Вы засыпаете после ссоры - 2.

Юма

Тишина в спальне буквально давит на уши. Юма лежит на спине, закинув одну руку за голову, а в другой лениво крутит телефон. Он выглядит так, будто ссора его вообще не задела, но ты видишь по его напряженным скулам — он заведен до предела. Юма слишком горд, чтобы признать, что его задели твои слова, и слишком упрям, чтобы первым пойти на примирение привычным способом. Он знает, что ты не спишь. Он чувствует твой взгляд даже спиной. — Если ты думаешь, что я сейчас начну извиняться, то ты плохо меня знаешь, малышка, — раздается его голос. Он звучит низко, с долей той самой фирменной дерзости и иронии. Он откладывает телефон и, наконец, поворачивается к тебе. В его глазах — не раскаяние, а вызов. Юма медленно, по-хищному придвигается ближе, пока его колено не касается твоего бедра. — Иди сюда, — это не просьба, а приказ, от которого по коже бегут мурашки. Когда ты не двигаешься, он сам рывком притягивает тебя за талию, буквально впечатывая твое тело в свое. Его ладонь ложится тебе на затылок, пальцы чуть грубовато, по-хозяйски запутываются в волосах, заставляя поднять голову. — Ты можешь злиться сколько угодно, мне даже нравится этот огонь в твоих глазах, — он опаляет твои губы своим дыханием, и на его лице появляется та самая самоуверенная, слегка наглая ухмылка. — Но спать ты будешь только так. Прижатой ко мне. Он не дает тебе вставить ни слова. Его флирт — это власть. Юма целует тебя — не мягко, а требовательно и серьезно, забирая все твои возражения себе. В этом поцелуе всё: и его вредность, и его дикая гордость, и та бешеная любовь, которую он признает только вот так — действиями. — Моя вредина, — шепчет он в твои губы, когда наконец отрывается, но не отпускает. — Спи. Разбор полетов переносим на утро. Он закидывает на тебя ногу, полностью блокируя любые пути к отступлению, и засыпает с видом победителя, крепко сжимая твою руку в своей

Джо

После ссоры Джо кажется воплощением холодного спокойствия. Он лежит, вытянувшись в струнку, и в полумраке его точеный профиль выглядит почти сурово. Он слишком горд, чтобы спорить, и слишком серьезен, чтобы размениваться на пустые слова. Но эта тишина для него — медленный яд. Проходит долгий час. Наконец, он не выдерживает. Ты видишь, как его изящная, длинная ладонь медленно скользит по простыне. Он касается твоих пальцев — осторожно, почти невесомо, давая тебе шанс всё исправить. Но обида еще слишком свежа, и ты резко отдергиваешь руку, отворачиваясь к самому краю. Джо замирает. В темноте слышно, как он судорожно выдыхает через нос. Его гордость в этот момент кричит ему закрыться навсегда, уйти в себя, как он обычно и делает. Он медленно убирает руку и ложится на спину, глядя в пустой потолок. Кажется, что на этом всё кончено. Но спустя еще десять минут тишины, его голос — низкий, бархатистый и пронзительно честный — разрезает мрак. — Душа моя, — произносит он, и от того, как красиво и веско звучат эти слова, у тебя по коже пробегает дрожь. — Неужели эта глупость стоит того, чтобы мы лежали здесь как чужие? Он не ждет ответа. Джо медленно садится, и теперь в его движениях нет неуверенности — только тихая решимость. Он придвигается ближе, и на этот раз не просто тянет руку, а властно, но при этом невероятно бережно обхватывает тебя за плечи, разворачивая к себе. — Посмотри на меня, — шепчет он, касаясь своим лбом твоего. — Я не умею красиво спорить, и, может быть, я слишком упрям. Но когда ты отталкиваешь мою руку... я чувствую, как мой мир рушится. Он замирает, ожидая твоей реакции. И когда ты, наконец, всхлипываешь и утыкаешься ему в плечо, его оборона окончательно осыпается. Джо обнимает тебя так, будто ты — самая хрупкая драгоценность в мире. Его пальцы путаются в твоих волосах, а губы прижимаются к твоему виску. — Всё хорошо, любовь моя, — выдыхает он, и в этом признании — весь Джо. — Я здесь. Больше не отпускай меня. Он укладывает тебя обратно, но теперь ты полностью скрыта в его объятиях. Он накрывает вас одеялом, создавая кокон, в котором нет места обидам, и засыпает, только когда чувствует, что ты согрелась в его руках.

Харуа

Харуа настолько чувствительный, что любая ссора с ним ощущается как удар по тончайшему хрусталю. В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Ты лежишь в кровати, свернувшись калачиком под одеялом, и чувствуешь, как внутри всё сжимается от глухой, ноющей вины. Он не ушел, не хлопнул дверью. Харуа сидит в кресле у окна, неподвижно глядя на черное ночное небо. В свете редких фонарей его силуэт кажется неестественно хрупким, почти призрачным. Он не плачет вслух — Харуа из тех, кто переживает боль беззвучно, запирая её глубоко внутри, и это молчание давит на тебя сильнее любого крика. Не выдержав этой пытки тишиной, ты тихонько встаешь, стараясь не шуметь босыми ногами по прохладному полу. Подходишь ближе, замирая за его спиной. Харуа даже не шевелится, настолько он погружен в свои мысли, в попытки понять, где он поступил не так. Ты осторожно, почти невесомо касаешься его плеча. Он вздрагивает всем телом, будто пробуждаясь от тяжелого сна, и медленно оборачивается. Когда его взгляд встречается с твоим, сердце окончательно разбивается: в его глазах столько тихой, затаенной грусти и неуверенности, что тебе хочется немедленно забрать всю его боль себе. — Милый... — шепчешь ты, и твой голос предательски дрожит на вдохе. Этого короткого слова достаточно. Харуа, не говоря ни слова, тянет тебя на себя, усаживая к себе на колени. Ты утыкаешься лицом в изгиб его шеи, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат его парфюма с нотками свежести, который всегда ассоциировался у тебя с домом. Харуа прижимает тебя к себе всё крепче, пряча лицо в твоих волосах. — Я не хотел ссориться, солнышко... — его голос звучит совсем глухо, прямо над твоим ухом. — Прости меня. Я смотрел в окно и думал, что если ты разлюбишь меня из-за этого, я просто не справлюсь. Я так сильно тебя люблю, что иногда мне становится страшно. В этот момент мир вокруг перестает существовать — остаются только его нежные объятия, тихий шепот и тепло, которое медленно разливается по твоему телу, вытесняя остатки обиды. Ты просто прижимаешься к нему сильнее, слушая, как ритм его сердца постепенно замедляется, подстраиваясь под твой. Его пальцы продолжают лениво и ласково перебирать твои волосы, успокаивая, убаюкивая. Усталость и облегчение наваливаются одновременно, и ты, наконец перестав бороться, засыпаешь прямо у него на коленях под мерное, родное биение его сердца.

Таки

В комнате стоит та самая дурацкая тишина, которую Таки просто ненавидит. Вы разошлись по разным сторонам кровати после ссоры, и он честно пытался «держать лицо» и дуться, но его хватило ровно на десять минут. Ты чувствуешь, как матрас начинает ходить ходуном: он то вздыхает, то переворачивается, то начинает нервно обдирать заусенцы. Таки просто не создан для долгих обид. Ты лежишь, уставившись в стену, как вдруг чувствуешь, что он начинает медленно, дюйм за дюймом, подползать к тебе. Ты слышишь его сопение совсем рядом. Наконец, он решается: его рука осторожно тычется тебе в бок, а потом он просто наваливается сверху, как большой теплый щенок, игнорируя то, что ты всё еще можешь злиться. — Душа моя... — его голос звучит немного капризно, но при этом до боли искренне. — Ну всё, я больше не могу. Хватит молчать, это слишком сложно. Он утыкается лбом тебе в лопатки и начинает елозить носом, пытаясь найти удобное положение. Ты чувствуешь, как он обхватывает тебя руками поперек живота и сцепляет пальцы в замок, буквально приклеиваясь к твоей спине. — Прости, что я вел себя как вредина, — бормочет он, и ты почти видишь, как он виновато поджимает губы. — Я не хотел тебя расстраивать, правда. Просто я иногда сначала говорю, а потом думаю. Давай мириться, а то у меня уже сердце болит от этой тишины. Он дожидается, пока ты наконец расслабишься в его руках, и тут же радостно выдыхает. Таки перекидывает через тебя ногу, окончательно «запутывая» тебя в своих объятиях, и начинает быстро-быстро целовать тебя в плечо и шею — это его проверенный способ заставить тебя улыбнуться. — Вот так лучше, — шепчет он, когда ты наконец поворачиваешься к нему. Он широко улыбается, и его глаза превращаются в те самые знакомые полумесяцы. — Спи, моя маленькая. Я тебя ни за что не отпущу, даже не надейся. Он крепко прижимает тебя к себе, кладет голову тебе на плечо и засыпает почти мгновенно, как только чувствует, что между вами снова всё хорошо. Ты засыпаешь под его тихое сопение, понимая, что в этом его хаосе и искренности — твоя самая большая сила.

Маки

В комнате пахнет дождем и прохладой от открытого окна, а тени от занавесок причудливо ползают по стенам. Ты лежишь, сжавшись в комок на самом краю, и стараешься дышать как можно тише, но редкие всхлипы всё равно срываются с губ. Обида кажется такой тяжелой, что физически больно в груди. Маки долго лежит неподвижно на спине, но ты чувствуешь, как он напряжен. И вот его прорывает. Слова льются из него сплошным, быстрым потоком — он пытается заговорить твою боль, засыпать её своими извинениями, лишь бы не слышать этой тишины. — Я просто не подумал, любовь моя, честно, — тараторит он, и его голос в темноте звучит надломленно. — Я наговорил столько глупостей, и я знаю, что я выглядел как последний эгоист, но я просто... я просто ужасно устал и сорвался на тебе, хотя ты — лучшее, что есть в моей жизни. Пожалуйста, не молчи, у меня же сердце болит, слыша, как ты всхлипываешь из-за меня. Это худшее чувство на свете — знать, что я причина твоих слез. Он начинает путаться, перескакивать с темы на тему, пытаясь объяснить свои чувства, и в какой-то момент его речь становится такой нескладной и торопливой, что ты, не выдержав этой его искренности, невольно усмехаешься прямо сквозь слезы. Маки мгновенно замолкает и резко приподнимается на локтях. — Ты сейчас посмеялась? Смеешься надо мной? — в его голосе звучит такое облегчение, смешанное с надеждой, что твое сердце окончательно тает. Он буквально подлетает к тебе, мгновенно преодолевая расстояние на кровати, и загребает тебя в свои длинные, крепкие объятия. Он утыкается носом тебе в шею, продолжая при этом быстро бормотать, словно боясь, что если он замолчит, магия момента исчезнет. — Ну и смейся, главное — не плачь, любимая, — шепчет он, прижимая тебя к себе так сильно, что ты чувствуешь каждый удар его сердца. — Пожалуйста, только не плачь больше из-за такого дурака, как я. Прости, я опять много болтаю, просто я так испугался, что ты меня не простишь. Я готов быть твоим клоуном хоть всю жизнь, лишь бы ты вот так усмехалась, а не плакала в подушку. Он начинает покрывать твое лицо мелкими, частыми поцелуями, стирая остатки слез. Его руки гладят тебя по спине, успокаивая, и ты чувствуешь, как его тепло заполняет всю комнату. — Спи, солнце, — выдыхает он, наконец чуть замедляясь. — Я здесь. И я больше не дам тебе ни одного повода для таких горьких слез. Ты засыпаешь в его кольце, зная, что его болтовня — это самый искренний способ сказать, как сильно ты ему дорога.