Глава 2

      Я бежала. Бежала так, что сбивается дыхание, оставляя лишь боль в глотке, и начинают болеть ступни от ударов о землю. Бежала так, что волосы хлестали меня по лицу и казалось, что все, мне сейчас конец. Тротуар горячего асфальта прожигал подошву кед, сумка стучала по бедру в такт сердцу. Кинулась к первому прохожему: — «Помогите!» Он растворился прямо у меня в руках. Второй. Третий. Четвертый. Второй. Третий. Четвертый. Прохожие таяли, как дым на ветру. «Помогите!» — мой крик захлебывался в вакууме. Для этого мира я была призраком. Пустым местом. Ком в горле мешал дышать, выталкивая наружу лишь хриплый скулеж. Женский пронзительный визг «Рита!». БАМ. Выстрел пистолета. Крики. Визги. Все крутиться. Карусель. Все смазывается. Кровь. Кровь. Алый. Багряный. Кровь.

Рита! Рита! Рита! Рита! РИТА!

      Я почувствовала, что ноги подкашиваются и я начинаю падать куда-то назад. Тошнит. Голубое небо… зеленые листья… «Май 1994» гласила газета, рядом с которой приземлилась моя голова.       — Рита, мать твою! — голос отца прозвучал откуда-то сверху, словно из очень старой рации.       Дальше пришло ощущение сильной огромной руки и жестких пальцев, которые вцепились в мое костлявое плечо и долго трясли. Дернулась. Села. Дышу как после стометровки. Где я? Что происходит? Перед глазами все еще были исчезающие прохожие и оглушительный звук выстрела. Зрение сфокусировалось на большом фикусе, который стоял на тумбочке в участке… Я в участке. Я… Уснула. Отец сидел рядом на корточках, за его спиной тушевался Тихонов, а Рэй лежал у меня в ногах. Точно. Осознание начало приходить постепенно…       — Снова тот кошмар? — спросил отец простуженным голосом.       Я смогла лишь неуверенно кивнуть. Во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Язык аж прилип к небу и отказывался отлипать. Да. Снова тот самый кошмар. Тот кошмар, который называется «жизнь». Этот сон преследует меня с тех пор, как бандиты застрелили маму. А в ушах порой стоит ее крик и просьбы помочь, даже когда вокруг никого нет и тихо. Особенно тогда. Отец водил меня и по психологам, и по психиатрам, но те лишь посоветовали убрать триггеры и пить успокоительные. Охеренные врачи. Ничего не скажешь. Как убрать триггер, если главный триггер — это ты сам? Когда должна была…       — Поехали домой. Дядя Костя отвезет, — сказал отец, выпрямляясь. Его колени громко хрустнули в противовес мягкому, почти томному гудению световых лампочек. — Твои вещи я уже собрал.       Тяжело вздохнув, я шлепнула Рэя по бедру, чтобы он сползал с дивана, и встала сама. Пес нехотя спрыгнул с нагретого места и поплёлся за мной, стуча когтями по линолеуму. Цок цок цок. Надо подстричь ему когти, а то скоро царапаться начнет как кошка. Я накинула дубленку, застегнула молнию, надела шапку и приподняла воротник, чтобы не замерзнуть. Все действия давались тяжело, через силу, словно Морфей до сих пор меня не отпустил из своих объятий. Всегда после этого кошмара я просыпалась вялой и разбитой. Постоянно что-то болело, а в душе неприятно скрипело. Вроде прошло уже четыре года, а вроде… Рэй наступил на мою ногу лапой, выводя из оцепенения. Я пристегнула к ошейнику брезентовый потрепанный поводок, попрощалась с уходящим Колей и остающимся на дежурство дядей Славой.       На улице было темно и пиздец как холодно, ветер забирался под одежду и морозил кожу. Хоть проснулась немного. Рэй шел рядом со мной, чуть повиливая хвостом и втягивая носом воздух. Вот собачья радость — найти че сожрать в снегу, да новые «сплетни». Тихонов открыл багаж своего УАЗика.       — Рэй, барьер, — скомандовала я, указав псу на машину.       Рэй, как и положено воспитанной собаке, тут же взлетел и приземлился в багажнике, прошелся, все тщательно обнюхивая и сел, глядя на меня черными умными глазами, словно ждал, что я ему вручу диплом по собачьей грамотности.       — Молодец, — пробормотала я, потрепав пса и закинув поводок к собаке.       Тихонов остался закрывать багажник, а я села на заднее сиденье, на котором только утром ехала в школу. Кажется, это теперь мое почетное место. Утром как королева, вечером как царица. И все с личным эскортом из следователя по особо важным делам и старшим лейтенантом. Машина тронулась, а я прикрыла глаза и прислонилась виском к стеклу. Рэй скрежетал когтями в багажнике, тихо рычал мотор машины, скрипела кожа руля под ладонями дяди кости, хрустел снег под машиной. Убаюкивающая мелодия. Я чувствовала, что снова начинаю проваливаться в легкую дрему. И где я успела так вымотаться?       — Значит, ты говоришь, что Шаран Будаева, кричит уж какой месяц про то, что все тут одержимые… — отец сделал паузу и в его голосе прозвучала усмешка. — Чертями?       = Я уже говорил, Макс, что Будаева — алкоголичка. Ты серьезно хочешь к ней съездить? — голос Тихонова прозвучал устало и глухо.       — Мне интересно почему три человека говорят про каких-то чертей и что этот… Как его? — отец пощелкал пальцами. — Морозов, кажется.       — Харитон?       — Да, именно, Харитон, — отец сделал паузу, а потом начал говорить быстрее. — Три человека страдают психическими заболеваниями и девиантным поведением, однако, все трое, говорят про Харитона и каки-то чертей. Ты не находишь это странным?       — Макс… — дядя Костя тяжело вздохнул. — Поселок небольшой, я их всех лично знаю, они довольно тесно общались, могли во время прихода белочки поделиться конспирологической теорией с РЕН ТВ. Что, мы будем всех этих психов проверять?       — Ты не понял, Костян, — произнес отец и, судя по звуку, почесал подбородок. — Обычно выбирают жертвой таких сплетен того, у кого изначально репутация не очень, что такого случилось с этим дедом, что его в чертят записывают? На рождество отрастают рога и копыта?       Я подавила смешок. Фантазия о неизвестном «Харитоне» в виде чертика из фильма «Вечера на хуторе близ Диканьки» была слишком яркой, словно картинка в кинотеатре. А я думала, что в этом поселке будет смертельно скучно. Нет. Отец как обычно жжет со своими едкими комментариями и сарказмом. Возможно, только из-за своего чувства юмора отец и выжил… везде.       — Харитон Казимирович… — задумчиво произнес Тихонов и вздохнул, заворачивая в темную, узкую улицу между частными домами. — Он был руководителем в кукольном театре лет десять назад. Театр сгорел, его сын и невестка попали в автокатастрофу примерно тогда же. Осталась лишь внучка Полина. На фоне стресса и горя он начал… — мужчина сделал неопределенный жест рукой у своей головы, показав «не в порядке». — А два года назад на него напала стая бродячих собак, и мужик совсем головой поехал. Столбняк, паралич, болезнь, инвалидность… Короче странный он. Пожалуй, самый странный в поселке.       Интересная информация. Я буквально слышала, как у отца в голове зашевелились шестеренки. Зашелестела коробка с сигаретами. Опять отец вставил сигарету в рот, но не зажег, просто жевал фильтр. Он думал. Мысленно составлял дело, карту и вешал значки, проводил нитки. Максим Ведьмаков — лучшая гончая собака милиции. Но… Интересно. Поселок хоть и довольно большой… для поселка, но фамилия «Будаев» слишком редкая, чтобы быть распространенной. Вместо темноты перед глазами нарисовался Будаев с парты перед моей. Пацан без передних зубов. Я его окрестила «Горшок младший». Но… Игорь Будаев. Гопник. В гопники обычно идут те, у кого не все хорошо в семье, они ищут семью в «братве», растут беспризорниками, учатся жизни на улице. Если у пацана мать бухает. Нет. Рита, говори точнее. Если у пацана мать бухала, а сейчас сидит в психушке, то… Да, все должно складываться. Вероятнее всего это ее сын. «Важная, как пизда бумажная». Ха-ха. А я-то думала это просто тотальное отсутствие фантазии, а оказывается нет! Это наследственная шиза. Ну или долбоебизм. Кому как больше нравится.       Но что насчет Харитона? «Сгоревший кукольный театр» — звучит жутко, почти как история о Призраке Опере. Какое горе пережил мужик, если у него сгорело и место работы, и сын с невесткой погибли, и осталась мелкая спиногрызка на руках, когда уже хочется жить для себя и, как бабки из Краснодара, кататься в заполненных маршрутках в семь утра в больницу на другом конце города и заходить за помидорками на рынок. Пенсионерские развлечения они же такие, да? А потом еще и стая бродячих собак, столбняк… Столбняк поражает центральную нервную систему. Он что, совсем лежачий? Жесть, не завидую его внучке… Девчонке, наверное, совсем тяжко в этой дыре. Мало того, что сирота, так еще и за дедом инвалидом надо ухаживать. И постоянно бояться, что останешься круглой сиротой. Горло неприятно сдавило. Знакомое чувство.       Машина затормозила в свете фонаря. Скрип свежего снега под колесами стих. Я открыла глаза. Мы были недалеко от круглосуточного магазина. Точнее… Ларька тети Зины, которая после девяти запиралась в своем ларьке и торговала через форточку, а сама читала всякие дешевые романы про «великую любовь». Враки. Не великая там любовь, а порнуха, прикрытая обложкой в стиле фэнтези и буквами. Видела я такое у Тихонова на столе. Ай-ай-ай, дядя Костя, лучше бы жену себе нашли.       — Пока, Костян, — бросил отец, выходя из машины. — Рит, пошли.       — До свидания, дядя Костя, — тихо попрощалась я.       — До завтра, Ведьмаковых, — отозвался дядя Костя.       Я вышла на улицу. Отец уже выпустил Рэя из багажника. Дверь от багажника закрылась с громким хлопком. Автопром он такой. Отец хлопнул пару раз по бамперу на прощание и УАЗик Тихонова тронулся в ночь. Выдохнув, я надела варежку и забрала поводок у отца из рук, после чего мы двинулись к круглосутке.       — Рит, че домой надо? — спросил отец, на ходу доставая кошелек из внутреннего кармана дубленки и выпуская облачко пара в мир.       — Всё, — отозвалась я тихо. Говорить было тяжело. — В холодильнике мышь повесилась. Утром все доели.       — Блять… — пробормотал отец себе под нос. — Напомни с утра сходить в нормальный магаз. Пельмени будешь?       — И бутерброды с колбасой и сыром, — тут же ответила я. — И конфеты. Маску.       — Это вымогательство.       — Это твоя обязанность как отца. Гони конфеты.       Мы подошли к ларьку, из которого тускло бил желтый свет. Отец чуть нагнулся и постучал в окошко. Спустя минуту окошко открылось и там показалась кудрявая укладка светло-русых волос тети Зины, красные губы и синие тени. Тетя Зина была незамужней женщиной тридцати пяти лет, достаточно тучного телосложения и не лучшего характера. Это тот тип людей, которые, получив хотя бы капельку власти, начинают вести себя как конченые мрази, делить людей на какие-то свои типы и решать, кто чего достоин, а кто идет нахуй. Вот мне не повезло. Я оказалась в касте неугодных сиятельству Зинаиде. Она пару дней назад отказалась продавать мне жвачку, сказав, чтобы приходил отец. Пф. Ну да, конечно. Словно я слепая и не вижу, как она на него смотрит и ресницами хлопает. Ну вот опять.       — Ой, Максим Александрович, а вы чего так поздно? С работы только? — спросила тетя Зина тошнотворно сладким голосом.       — С нее, — коротко ответил отец. — Дайте, пожалуйста, сыр российский, колбасу какую-нибудь свежую, — он обернулся на меня и на Рея у моих ног, после чего повернулся обратно к окошку. — Докторскую давайте. Хлеб черный. Молоко есть с кефиром?       — Есть, только утром привезли, — отозвалась Зина откуда-то из глубины ларька, видимо, уже все доставая из холодильников.       — Давайте по бутылке того и другого, — ответил отец. — Пачку пельменей и конфеты «Маска», грамм 200.       — Максим Александрович, что-то вы совсем плохо питаетесь, — запричитала женщина, пока все подсчитывала. — Вам бы хозяйку в дом.       — Хозяйка мелкая дома есть, — отрезал отец, принимая из окошка пакет с продуктами и отдавая деньги. — Спасибо. Доброй ночи.       И, не дожидаясь ответа, двинулся к панельным домам. Я не удержалась и улыбнулась. Обожаю, когда отец так делает. Поймав недовольный взгляд тети Зины, я показала ей язык и поспеши ла за отцом, таща на поводке за собой Рея. До меня донесся звук резко захлопывающегося окошка. Гадина ли я? Возможно. Надо было мне жвачку продавать и не подкатывать так открыто к моему отцу, стерва старая. Я поравнялась с отцом и двинулась по привычке справа от него, пока он курил в другую сторону.       Забавно то, что даже после того, как у меня нашли аллергию на табак, мой отец так и не бросил курить. Как прицепилась к нему эта говеная привычка, так он и продолжает. Не может без никотина в крови, прям выворачивать начинает. Хотя его можно понять. Работа, армия, нервы, смерть мамы, я… Слава богу, что хотя бы дома он не курит и не травит меня этой гадостью, но находиться с ним рядом — это все равно что занюхивать пепельницу из подъезда.       Панельные дома — роскошь в поселке. Такие выдавали важным людям в городе: учителям, врачам… Моему папе. Элита. На этом конце поселка было два таких, а на другом… Вроде два или три, по крайней мере, я так поняла. Большинство все-таки жило именно в частных домах-избушках. Если честно, то мне кажется, что в таких домиках больше жизни. В прямом и… метафорическом смысле. Прямой меня пугает. Не люблю всякую живность, у которой лап больше четырех.       Мы поднялись на третий этаж в молчании, дверь десятой квартиры открылась, впуская нас внутрь. Узкий коридор, казалось, мог лопнуть, если в него входить не по очереди. Отец быстро скинул с себя сапоги и дубленку, после чего быстро ретировался на кухню и занял боевую позицию у плиты. Стратегически важная точка в этом боевом штабе. Прямо как полевая кухня. Я сбросила себя дубленку и шапку, оставив их на узком комоде, зашла в ванну, взяла собачье полотенце, намочила кончик в теплой воде и вернулась в коридор. Рэй лениво махнул мне хвостом, не желая подниматься и подавать мне лапы, чтобы я их протёрла.       — Бочка ты жирная, — проворчала я, опускаясь на корточки. — Ну а с другой стороны, с чего бы ты вдруг вставал, да? Ты у меня уже старенький, виды повидал, а вместо законной пенсии тебя злой Максим Ведьмаков водит по всяким чащобам. В холод. В метель. Ужас!       Пес тяжело вздохнул и положил голову на пол, превращаясь в большой теплый коврик для ног. Казалось, что он действительно старик, который познал всю суть бытия и теперь не выносит лишней мирской суеты. Когда же у меня так будет? Когда я смогу смотреть на все взглядом буддийского монаха и не чесаться ни о каких проблемах. Закончив протирать собаке лапы, я унесла полотенце в ванну, положила Рэю поесть, обновила миску с водой и прошла к отцу на кухню. Как обычно у нас вечером фирменное блюдо папы — жаренные пельмени в сметане с сыром. Это вкусно на первый раз, на пятый, а когда у тебя такой ужин почти всегда, потому что отец забывает купить продукты вовремя… Я опустилась на табуретку у окна и закинула ногу на ногу.       — Ты же не будешь завтра брать Рэя снова? — спросила я, поглядывая на чавкающего в коридоре пса. — Он старый уже, его не стоит таскать по сугробам. Лапки потрескались, сильные ранки.       — Нет, завтра я в участке, — ответил отец, не отворачиваясь от сковородки. — Метель на завтра сильная. Если мы не можем в солнечные дни ничего найти, то смысл идти в метель, чтобы тоже там сгинуть?       — Логично, — хмыкнув, повернулась к широкой спине отца. — Будешь запрашивать технику?       — Поддержку точно, — он обернулся ко мне. — Ты чего вдруг заинтересовалась моей работой?       — Да так, — я развела руками и пожала плечами. — Скучно здесь смертельно. Невозможно просто здесь находиться, тоска смертная, просто блять человеческое болото из омерзения, снега, костей и сибирского пессимизма!       — Рита, — предупредил отец, нахмурив густые брови. Но это «Рита» снесло мне башню окончательно. Я почувствовала, как что-то во мне оборвалось, то ли последний кусок терпения, то ли адекватность у меня пропала. Меня бесил этот холод, этот поселок, эти люди, эта чужая кровать, чужой запах, чужая школа, чужие лица, меня бесили птицы и темнота за окном.       — Что «Рита»?! — взвизгнула я, резко вставая. — Пап! Я хочу домой! Мы приехали в какую-то проклятую деревню, тут нихера нет! Зацепок нет! Родители-алкаши не пишут заявление о пропаже маленького ребенка, на тебя все смотрят или как на свежий кусок говядины, или как на врага народа, а на меня уже в школе повесили клеймо «ментовской доченьки», потому что тупая классуха решила, что наилучшее представление моей личности — это твоя персона! — я сбилась, чувствуя, что дыхания не хватает. Давно я не задыхалась от ярости.       — Ты закончила? — с совершенной невозмутимостью спросил отец, скрещивая руки на груди.       — Нет! — мой голос напомнил на секунду рев раненой медведицы. Волосы упали на глаза, закрывая весь обзор. — Ты знаешь что? У меня в классе одни долбоебы. Половина гопота, другая полови ну мрази и шизофреники. Программа отстающая, как и местные ученики. У учителей квалификация, на сука самой Марианской впадине, она не то, что на нуле, она ушла в минус! А этот Коля?!       — Что Коля?       — Коля заебал вот что! Вьется меня как кобелина, а ты на это глаза закрываешь. Все закрывают! — я откинула волосы с глаз и втянуло воздух носом, привела дыхание в порядок. — Я хочу домой. Отправь меня домой. Квартира есть. Я почти совершеннолетняя, все умею, Рэю там будет лучше! Дядя Юра присмотрит за мной. Я могу жить там. Я хочу домой.       — Все?       Я видела по совершенно каменному лицу отца, что его мое представление не впечатлило. Конечно. Как обычно. Как обычно ему плевать на все, кроме своих ОПГ, бандитов и маньков. Шик. Просто шик, а не отец. Всем желаю такого же. Вдохнула, выдохнула, выпрямилась по струнке, стараясь взять себя в руки и реабилитировать свою гордость.       — Все, — ответила я.       Отец лишь молча указал мне лопаткой на выход из кухни. Словно я какая-то дрессированная зверюшка. Хотя по факту для него так и есть, наверное. Я взяла мешочек с конфетами и, стараясь не смотреть на отца, чтобы не разреветься, ушла в свою комнату и закрыла тонкую дверь из выкрашенный в белый фанеры. По пути пнула рюкзак и плюхнулась на кровать. Матрас подо мной заскрипел. Потолок… С трещинами. Пыльная люстра из старого хрусталя, потолочные плинтуса с вензелями, тонкие красные шторы с едва заметным узором, которые вообще не спасали от света фонаря с улицы. Я закинула в рот конфету и кинула фантик куда-то в сторону. Отец как обычно был довольно щедрый… Ну или гиперопекающий. Сам отдал мне дальнюю комнату — спальню с большой кроватью, а сам предпочел спать в зале на диване, как и дома. Так, мол, удобнее ходить ночью на кухню, чтобы мне не мешать. Ага, словно я не слышу, как скрипит пол под его весом, кипит вода в чайнике на плите, как он ругается, кряхтит и моется. Отец почти никогда по ночам не спит, а если и спит, то урывками.       — Рита, иди есть нормальное! — раздался голос отца с кухни минут через десять.       Я молчала. Какой вообще смысл? Сейчас приду, он будет на меня осуждающе смотреть, сопеть, потом заведет свою шарманку о том, что я вообще не ценю все его старания, не понимаю его, не понимаю, что мы тут не по его воле. Ага, не понимаю, как же… Все я понимаю. Понимаю то, что он мог меня не тащить в эту дыру.       — Рита! — снова позвал отец, гремя посудой на кухне.       — Я потом поем! — крикнула я в ответ, закидывая новую конфету в рот.       С кухни послышался тяжелый, разочарованный вздох, снова грохот посуды. Видимо, убирает тарелку, которую приготовил для меня. Я кинула фантик куда-то в то же направление, в которое полетел первый. Ну вот опять. Раньше нас мирила мама, а после… А после мы не миримся. Просто идем дальше. Словно ничего и не было, но осадочек остается.

***

      Ближе к часу ночи, когда я не слышала никаких звуков из зала, я решила выйти из своей комнаты, чтобы поесть. Конфеты — это конечно хорошо, но голод не тетка, особенно когда целый день толком ничего и не поел. А пельмени, хоть и надоевшие, очень даже хорошо закрывают базовую потребность в калориях. Тихо, на цыпочках, я вышла в темный коридор. Сука, черт ногу сломит здесь вместе с позвоночником, еще бы на Рэя случайно не наступить в этой темноте. Рэй в ночи превращался в непреодолимую баррикаду, где очень легко разбросать свои собственные кости. Ползком по стеночке, затаив дыхание, я дошла до дверей в зал, откуда доносился отцовский храп, а из-под двери виднелась едва заметная полосочка света. Отец уснул видимо прямо за рабочим местом. Я приоткрыла дверь, стараясь не скрипеть, и осторожно заползла внутрь. Да, как я и думала, отец захрапел на диване, прикрыв глаза рукой, папка с делом валялась у дивана на полу, а Рэй решил ее использовать в качестве своей подушки.       Черт. Засада.       По хорошему мне стоило бы просто пройти мимо, быстро взять поесть и сдриснуть обратно в комнату, чтобы там спокойно поесть и лечь спать, но… Но Рэй же сейчас слюней напускает на бумагу, может случайно порвать когтями. Вот же блять, за что мне все это и мой характер дурацкий? Я прокралась к дивану и подвинула Рэя. Пес недовольно заворчал, что его прогоняют с удобного места, но сдвинулся и ушел на свою подушку в углу комнаты, а я забрала папку, подтолкнув в нее выпавшие бумаги.       Готово. Я поправила резинку на папке, но… «Дело №78». Стоп. Моргнула. Раз. Два. «Дело №78». Нет, мне не показалось. Это же не то дело, которое идет сейчас. Неужели старое какое-то? Зачем? Что там такого? Мой взгляд упал на храпящего отца… Отросшая щетина, сухие губы, запах табака и крепкого чая. Безмятежным Максим Ведьмаков не казался никогда. Он всегда выглядел как огромный злой кот, который вот-вот откроет глаза и вцепиться тебе в ногу, если ты не дай бог пройдешь мимо не так, задев его величество. Но спал он сейчас… Крепко, судя по храпу. Я сняла резинку и открыла папку, стараясь не делать лишних движений, чтобы не шуметь и не гонять воздух.       На первой странице был привычный титульник, что не особо интересно, я начала листать дальше. В нос ударил запах сырости, плесени и старого клея. Пожелтевшие страницы были очень неприятные на ощупь, словно грязные. Первыми страницами шел текст с описанием дел, показания, имена пропавших детей… Твою то мать…       Список из пятнадцати пропавших детей. Для небольшого поселка пятнадцать пропавших без вести детей это кошмар, ужас и трагедия. Учитывая то, что здесь все, скорее всего, друг друга знают, или знают заочоно…       «…Пропавший без вести №12 — Константин Владимирович Тихонов…»       Чего?! Я перечитала строчку раза три, прежде чем понять, что это именно Дядя Костя и рядом его фотокарточка, с пометкой «найден». Судя по отсутствию такой пометки на остальных именах, Дядя Костя один единственный выживший из этих пятнадцати. Жесть. Просто жесть. Какой кошмар… Так вот почему Дяде Косте так хуево из-за всей этой истории…       Дальше шли остальные фотографии детей, черно-белые, в крапинку, с хреновым качеством, а часть, судя по всему, вообще были нарисованы от руки, что создавало еще более зловещий эффект. Двадцать восемь глаз, смотрящих тебе прямо в душу, и ты точно знаешь, что все эти глаза — мертвые. По спине пробежали мурашки, отец резко перевернулся на диване. Твою мать! Я медленно подняла на него глаза, стараясь игнорировать стук крови в ушах и нарастающий иррациональный страх. Хотя нет. Страх иррациональным никогда не бывает. Если отец проснется и увидит меня на полу с этой папкой — он меня прибьет. Но батя спал, просто перевернулся на другой бок, лицом к стене. Я выдохнула и снова уткнулась в папку.       На третьей странице, после списка с именами детей была приклеена еще одна фотография. Чёрно-белая, зернистая, сделанная еще на старый советский «Зенит». На ней был запечатлен какой-то пустырь на окраине леса. Среди обгоревших остовов деревьев стоял… Чёрный гараж. Хотя может быть и не черный, на фотке без цвета же не поймешь. Но на фото 1965 года гараж выглядел пугающе реальным — массивный, железный, с какой-то странной, неправильной геометрией углов.       Дальше шли фотографии, на которые смотреть было противно… окровавленные детские ботинки, порванные шубки, кишки на ветках, кости в снегу, мертвые собаки с выколотыми глазами, подвешенные на крестах кошки. Гадость. В пометках судмедэксперт написал, что что-то из этого было опознано как кости пропавших детей, но… Тут всего три фамилии, где все остальное? Где остальные дети? Действительно что ли сгинули в лесу? Я перелистнула на следующую страницу. Дальше — больше. Дальше, дальше… Оно. Текст был набит на печатной машинке, буквы местами «плясали», а лента явно подсохла, оставляя бледные следы. Показания во время допросов, записи и приклеенные заявления о пропажах с показаниями родителей, учителей, воспитателей из детских садов, соседей. Меня зацепила строчка с показаниями работника кукольного театра… Морозов Х. К. Морозов Харитон Казимирович… Кукловод. Кукловод, блять, кто-то серьезно работает кукловодом? Я думала, что это погоняло краснодарского типа, который вечно какие-то черные схемы на рынке мутит.       «…свидетель Морозов Х. К., 1935 г.р., утверждает, что видел группу лиц в масках лесных животных, уводящих пострадавшего Никиту Леонидовича Лесоповалова в сторону просеки. Группа лиц по телосложению напоминала детей, дело было 28 декабря с утра, когда в школах проходят новогодние дискотеки и утренники в дк и театре. Поэтому Морозов Х. К. не придал этому изначально значения…»       Заметка от 15 января гласила, что дальше Харитон начла рассказывать какие-то старые байки о Хозяине Леса, вендиго, медведях, приплетать сказки и мифологию шаманов. Его выслушали, но не придали значения. Видимо, дед начал еще тридцать лет назад сходить с ума. Какие к херам вендиго? Что это вообще такое?       Храп отца внезапно прервался. Я замерла, почти перестав дышать. Сердце в груди ухнуло куда-то в район желудка и забилось там, как пойманная птица. Рэй в углу поднял голову и коротко, едва слышно, зевнул, щелкнув зубами.       Отец заворочался, его рука соскользнула с дивана и тяжело упала на пол — в нескольких сантиметрах от края папки. Именно в тот момент, когда я нашла допрос мелкого Тихонова, там тоже что-то было про детей в масках.       Сука! Сука! Сука! Рита, вали отсюда, быстро. Любопытной варваре на базаре нос оторвали, не научилась что ли?! Вечно я так — лезу куда меня не просят, а потом огребаю за это.       Я аккуратно, стараясь не шуршать, закрыла дело и накинула резинку обратно, после чего осторожно положила дело на край дивана, где, по моему мнению, оно должно было лежать, после чего начала медленно, буквально по миллиметру, отползать к двери на кухню. Жрать все еще хотелось. А от стресса теперь хотелось жрать еще больше. В голове крутилось только одно: если дед Харитон видел «зверей» тридцать лет назад, и сейчас дети пропадают точно так же — значит, это не маньяк-одиночка. Это какая-то системная дрянь. И мой отец, судя по тому, как он вцепился в это старое дело, понимает: законными методами эту тварь не взять. В животе свернулся холодный склизкий узел. Прямо как после смерти мамы.       Я выползла на кухню, прикрыла тонкую дверь с ебучей стеклянной вставкой и выдохнула, прислонившись лбом к прохладному дверному косяку. Куда мы, черт возьми, попали? Что тут происходит? Почему дети исчезают бесследно? Что за маски? Ни черта непонятно. Ладно, взять сковородку, вилку и свинтить в спальню, пока отец не проснулся. Тяжелая чугунная сковородка стояла на плите, а содержимое было заботливо накрыто крышкой. Отец знает же блин, что я по ночам выползаю есть. Я схватила вилку, сковородку и осторожно, стараясь миновать всех и вся, ушла в свою комнату, забрав с собой еще и Рэя. Ну точнее он сам увязался за мной… за запахом пельменей. Вечно голодное существо.       Я сидела на кровати, запихивая в себя холодное тесто, а Рэй преданно гипнотизировал каждый мой кусок. В комнате было темно, только свет фонаря пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на стене уродливые тени веток. В городе обычно проезжали редкие машины и светили фарами в окна, тут даже такого не было. Пустота и темнота. Выживший номер двенадцать. Константин Тихонов. Старлей и участковый в поселке городского типа под названием Тайга. Тайга… Сибирь. Зауралье.       Перед глазами стояло посеревшее и обветренное лицо дяди Кости, который выглядел так, словно его вот-вот стошнит, когда он говорит про пропавших детей, допросы, кода читает новые заявления о пропажах, когда возвращается с прочеса леса. Он не просто местный мусор, а недоеденный обед этого проклятого леса. Они пытаются найти то, что забирало детей еще тридцать лет назад, а теперь начало кошмарить поселок снова. Если это маньяк, то какой-то странный, судя по документам все дети пропадали только с конца ноября и до конца февраля. Это не типичное осеннее или весеннее обострение, да и почему спустя тридцать лет? Почему именно сейчас? Серийники обычно так не работают… Звери в масках. Вендиго. Что дядя Костя видел там, в лесу? И почему он молчит об этом сейчас, глядя в глаза моему отцу?       — Рэй, — позвала я пса. — Кто такие вендиго, а?       Пес, естественно, мне не ответил, только склонил голову набок и облизнулся, клацнув зубами. Чертов попрошайка.       — А еще говорят, что собаки умные, — улыбка вышла вместе со вздохом. Я протянула Рэю пельмень на вилке, и он сразу его слизал.       Черт с этим. Я ребенок. У меня школа, экзамены через год, поступление. Не мне забивать голову вопросами о том, что такое черный гараж, что за дети в масках такие, куда пропадают дети и почему именно дяде Косте удалось спастись… И почему именно сейчас, спустя тридцать лет, начали пропадать дети. Именно тогда, когда этот самый спасшийся Костик Тихонов местный участковый и старший лейтенант.       Поставив пустую сковородку на стол, я рухнула на кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза в надежде быстро уснуть. Чертов поселок с их ебучими пропадающими детьми…

***

      Утром все было как обычно. Холодно, тоскливо, не хотелось вылезать из-под теплого одеяла и отрываться от мягкой подушки, но меня, конечно же, никто не спрашивал. Все как обычно. Быстрые бутерброды на ходу, умыть помятое хлебало, почистить зубы, напялить что-то, что выглядело бы не как полный колхоз, теплые носки. Хлопнула входная дверь — отец вернулся с утренней прогулки с Рэеем. Пора выходить в школу.       Все как вчера. Тоже холодно, темно, с кашей под ногами и с совершенно отвратительным настроением. Из отцовской «инфарктницы» выглядывал край той самой папки, которую я смотрела ночью. Отец молчал, курил и не проронил за утро ничего, кроме «после уроков приду за тобой. Или Коля». Мы остановились у школьных ворот, отец кинул сигарету в сугроб, рядом с которым стояли курящая мелкотня.       — Веди себя хорошо, — произнес отец, выпуская облачко дыма от сигареты и пара. — Приноси пятерки.       — Ладно, — я кивнула. — Пока.       Я махнула рукой, развернулась и пошла к школьному крыльцу, не дожидаясь, пока отец пойдет первым в сторону участка. Все как вчера… Все как обычно. Только возле столбцов со школьным расписанием висела новое объявление о пропаже. Андрей Данилович Новиков, 6 «А» класс. Из особых примет — кожаная куртка с заклепками на плечах, шрам на ухе. Светлые волосы, карие глаза, звонить… Куда? Автомастерская? «Позвать Никифора или Пятифанова»       О как… Судя по отсутствию номера родителей этих самых Новиковых, то, похоже, объявление о пропаже разместил мой одноклассник Рома. Класс. Я в ахуе с этого гопника. Отказали принимать заявление о пропаже в ментовке, так он решил сам действовать. Великолепный кретин. Я проверила расписание на сегодня и тяжело вздохнула, поняв, что забыла учебник по физике. Пиздец. Надо будет садиться к кому-нибудь или просить поделиться. Ненавижу это чувство зависимости от чужой милости. Но делать нечего. Развернувшись, я чуть не врезалась в кого-то, кто стоял позади меня. Рома. Он стоит, засунув руки в карманы куртки, и смотрит на то же объявление, с пустыми черными глазами.       — Чё зыришь, Ведьма? — хрипло спрашивает он, кивая на объявление об Андрее. — Папаше своему покажи. Пусть посмотрит, как люди работают, когда «хозяева жизни» в участке жопы греют.       Снова. Снова одно и тоже. Словно я и мой родитель виноват в том, что дети пропадают. Я прикрыла глаза и быстро досчитала до десяти, чтобы успокоиться. Чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Или чтобы не плюнуть в эту самодовольную, воняющую никотином, наглую рожу.       — Иди нахуй, — я отмахнулась от него и обогнула, просочившись через толпу у расписания. У меня есть более важные занятия, помимо выяснений отношений с гопником. Уроки. А конкретно география на четвертом этаже. Звонок через пять минут.