Их пальцы всё так же были переплетены, теперь в пространстве, скрытом от глаз, но от этого не ставшем менее напряжённым. Под столом, в этой вынужденной темноте, их рукопожатие-объятие продолжалось. Пока Джэсок уточнял сроки, а Пак Миён вносила корректировки в расписание поставок из Японии, их соединённые руки были единственной реальностью, которая имела значение в этот момент. Непроницаемый щит и самая уязвимая точка одновременно. Хёнджин, стараясь сосредоточиться на цифрах на экране, машинально, почти неосознанно, начал водить большим пальцем по тыльной стороне её ладони. Медленно, ритмично, по едва уловимым выступам костяшек и тонкой сети вен. Это был не жест нежности, а скорее нервная привычка, способ сконцентрироваться, так он часто теребил край блокнота или ручку во время долгих совещаний. Просто сейчас вместо неодушевлённого предмета под его пальцем оказалась её кожа. Харин, углубившаяся в расчёт логистических маршрутов, сначала даже будто не почувствовала этого. Её мозг был занят оптимизацией, её профессиональная броня была на месте. Но постепенно это тёплое, настойчивое ощущение, повторяющееся движение начало просачиваться сквозь барьер концентрации. Сперва, как лёгкий дискомфорт, потом как отчётливый, почти физический щекотный сигнал, бегущий по нервам от кисти к локтю и выше. Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но её плечо, соприкасавшееся с его плечом, передало этот импульс. Она перевела на него испуганный, растерянный взгляд, полный немого вопроса и чего-то ещё, похожего на панику от этой неожиданной интимности. Их глаза встретились на долю секунды. Его, ещё не до конца осознавшие, что он делает, и её, широко раскрытые от внезапного вторжения в личное пространство, которое и так уже было грубо нарушено. Но она была Ким Харин. Её лицо, как по команде внутреннего цензора, через мгновение вновь стало бесстрастным и внимательным, будто она просто отвлеклась на секунду. Однако её глаза… глаза выдали её. В их тёмной глубине продолжало колыхаться то самое волнение: смесь недоумения, раздражения и смущённой уязвимости, которую она не смогла загнать обратно мгновенно. Хёнджин, наконец осознав свой жест и её реакцию, почувствовал, как по его щекам разливается жар, как у школьника. Неловкость, острая и беспощадная, сжала ему горло. Он слишком глубоко вошёл в роль? Перешёл невидимую черту в их и без того шатком договоре? Её испуганный взгляд был более красноречив, чем любое отвращение. Он резко, но стараясь не делать это слишком заметным, разъединил их пальцы. Контакт прервался с ощущением, будто он отдернул руку от горячей плиты. Освобождённая ладонь Харин на мгновение замерла в воздухе под столом, затем так же быстро опустилась ей на колено. Хёнджин, чтобы скрыть смущение и заполнить образовавшуюся пустоту, оперся подбородком на кулак этой же, теперь свободной, руки, сделав вид, что глубоко задумался над графиком на экране. Его другая рука потянулась за ручкой, чтобы делать заметки, хотя в них сейчас не было никакого смысла, в голове стоял белый шум. Обоим стало легче. Физически. Тяготившее, ставшее вдруг слишком личным, касание исчезло. Но в этой лёгкости была горькая примесь. Что-то изменилось. Какой-то негласный барьер был нечаянно, по глупости, нарушен. Их союз был вынужденным, но он имел чёткие, хоть и неозвученные, границы. И Хёнджин только что вслепую наткнулся на одну из них. Он бросил быстрый взгляд на Харин краем глаза. Она сидела идеально прямо, её профиль был обращён к докладчику, но он видел, как едва заметно подрагивает мышца на её скуле. Она стиснула зубы, кажется, от необходимости взять под контроль что-то внутри себя, что вырвалось наружу на мгновение и теперь требовало усилий, чтобы быть снова запертым. Пак Миён, сидевшая напротив, тихо что-то записывала. Но Хёнджину показалось, что уголок её рта на секунду дрогнул. Как будто она, с её звериным нюхом на фальшь, уловила эту микроскопическую бурю под спокойной поверхностью воды. И сделала для себя какую-то пометку в своей голове. Совещание казалось бесконечным. Сухие цифры, маркетинговые термины, споры о бюджетах: всё это пролетало мимо ушей Хёнджина. Он ловил себя на том, что смотрит в одну точку на стене, где солнечный зайчик от окна медленно ползёт по деревянной панели. Обычно он был тем, кто разжигал дискуссии, рвал шаблоны, вносил ту самую «вспышку», как с электриком синим. Но сегодня его страсть, его профессиональный огонь, казалось, были приглушены плотным одеялом тревоги и неловкости. И это злило его самого. Он так долго шёл к проекту такого масштаба, мечтал о сотрудничестве с Танакой, а теперь, когда оно наступило, его сознание было забито ложью, притворством и ощущением, что кто-то постоянно наблюдает за ним из-за угла. —Разве не ради этого я всё это терпел? — с горечью думал он. — Чтобы наконец творить, а не играть в дурацкие игры? Когда совещание, наконец, подошло к концу, и Джэсок стал раздавать задачи, Хёнджин почти машинально взялся за блокнот. Список вырисовывался внушительный: согласование хореографических эскизов с командой Танаки, разработка световой партитуры для ключевого номера, подбор референсов по сценографии… Горы работы, к тому же весьма сжатые, почти нереальные сроки. И вместо того чтобы содрогнуться, Хёнджин почувствовал, как по жилам разливается знакомое, почти забытое за эти дни тепло азарта. Это был вызов. Творческий, сложный, живой. Его мысли, витавшие где-то в поднебесье тревог, наконец, с резким щелчком опустились на землю и закружились вокруг конкретных, осязаемых проблем. Одна задача особенно зацепила его взгляд, выделяясь на фоне остальных, как драгоценный камень: «Разработка визуальной концепции и эскизов сценических костюмов для основной группы танцоров. Срок: 10 дней. Согласовать с Ким Харин (арт-направление) и Пак Миён (соответствие бренду Танаки)». Одежда. Ткань, цвет, крой, движение. То, как материя взаимодействует с телом в танце, как она становится продолжением эмоции, вторым слоем кожи. В его голове моментально вспыхнула серия недавних картин, которые стояли в его студии, накрытые тканью, ещё никому не показанные. Абстрактные, яростные мазки, в которых угадывалась динамика падения и взлёта, напряжение мышц и полёт. — Идеально, — пронеслось у него в голове. — Точно попадание. Эта работа была буквально выплеском всего, что он любил и чем жил: сведённая воедино ярость танца, музыки и медитативная глубина живописи. С этими мыслями на лице у него сама собой расцвела улыбка. Не фальшивая, не для показухи, а настоящая, лёгкая и вдохновенная. Он с энтузиазмом начал собирать свои вещи, уже мысленно представляя, как завтра же принесёт в офис фотографии холстов, как будет объяснять свою идею. Он совсем позабыл о Харин, о Миён, о всей этой каше, в которую вляпался. Лёгкое, но чёткое прикосновение к его предплечью вернуло его в реальность. Он вздрогнул и обернулся. Харин стояла рядом, её сумка уже была на плече, а в глазах читался немой вопрос и что-то вроде усталой решимости. Настроение внутри него, только что лёгкое и парящее, с грохотом рухнуло обратно на дно. — А, точно, — с горькой иронией подумал он. — Опять она. Опять ложь. Опять этот спектакль. И в этот момент его осенило. В голове, как будто кто-то провёл чёткую линию: с одной стороны — вдохновение, творчество, проект мечты, яркие краски и полёт. С другой — Харин, а с ней ассоциативный шлейф из лжи, давления, скандалов и этой тягостной, вымученной близости. Она стала для него олицетворением всего, что отравляло его радость от работы. — Так нельзя, — холодно констатировала в нём какая-то здоровая часть. — Если мы с ней в одной лодке на этом проекте надолго, нужно что-то менять. Иначе я возненавижу не только эту игру, но и само дело, ради которого всё это затевалось. — Он пообещал себе разобраться с этим позже, хорошенько подумать. А пока… — Хёнджин, — тихо сказала Харин, пока остальные участники расходились, бросая на них украдкой взгляды. — Проводи меня до кабинета. Нужно обсудить… наш совместный график по этим задачам. В её голосе не было ни капли того вдохновения, что бушевало в нём минуту назад. Только прагматика. И это ещё сильнее подчеркивало пропасть между их внутренними мирами в этот момент. — Конечно, — кивнул он, стараясь, чтобы улыбка не сошла с его лица полностью, но она стала уже более сдержанной, социальной. Он взял свою папку, и они снова вышли в коридор. На этот раз они не взялись за руки. Дистанция между ними была в пару десятков сантиметров, но ощущалась как километр. Он шёл рядом, чувствуя, как вдохновение от новой задачи медленно остывает, сталкиваясь с холодной стеной реальности, в лице этой женщины. Но где-то глубоко внутри уже зрело новое, упрямое решение. Если он не может изменить ситуацию, он изменит своё отношение к ней. И первый шаг — найти в этой самой «проблеме» по имени Ким Харин что-то, что не будет ассоциироваться только с хаосом. Что-то… профессиональное. Полезное. Может, даже… интересное. Но это будет потом. А пока он просто молча шёл рядом, слушая стук её каблуков по полу и думая о том, как передать ярость танца на ткани с помощью краски и кроя. Дверь кабинета Харин закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отрезав их от любопытных взглядов. И тут с ней произошла странная метаморфоза. Её плечи, обычно отведённые назад с военной выправкой, слегка опустились. Она сбросила туфли, прошла к своему креслу и опустилась в него, закрыв глаза на секунду. Всё её тело будто выдохнуло вместе с ней. Напряжение, которым она была обтянута, как струной, чуть ослабло, позволив проступить усталости и… какой-то другой, более мягкой версии её самой. Не уязвимой, нет. Но просто менее отточенной. Более человечной. Хёнджин стоял посреди комнаты, наблюдая за этой переменой. Ему было непривычно. Он привык видеть её или яростной, или холодно-собранной, или исполняющей свою роль. Эта тихая, слегка расслабленная Харин казалась почти чужой. — Что ты так смотришь? Удивлённо? — она открыла глаза и сразу поймала его взгляд. Её голос снова приобрёл лёгкую, оборонительную резкость, но без прежней силы. — Нет, что ты. Всё в порядке, — поспешно ответил он, отводя глаза и опускаясь на стул для посетителей. — Просто… — он мотнул головой, отбрасывая эту мысль. — Как думаешь, долго нам этот спектакль продолжать придётся? Она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнуло искреннее изумление. — Ты это у меня спрашиваешь? — Она даже слегка рассмеялась, коротко и беззвучно. — Это ж ты начал, гений. Ну, как минимум до конца проекта с Танакой. А там… — она вздохнула, — никогда бы не подумала, что скажу такое, но надеюсь, что продолжения у этого проекта не будет. Как бы выгодно и соблазнительно для карьеры это ни звучало. Я не выдержу больше полугода ходить с тобой за ручку. — Хэй, — он фальшиво надулся, изображая обиду, хотя на самом деле её слова слегка задели. — Будто я прям горю желанием это делать! Я просто… подумал, раз уж мы в одной лодке, может, извлечём что-то полезное из этих… вынужденных отношений? Она прищурилась, изучая его, как непонятный экспонат. — Наше «полезное» — это и есть проект с Танакой. Твоя карьера, моя карьера. Что ещё тебе надо? Медаль «За терпение в фальшивых отношениях»? — Ну, тебе совсем не плохо от всего того вранья, что теперь вокруг нас? — попробовал он нащупать какую-то общую, человеческую почву. — От необходимости постоянно притворяться? Харин откинулась на спинку кресла, и её лицо выразило что-то среднее между раздражением и… снисхождением? Она смотрела на него, как на нерадивого стажёра. — Хёнджин, ты же взрослый мужчина, который в бизнесе уже второй десяток лет. Ты что, как дитя малое, честное слово? — Её слова ударили его с неожиданной силой, но он заставил себя не моргнуть, сохраняя нейтральное выражение лица. — Тебя никто не заставляет целовать меня, жениться на мне или растить детей. Просто сиди и делай вид иногда, что восхищаешься мной, и за ручку держи. Что сложного-то? Она сделала паузу, и в её глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонёк сарказма. — Ты столько лет был айдолом. Ты годами выстраивал публичный образ, скрывал свои настоящие чувства, улыбался, когда хотелось плакать, и говорил то, что от тебя ждали, а не то, что думал. Вся твоя прежняя жизнь, по сути, и была одним большим, очень красивым спектаклем для миллионов зрителей. И мне очень смешно сейчас слышать от тебя это… возмущение тем, что приходится немного солгать горстке людей ради конкретной, осязаемой цели. Ты же мастер этого дела. Профессионал. Так сыграй. Без душевных терзаний. Она закончила, и в кабинете повисла тишина. Но это была не та тишина, в которой Хёнджин чувствовал себя оглушённым правдой. Теперь в нём что-то закипало. Глухое, горячее возмущение, которое поднималось из самой глубины, из того места, куда он давно не пускал никого и самого себя. — Мастер этого дела, — медленно, отчеканивая каждое слово, повторил он. Его голос был тихим, но в нём неожиданно появилась та самая опасная, низкая нота, которая заставляла трейни на тренировках замирать на месте. — Профессионал. Красивый спектакль для миллионов. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было ни стыда, ни смущения. Была холодная, почти чужая ярость, смешанная с горьким разочарованием. — Ты всё свела к терминам, Харин. К "бизнесу", "цели", "спектаклю". Как будто там, на сцене, под этими софитами, был не я. Как будто слёзы, пот, кровь из разбитых коленок, бессонные ночи перед выступлением, когда сердце колотится так, что кажется, вырвется наружу — это всё было частью сценария. Как будто каждый крик фаната, каждая улыбка, подаренная нам в зале, каждое письмо, которое мы читали вместе, как молитву, после особо тяжёлого дня — это была просто статистика. "Охват аудитории". "Лояльность бренда". Он встал, не в силах больше сидеть. Его фигура, казалось, заполнила собой всё пространство маленького кабинета. — Да, я скрывал. Да, я улыбался, когда было больно. Но я никогда не врал им в том, что для меня это значит. Я никогда не притворялся, что люблю то, что делаю. Потому что я любил. Безумно. До одури. И эта любовь была настолько огромной и настоящей, что она делала все остальные уловки и недомолвки… мелочью. Фоном. Ценой, которую я был готов платить за право стоять на той сцене и отдавать им всё, что у меня есть. Он сделал шаг к её столу, оперся ладонями о край. — А ты… ты говоришь так, будто вся жизнь — это шахматная доска. Где есть цели, стратегии, жертвы и полезные извлечения. Где даже чувства можно включить и выключить по необходимости. "Просто делай вид, что восхищаешься мной". Понимаешь, в чём разница между твоим "спектаклем" и моим? Он не ждал ответа. — Для меня тот "спектакль" был способом защитить самое ценное, что у меня было — эту самую, нутряную, неудобную, жгучую правду о том, кто я и что я чувствую. А твой "спектакль"… он как раз про то, чтобы эту правду похоронить. Заменить её на удобную ложь, потому что так "эффективнее". Так вот, — он выпрямился, и его лицо снова стало маской, но на этот раз — маской абсолютного, ледяного отчуждения, — я, может, и мастер притворства. Но я не настолько мастер, чтобы превратить свою жизнь в чистую, выхолощенную эффективность. И мне жаль, что ты — настолько. Он повернулся и направился к двери. В его движении не было драмы, только усталая решимость уйти от этого разговора, от этой пропасти, которая внезапно зияла между ними и оказалась гораздо глубже и страшнее, чем все их ссоры из-за оттенков синего. — Хёнджин. Голос Харин остановил его у самой двери. Он обернулся. Она сидела всё так же в своём кресле, но её расслабленность исчезла. Она смотрела на него, и в её тёмных глазах бушевала буря чего-то сложного, острого, похожего на… понимание того, что она только что наткнулась на что-то огромное и чужое, что всегда было рядом, но чего она упорно не замечала. Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Возможно, парировать. Обвинить его в сентиментальности или в романтизации прошлого. Но слова не шли. Она просто смотрела на него, и впервые за всё время знакомства он видел в её взгляде не оценку, не расчёт, а чистую, необработанную растерянность. — Завтра, — наконец выдавила она, и её голос прозвучал чуть хрипло. — Завтра в десять. Моя студия. Принеси свои эскизы по костюмам. Мы… нам нужно начать работать. По-настоящему. Это было не примирение. Это было перемирие. Признание того, что мост между их мирами сгорел, но по ту сторону пропасти всё ещё стоит союзник, без которого не выиграть войну. Он кивнул. Один раз. Коротко. И вышел, оставив её одну в кабинете, где в воздухе всё ещё висели отголоски его слов и неприкрытая, сырая боль от столкновения двух абсолютно разных вселенных. В раздрае чувств Хёнджин брёл по коридору, не замечая ничего вокруг. Его ноги сами несли куда-то в сторону студии на другом конце здания, но цели не было. Был только вихрь внутри, острые осколки её слов и его собственной, вырвавшейся наружу ярости. Парень зарылся в своих мыслях, как в болото, и они затягивали его глубже. Больно. Обидно. И не только из-за её холодного прагматизма. Оттого, что он понимал: большая часть тех, кто держал на плаву его мир: менеджеры, продюсеры, бухгалтеры, те самые люди в костюмах, которые оставались за кадром во время их триумфальных взлётов, были именно такими, как Харин. Хладнокровными стратегами. Теми, кто считал слёзы на сцене красивой картинкой, а сбитые колени — статьёй расходов на медстраховку. Возможно, именно благодаря им, этим безликим «эффективным менеджерам», они с ребятами продержались так долго и достигли таких высот. Нет, конечно, в первую очередь, это были их собственные титанические усилия, пот, кровь и безумная, животная страсть. Но без этих холодных голов, умевших превращать их страсть в графики, бюджеты и контракты, всё могло бы развалиться гораздо раньше. И от этого осознания становилось мерзко, противно и горько. Потому что в его мире всё должно было быть по любви. От желания, от страсти, от этой самой нутряной правды. Иначе какой смысл? Иначе зачем было всё это — сжигать себя на сцене, выкладываться до последней капли, если в итоге всё сводится к «целесообразности» и «полезным извлечениям»? Но тут же, словно ледяной душ, на него обрушилась другая мысль, ещё более горькая и неудобная. — А чего я, собственно, на неё накинулся? Сам же хорош. Сам втянул её в эту ложь. Сам использовал её как щит в своей войне с родителями. Разве это поступок человека, который живёт «по любви и правде»? Он остановился у огромного окна в конце коридора, уставившись на серый пейзаж промышленного района Сеула. В отражении стекла его собственное лицо казалось ему чужим, усталым, озлобленным, потерянным. — Или нет? Может, я именно такой, каким она меня видит? Просто раньше мне это было удобно не замечать? Я годами притворялся идеальным айдолом, скрывал усталость, гнев, разочарование. Я врал фанатам, что у меня всё отлично, когда внутри всё горело. Я врал родителям, что у меня есть план, когда единственным планом было бежать вперёд. А теперь вот соврал самым глобальным образом, втянув в это невинного человека. Где же тут моя святая правда? Где та самая честность, которую я так яростно защищал? Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его уверенности, все опоры, которые он считал незыблемыми, его принципы, представление о себе как о честном, пусть и бунтующем, художнике — всё это пошатнулось. Возможно, он и правда был не так далёк от того, что так рьяно осуждал. Просто его ложь была другого рода: не холодная и расчётливая, как у Харин, а эмоциональная, импульсивная, прикрытая благородными порывами и оправданиями. Но от этого она не переставала быть ложью. Он глубоко вздохнул, и пар от его дыхания затуманил холодное стекло, скрыв на мгновение его отражение. Внутри была пустота, смешанная с тяжёлым, неприятным осадком самопознания. Хёнджин не был белым рыцарем, сражающимся за правду против мира циников. Он был таким же участником этой игры, просто играл по другим, менее отточенным правилам. И его главный противник сейчас, Ким Харин, со своей безжалостной ясностью, всего лишь вытащила на свет эту неудобную правду о нём самом. Парень оттолкнулся от стекла и медленно пошёл дальше. К своей студии. К своим картинам. К тому единственному месту, где ложь была невозможна, потому что там он оставался наедине с холстом и своими демонами. Но теперь даже эта мысль не приносила облегчения. Потому что демоны, как выяснилось, были не только на холсте. Они тихо сидели внутри него, и один из них очень походил на холодную, расчётливую тень той самой женщины, с которой ему теперь предстояло идти рука об руку. И не только по коридору. Он дошёл до студии. Точнее, это был зал для танцевальных практик номер семь. Когда-то, кажется, в прошлой жизни, здесь репетировали Stray Kids в полном составе. Воздух тогда был густым от пота, азарта и бесконечных споров: «Давай ещё раз!», «Чан-хён, тут движение должно быть резче!», «Хёнджин-а, сосредоточься, ты опять не в ритме!». Стены, казалось, до сих пор помнили эхо их смеха, стук падающих тел, выдохи после идеально отточенной синхронности. Когда активная деятельность группы сошла на нет, а агентство начало переезжать в новое, блестящее, технологичное здание в другом районе, этот зал, как и многие другие помещения в старом комплексе, должен был опустеть. Но Хёнджин не мог этого допустить. Он выкупил его у компании. Не как бизнес-актив, а как мавзолей. Как место силы. Так же, как Чан, Чанбин и Хан выкупили старую студию звукозаписи, где родились их первые хиты. Это был их способ сохранить островки прошлого в бурном море настоящего. Старое здание JYP не продали. Оно стояло, как памятник ушедшей эпохе, слегка обветшавшее, но не забытое. Сюда иногда наведывался сам Пак Джинен, ностальгируя по временам, когда всё было проще и жарче. Сюда часто приезжал Джэсок, ему нравилась атмосфера, свободная от стеклянных стен и ультрасовременного дизайна. Именно поэтому встречу с Танакой назначили здесь, в старых стенах, пахнущих историей, а не в стерильном новом офисе. Хёнджин толкнул тяжёлую дверь. Знакомый запах ударил ему в нос, не просто пыли и старой резины, а чего-то неуловимого: смесь лака для пола, древесины и… воспоминаний. Он щёлкнул выключателем. Не яркие LED-панели, а старые, чуть жужжащие софиты залили пространство мягким, чуть жёлтым светом. Зеркала, покрывавшие одну стену от пола до потолка, были в мелких царапинах, это были следы тысяч неидеальных па, падений, отскоков. Он скинул пиджак, бросил его в угол и прошёл к центру зала. Здесь, на этом полу, он когда-то оставлял частицу души в каждом движении. Здесь он был не Хван Хёнджин, бывший айдол или начинающий художник. Он был просто телом в потоке музыки. Чистой энергией. Но сегодня даже это священное место не давало покоя. Его собственное отражение в зеркалах смотрело на него с немым укором. Лжец. Лицемер. Ты кричишь о правде, но сам живёшь в паутине обмана. Ты осуждаешь холодный расчёт, но сам использовал человека как инструмент. Он подошёл к дальнему углу, где под простынёй стояли несколько холстов — та самая не показанная никому серия. Он сдернул ткань. На холстах бушевала буря. Это была буря внутри него. Чёрные, синие, кроваво-красные мазки сталкивались с выбеленными, почти прозрачными всполохами. В хаосе красок угадывались фигуры, похожие на сгустки эмоций: падение, отчаяние, попытка взлететь, снова падение. Это было красиво и страшно честно. Именно поэтому он никому их не показывал. — Всё должно быть по любви и от большого желания, — подумал он вновь, глядя на свои картины. — Но разве эта ложь с Харин, эта вся авантюра — не от большого, отчаянного желания выжить? Защитить то, что он построил? Разве это не та же самая энергия, что двигала на сцене: яростное, животное желание не сдаваться? Он сел на пол прямо перед холстами, прислонившись спиной к холодному зеркалу. Противоречия разрывали его на части. Он ненавидел прагматизм Харин, но втайне восхищался её силой. Он презирал свою ложь, но понимал, что без неё сейчас был бы уже побеждён. Он тосковал по простоте прошлого, но знал, что назад пути нет. В тишине зала, нарушаемой только тихим гудением софитов, до него наконец стало доходить. Он и Харин не были противоположностями. Они две стороны одной медали. Медали под названием «Выживание в мире, где твоя страсть — это товар, а твоя правда — слабость». Он выживал, сжигая себя изнутри, превращая боль в искусство. Она выживала, выстраивая вокруг себя ледяную крепость расчёта. Оба метода были уродливы, но оба — необходимы. И их вынужденный союз, их «спектакль»… Возможно, это была не просто случайность или наказание. Возможно, это был шанс увидеть мир глазами другого, понять ту самую «пропасть», чтобы попытаться перекинуть через неё хоть какой-то мост для того, чтобы просто не сойти с ума в одиночку. Хёнджин закрыл глаза, прислонившись головой к зеркалу. Завтра в десять. Её студия. Эскизы. Нужно будет работать. Вместе. С той самой женщиной, которая сегодня показала ему его же отражение, и это отражение оказалось не таким героическим, каким он себя представлял. Но, как ни странно, теперь, после всей этой внутренней бури, он почти ждал этой встречи. Потому что играть роль влюблённого перед другими было одно. А вот попытаться найти общий язык с реальной, колючей, неудобной Ким Харин на нейтральной, профессиональной территории — это был уже другой вызов. Более честный. И, возможно, даже более важный. Хёнджин сидел на полу посреди зала ещё минут пятнадцать, позволив тишине и знакомым теням вытеснить последние обрывки внутреннего диалога. Страдать дальше было бесполезно. Анализировать себя до тошноты — тоже. В его жизни всегда был только один безотказный способ остановить мысленную жвачку: действие. Он встал, потянулся, заставив суставы хрустеть, и подошёл к своей сумке, где лежал планшет для эскизов и папка с распечатанными референсами по проекту Танаки. Но пальцы сами потянулись не к ним. Он включил музыку. Что-то инструментальное, с глубоким басом и вибрирующей, почти пульсирующей мелодией, которая проникала прямо под кожу. И начал рисовать. Не на планшете, а на большом листе бумаги, прикреплённом к мольберту в углу. Сначала линии были робкими, будто он искал точку входа. Потом ритм музыки подхватил его, рука пошла быстрее. Он прикрыл глаза на секунду, позволив телу качнуться в такт, представляя не абстрактные фигуры, а конкретное движение — резкий поворот, замирание, падение на колено, взмах рукой, будто отсекающий невидимые путы. Он напевал что-то под нос, бессвязное, просто звуки, идущие в унисон с музыкой. Это состояние полного слияния с процессом, когда исчезает граница между танцем в воображении и линией на бумаге, он очень любил. В эти моменты Хёнджин переставал быть проблемным сыном, фальшивым бойфрендом или неудобным коллегой. Он был просто проводником. И это было блаженством. Дверь зала приоткрылась, пропуская внутрь человека. Феликс. Он выглядел так, будто только что сошёл с подиума или со страниц глянца: стёганая куртка дизайнерского кроя, сложного пепельного оттенка, на несколько размеров больше, брюки с заниженной посадкой, груды серебряных украшений на запястьях и шее, волосы уложены с кажущейся небрежностью, на которую ушло не меньше часа. От него пахло дорогим, нишевым парфюмом с нотками кожи и дыма. Но как только тяжёлая дверь закрылась за его спиной, будто отрезав их от всего внешнего мира, с Феликса будто сдуло всю эту показушность. Он устало выдохнул, сбросил куртку прямо на пол, затем стянул через голову стильную рубашку, оставшись в джинсах и простой чёрной, слегка мешковатой майке. Быстрым, привычным движением он собрал свои светлые волосы в низкий, небрежный хвостик на затылке. И вот он был не иконой стиля, а просто Ли Ёнбок, уставший после долгого дня. — Хэй, мужик, — протянул он с лёгким австралийским акцентом, подходя ближе. Его лицо, освобождённое от гламурной маски, выражало искреннюю озабоченность. — Как ты тут? Чанбин вчера так подорвался к тебе прямо с нашей с ним тренировки. Я всё ждал звонка или хоть сообщения. Как ты? Хёнджин на мгновение застыл. А ведь он и правда не удосужился спросить Чанбина, где тот был до того, как примчаться на выручку. Его друг просто появился, когда был нужен. Как всегда. — Привет, Ликси, — Хёнджин отложил карандаш и вытер руку о брюки, улыбаясь. Улыбка получилась немного виноватой. — Да, всё окей. Просто… нужно было, чтобы кто-то всыпал мне по первое число. Феликс фыркнул и подошёл к колонке, тыкая в экран телефона, чтобы убавить громкость. — Ну, кажись, плохо всыпал, если я узнаю о твоей девушке от парней из Eclipse, — пробурчал он, садясь на пол рядом с Хёнджином, по-братски тыча его плечом своим. — Бро, неужели Чанбин тебе не рассказал? — Да когда? Он умчался к тебе, как угорелый. А я закончил тренировку как порядочный человек и поехал домой. Миа уже ждала меня со вкусным ужином. — На лице Феликса появилась та самая, мягкая, тёплая улыбка, которая возникала только при упоминании его девушки. — Как я мог такое пропустить? Миа. Мысль о ней отозвалась в Хёнджине тёплым, сестринским чувством. Они с Феликсом познакомились с ней во время одной из его благотворительных поездок в Лаос. Она была как солнечный зайчик: добрая, светлая, с улыбкой, способной растопить лёд. Но при этом в этом малом, милом ангеле таилась такая необузданная, свободная энергия и сила, что порой даже Феликс и Хёнджин только удивлённо переглядывались. Они идеально подходили друг другу, и Хёнджин был искренне, по-хорошему завистливо рад за них. Их дом был одним из немногих мест, где ему было по-настоящему тепло и спокойно. — В общем, да, — вздохнул Хёнджин и вкратце, опуская самые острые углы, изложил историю с Харин, родителями, Пак Миён и вынужденными «отношениями». Он не удержался и пожаловался на её ледяной прагматизм, на то, как она свела всю его прошлую жизнь к «спектаклю». Феликс слушал, временами покачивая головой и похихикивая. — Ну ты и дурачок, — с нежностью констатировал он, когда Хёнджин закончил. — Заварил такую кашу… Но слушай, бро. Ты же не жениться на ней собрался, в конце концов. Это временно. Проект закончится — и вы разойдётесь. — Я знаю, но работать-то вместе надо сейчас! А она смотрит на меня как на… — Как на проблему, которую нужно решить, — перебил Феликс. — И она права. Ты для неё сейчас именно это. Так зачем лезть из кожи вон, чтобы её понять или… не дай бог, сблизиться? — Он сделал комично-испуганное лицо. — Сохраняй рабочие отношения. Чётко. Сухо. По делу. Ты делаешь свою часть, она делает свою. Вы встречаетесь, чтобы согласовать детали, держитесь за ручки на людях и всё. Никаких душевных разговоров, никаких попыток «понять её». Поверь мне, так и поводов для ссор будет меньше, и голова будет болеть не так сильно. Совет был простым, логичным и исходил от человека, который давно научился отделять личное от рабочего в мире, где эти понятия постоянно смешивались. В его словах была мудрость, которой иногда не хватало Хёнджину. Хван кивнул, чувствуя, как внутри что-то успокаивается. Возможно, Феликс прав. Нужно перестать бороться с этой ситуацией на всех фронтах сразу. Принять правила игры, навязанные извне, и играть по ним, не пытаясь переделать партнёра. Сохранять дистанцию. Профессиональную, чёткую дистанцию. — Ладно, — сказал он. — Попробую. — Вот и умничка, — Феликс хлопнул его по коленке и поднялся. — А теперь покажи, что ты тут такого нарисовал, раз такой вдохновенный. И, кстати, о костюмах… у меня для тебя пара контактов классных тканей. Необычных. Дай знать, если нужно. И с этими словами, предложив и душевную поддержку, и практическую помощь, Феликс снова стал тем самым другом, островком нормальности в бушующем море абсурда. Хёнджин с благодарностью посмотрел на него и потянулся к своим эскизам. Да, завтра встреча с Харин. Но сейчас у него есть друг, музыка и работа, которая его зажигает. И этого, пожалуй, было достаточно, чтобы пережить ещё один день. Хёнджин и Феликс просидели вместе до полуночи. Музыка сменилась с инструментальной на какую-то старую, залихватскую австралийскую рок-группу, которую Феликс обожал. Заказали доставку хрустящей курочки и съели её прямо на полу, обсуждая не проблемы, а идеи. Феликс, с его наметанным в мире моды взглядом, оказался блестящим собеседником. Он помогал не с построением отношений, а с построением концепции — тыкал пальцем в эскизы Хёнджина: «Вот здесь нужен разрыв, чтобы ткань «дышала» в прыжке», «Этот цвет на сцене под софитами сольётся, возьми что-то с металлическим отливом». Они спорили, смеялись, снова углублялись в обсуждение. Это было лекарство — чистый, профессиональный азарт, разделённый с тем, кто понимал без лишних слов. Вернула их в реальность только вибрация телефона Феликса и мягкий, но настойчивый голос Мии в трубке. Она не ругалась, просто спрашивала, всё ли в порядке, и напоминала, что он обещал не засиживаться. В её голосе сквозила забота, а не контроль. Феликс, извинившись, начал собираться, его лицо светилось той самой, тихой радостью, которую даёт место, куда всегда можно вернуться. Проводив друга, Хёнджин вернулся в тишину своей студии-квартиры. Было уже за два. Лёжа в кровати, он снова попытался обдумать всю ситуацию. Но мозг, наконец, взбунтовался. Он был перенасыщен. Родители, ложь, Харин, её ледяные аргументы, его собственные кризисы, работа, проект… Всё смешалось в одно сплошное, монотонное жужжание, лишённое смысла. И тогда он вспомнил совет Феликса. Простой, как глоток воды после солёной пищи. Не старайся понять. Не сближайся. Сохраняй рабочие отношения. Чётко, сухо и по делу. Впервые за несколько дней это не вызвало внутреннего протеста. Наоборот, принесло облегчение. Чёткие границы, ясные правила и никаких попыток переделать друг друга или докопаться до сути. Пусть каждый будет занят своими делами. Его дело — творчество, её дело — организация. Их общее дело — проект. И точка. С этим решением, хрупким, но определённым, наконец пришёл сон. Он не был глубоким и спокойным, но хотя бы без кошмаров. Утро встретило Хёнджина серым, тягучим светом, просачивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он проснулся за пять минут до будильника. Его привычка, въевшаяся за годы бесконечных расписаний. Тело требовало кофе, а голова тишины. Ни того, ни другого в достатке не предвиделось. Он собрал папку с эскизами. Перепроверил трижды на месте ли угольные наброски, цветные рендеры, распечатки референсов, даже пара фотографий его последней серии картин. На случай, если понадобится объяснить источник вдохновения. Дорога до её студии тянулась бесконечно. Светофоры сговорились против него, каждый горел красным ровно столько, чтобы он успел прокрутить в голове все возможные сценарии сегодняшней встречи. Ни один не сулил ничего хорошего. Он очень не хотел снова находиться с Харин в одном помещении. Не после вчерашнего, не после того, как он вывалил на неё весь свой внутренний хаос, а она посмотрела на него так, будто увидела впервые, и это было страшнее любой язвительности, но сегодня, по крайней мере, не нужно притворяться. Не было ни зрителей, ни Пак Миён, ни случайных свидетелей. Только они двое и чёткая, сухая работа, как и завещал Феликс. — В конце концов, — думал он, паркуясь у неприметного здания, где располагалась её частная студия, — сколько мы уже работаем вместе? Три года? Четыре? Для нас самих ничего не изменилось. Изменилось только для окружающих. А здесь, наедине, мы можем быть теми, кем были всегда. Он задержался на секунду перед дверью, проверяя пульс, который был слишком частым. Спокойно. Только работа. И вошёл. Её студия оказалась полной противоположностью его зала. Если его пространство дышало хаосом, эмоциями, следами спонтанных порывов, то здесь царил абсолютный, выверенный порядок. Белые стены, бетонный пол, огромный стол посередине, заваленный образцами тканей, каталогами и распечатками. Ни одной лишней вещи, ни пылинки. Даже свет был настроен так, чтобы не искажать цвета, он был нейтральный, клинический. Харин сидела за столом, уткнувшись в какие-то документы. На ней был простой чёрный свитер крупной вязки, волосы собраны в небрежный пучок, на носу были очки в тонкой металлической оправе, которых он никогда раньше не видел. Без макияжа, без доспехов делового костюма, она выглядела… другой, более домашней, что ли, более доступной. Эта мысль кольнула, и он поспешил её отогнать. — Пришёл, — констатировала она, не поднимая глаз. Не «здравствуй», не «доброе утро». Просто констатация факта. Её голос был ровным, лишённым вчерашней остроты. — Эскизы принёс? — Да. — Он положил папку на свободный угол стола, стараясь не вторгаться в её территорию. — Референсы, цветовые схемы, предварительные наброски по крою. Там всё подписано. Она подняла голову. На мгновение их взгляды встретились. В её тёмных глазах не было ни вчерашней растерянности, ни привычной колючести. Только усталое, нейтральное спокойствие. Она тоже приняла решение. Тоже выбрала дистанцию. — Хорошо. — Она взяла папку, открыла, начала методично просматривать содержимое. Её пальцы без украшений, с коротко остриженными ногтями перебирали листы с хирургической точностью. — Концепция «разрыва» и «полёта». Интересно. — Пауза. — Неожиданно. Он не понял, комплимент это или критика, но решил не уточнять. — У меня есть серия картин, я использовал те же принципы построения композиции. Здесь, — он указал на один из эскизов, стараясь говорить максимально беспристрастно, — основной акцент на контрасте: тяжёлые, плотные фактуры внизу, у бёдер, и лёгкие, почти невесомые на руках и спине. В движении это создаст эффект… крыльев, которые с трудом расправляются. Она слушала, склонив голову к плечу. Не перебивала и не спорила, просто впитывала информацию, как губка, а потом кивнула. — Ткани. — Она отодвинула эскизы и пододвинула к нему несколько образцов. — Вот это — технический шёлк с микроперфорацией. Дышит, тянется, но держит форму. Вот это — неопрен, для тех самых «тяжёлых» акцентов. Можно сделать аппликации, чтобы не утяжелять костюм целиком. Цвета… — Она запнулась. — Твой электрик синий. Здесь он будет смотреться. Он взял образец. Ткань переливалась под нейтральным светом, отдавая то глубокой синью, то почти фиолетовым. Идеально. — Да, — сказал он. — Точно. Они замолчали и тишина вокруг не была неловкой. Она была рабочей, инструментальной. Они смотрели на образцы тканей, на эскизы, сквозь друг друга, не задерживая взгляд, как и всегда было до всей этой истории. — По срокам, — начала Харин, снова уткнувшись в свои записи. — У тебя десять дней. Но мне нужно закладывать время на согласование с Танакой и Пак Миён. Значит, через пять дней у меня должна быть готова финальная подборка. Успеешь? — Успею. — Хорошо. Тогда… — она сделала пометку в своём планшете, — встретимся в пятницу в это же время. Скорректируем по необходимости. — Договорились. Он собрал эскизы, оставив ей копии. Движения были чёткими, экономичными, никакой заминки или лишних взглядов. — Хван. Он замер у двери, не оборачиваясь. Её голос прозвучал мягче, чем он ожидал. — Вчера… я не то чтобы не понимаю. Просто я по-другому вижу, но это не значит, что я не уважаю то, что было у тебя. То, как ты это прожил… Ладно… Иди работай. Он обернулся. Она снова смотрела в свои документы, но её пальцы слегка сжимали край стола. Всего на секунду дольше, чем нужно. — Увидимся в пятницу, — сказал он и вышел. На улице моросил мелкий, осенний дождь. Хёнджин стоял под козырьком, глядя на серое небо, и чувствовал странную, непривычную лёгкость. Они не помирились и вообще ничего не решили, но они сделали первый шаг к тому, чтобы существовать в этой новой реальности без постоянного кровопускания. Пока это работало и было уже победой, хотя на душе у парня всё равно скребли кошки, как-будто что-то было не так. Хёнджин сидел в машине, не заводя двигатель. Дождь накрапывал по стеклу мелкими, ленивыми каплями, дворники застыли в нижнем положении, и мир за лобовым стеклом медленно расплывался в серую акварель. Он сжимал руль, но не ехал. Мысли всё ещё были там, в её студии, в этом странном, выхолощенном разговоре, который почему-то оставил после себя не облегчение, а глухую, тянущую пустоту. Он достал телефон. Инстаграм. Механический скроллинг, чтобы заглушить внутренний диалог. Минхо. Новый пост. Дэнс-практика с его подопечными — молодая группа, амбициозная, текучая, как ртуть. Минхо стоял у зеркала, скрестив руки, и смотрел на них тем самым хищным, оценивающим взглядом. «Они ещё сырые, но огонь есть», — гласила подпись. Хёнджин усмехнулся. Минхо всегда умел находить этот огонь в других и в себе тоже. Телефон завибрировал в руке, сбрасывая оцепенение. Экран вспыхнул именем: Джэсок. — Хван-сонсэнним, вы не занят? — голос Джэсока был неестественно бодрым, с той отчётливой ноткой делового энтузиазма, за которой всегда скрывалось что-то неприятное. — Сижу в машине. Что-то случилось? — Случилось! Танака-сан только что вышел на связь. Он в полном восторге от вашей концепции и хочет… — Джэсок сделал паузу, — …добавить в промо-кампанию элемент «человеческого измерения». Его слова, не мои. Он предлагает снять процесс создания проекта. Как день из жизни вашей… ну, творческой пары. Прямо у вас дома. Хёнджин почувствовал, как внутри что-то оборвалось и полетело вниз, в ледяную пустоту. — У нас с Харин не один дом на двоих, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы встречаемся, но не готовы пока… разделить быт. — Я всё понимаю, — Джэсок вздохнул с интонацией человека, который устал всё понимать. — И, честно говоря, я не совсем до конца понимаю, почему Танака так настаивает на этой… аутентичности. Но вы же в конце концов не чужие люди друг другу с Харин, как выяснилось. — Лёгкая пауза, в которой угадывался намёк на недавний скандал с сокрытием отношений. — В любом случае, я полагаю, вы периодически ночуете друг у друга. Хотя бы для съёмок вы можете сымитировать совместную жизнь? Всего один съёмочный день. Команда приедет, снимет атмосферу, процесс, пару кадров за утренним кофе. Танака будет в восторге. — Ох, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как тяжёлый камень ложится на грудную клетку. — Это будет… тяжко. Но что ж, мы с Харин что-нибудь придумаем. Когда съёмки? — Через неделю. Я сброшу вам тайминг. И, Хван-сонсэнним… — Джэсок замялся. — Сделайте это хорошо, пожалуйста, ради проекта. Связь прервалась. Хёнджин сидел, глядя на запотевшее стекло, и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. Сымитировать совместную жизнь. Ночуете друг у друга. Сделайте это хорошо. Он отшвырнул телефон на пассажирское сиденье, выдохнул в пустоту салона и вылез под дождь. Харин открыла дверь не сразу. Смотрела на него с тем же нейтральным, усталым спокойствием, с которым они расстались пятнадцать минут назад, но в её глазах уже мелькнула настороженность, ведь он не должен был вернуться. — Забыл что-то? — Звонил Джэсок. Он рассказал коротко, сухо, без эмоций. По мере того как он говорил, её лицо менялось. Нейтральность сползала, обнажая сначала неверие, потом ледяное бешенство. — Танака хочет снять день из жизни нашей пары? — переспросила она таким тоном, будто пробовала яд на язык. — Он что, решил, что мы участники реалити-шоу? — Он решил, что это добавит «человеческого измерения». Что бы это ни значило. — Хёнджин позволил себе каплю сарказма. — Джэсок в восторге. Съёмки через неделю. — Через неделю, — эхом повторила она. — И где, по мнению Джэсока, мы должны принимать съёмочную группу? В моей квартире? — Она обвела рукой своё стерильное, выверенное пространство. — Здесь даже чашка не стоит не на своём месте. Они снимут «стерильную корпоративную ячейку», а не дом творческих людей. — Я не предлагаю снимать у тебя, — быстро сказал он. — А у тебя? — Она посмотрела на него с вызовом. — У тебя там, прости, художественный хаос. Краски, холсты, недошитые костюмы… Это хотя бы похоже на правду. Но я не готова, — она выделила слово, — чтобы съёмочная группа шастала по твоей студии, делая вид, что это наш общий быт. — Я тоже не в восторге, знаешь ли! — огрызнулся он. — Но у нас нет выбора. Либо мы даём им картинку, либо Джэсок начинает паниковать, а паникующий Джэсок — это прямые риски для проекта. — Отель, — вдруг сказала она. — Мы снимем дорогой, красивый отель. Студийный люкс. Стильный интерьер, нейтральная обстановка. Скажем, что это наше временное пристанище, пока мы… ну, не знаю, ищем что-то постоянное вместе. Она уже потянулась к телефону, но Хёнджин покачал головой. — Не прокатит. Джэсок уже сказал: Танака хочет аутентичности. Настоящего быта. Отель — это фальшь. Он почувствует. — Откуда он вообще взял эту идею с бытом? — Харин откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза. — Раньше ему было достаточно наших профессиональных качеств. Хёнджин промолчал. Он не был готов произносить вслух имя Пак Миён, но оба понимали, чьих это рук дело. Она аккуратно, капля за каплей, вливала в уши Танаки и Джэсока эту мысль: «Стабильная пара = совместный быт. Нет быта — нет стабильности». И Танака, человек старой закалки, верил. Харин всё же позвонила Джэсоку. Хёнджин слушал, как её ледяной, выверенный тон разбивается о стену его вежливой, но непробиваемой позиции. — …нет, госпожа Ким, отель не подойдёт. Танака-сан специально уточнил — ему важно видеть ваше пространство. Где вы живёте, творите, проводите время вместе. Это условие. Я не могу его обойти. — Пауза. — Да, я понимаю ваши опасения. Но вы же профессионалы. Приведите свой дом в порядок, создайте уют. У вас неделя. Она нажала отбой и посмотрела на Хёнджина с такой концентрацией ненависти, что он почти физически ощутил её вес. — Твой дом, — сказала она. — У тебя хотя бы есть, что показать. Моя квартира похожа на операционную. Это провал. — Я не хочу, чтобы чужие люди лазили по моей студии, — процедил он. — Там мои личные вещи, незаконченные работы, краски… — Значит, приведёшь в порядок, — отрезала она, передразнивая Джэсока. — Создашь уют. У тебя неделя. — Ты издеваешься? Это моё пространство! — И что ты предлагаешь? Сказать Джэсоку, что мы не справимся, и пусть проект разваливается? — Она встала, подошла к нему вплотную. — Ты начал эту игру, Хван. Ты втянул меня в эту ложь. Так что теперь — доигрывай. Принимай решение. У тебя или у меня? Или мы сдаёмся и признаём, что Пак Миён была права с самого начала? Он смотрел на неё. В её глазах бушевала буря гнева, отчаяния и усталости, и ещё что-то, похожее на страх. Она не боялась его. Она боялась проиграть, боялась, что всё, что она строила годами, рухнет из-за этой нелепой, абсурдной лжи. — У меня, — выдохнул он. — Чёрт с тобой. Снимаем у меня. Она молча кивнула и отвернулась к окну. Дождь усилился, барабаня по стеклу. В её отражении он увидел, как она закрыла глаза — всего на секунду, будто собираясь с силами. — Я заеду в субботу, — сказала она, не оборачиваясь. — Посмотрю, что можно сделать с твоим… творческим хаосом. Привезу кое-что из своих вещей, чтобы создать иллюзию совместного быта. — До субботы, — бросил он и вышел, не попрощавшись. Дождь хлестал по лицу, пока он шёл к машине. Он не знал, что страшнее: то, что через неделю чужие люди будут лазить по его студии, или то, что через два дня Ким Харин войдёт в его дом с инспекцией и начнёт наводить свои стерильные порядки в его священном хаосе. Всё ради проекта, — повторял он про себя, заводя двигатель. Всё ради работы. Только работа. Ничего личного. Слова Феликса эхом отдавались в голове, теряя смысл с каждым ударом дворников, размазывающих дождь по стеклу.