Часть 7

Эти два года было просто не описать. Аврора впервые за эти долгие годы почувствовала себя свободной. Игорь перестал её нагружать, потому что думал, что если пойдет ей на уступки, то и она пойдет ему навстречу. Осталось только подождать. На дворе 1986 год, время близится к новогодним праздникам. Аврора продолжала усиленно работать, и у неё снова было условие: если Игорь хочет себе наследника, то пусть отвезет её к маме хотя бы на эти праздники, в конце концов, она не виделась с мамой больше восьми лет, отца видела всего два года назад и больше про него не слышала. — Ну что, Аврора, время уже почти вышло, и через неделю тебе придется дать мне ответ. Так что же ты выбрала? — спросил Игорь, проведя ладонью по плечу девушки. — Я решила, что если ты хочешь себе наследника, то отвези меня к маме на эти новогодние праздники, — заявила Аврора, выдвинув свои требования. Игорь убрал руку, как от огня. Его лицо, обычно застывшее в маске холодной уверенности, на миг исказила вспышка неподдельного изумления, смешанного с раздражением. — Это что, шантаж? — спросил он тихо, и в тишине кабинета его голос прозвучал особенно опасно. — Нет, — ответила Аврора, глядя ему прямо в глаза. Она стояла у окна, за которым медленно падал крупный, декабрьский снег, окутывая серый город в иллюзию чистоты. — Это условие. Ты говорил о союзе, о настоящей жене. У настоящей жены есть мать, которую она не видела восемь лет. Есть боль, которую не закрыть деньгами на операцию. Я хочу увидеть её. Показать, кем стала. Получить её благословение. Или хотя бы... её взгляд. После этого я смогу думать о будущем. О наследнике. О чём угодно. Она делала ставку на его логику, на его любовь к сложным сделкам. Её два года «перемирия» были безупречны. Она играла роль на его приёмах безукоризненно. Работала так, что её имя уже мелькало в научных кругах. Она стала для него не обузой, а интересным, перспективным проектом. Теперь она вносила новый пункт в договор. Игорь медленно прошелся по кабинету, остановился у стола, потрогал резную деревянную шкатулку — подарок от одного «нужного» человека. —На Новый год? В ту дыру? — произнёс он с презрением. — Там даже нормальной гостиницы нет. — Я остановлюсь у матери. Или у Светланы. Это неважно. — И сколько времени тебе понадобится для этого... благословения? — Десять дней. Я возьму отпуск в клинике. Арсений Павлович уже согласен. Он повернулся к ней. В его взгляде шла борьба. С одной стороны — унизительная, с его точки зрения, уступка капризу. С другой — финальный, эффектный жест победителя. Дать жене съездить в её забытую богом деревню, продемонстрировать своё великодушие, а потом вернуть её — уже окончательно, на своих условиях. Это был красивый ход. Последний акт в длительной пьесе. — Десять дней, — согласился он неожиданно легко. — Но ты едешь не одна. Со мной. Это был удар ниже пояса. Аврора не ожидала такого. — Ты? Зачем? — Чтобы убедиться, что это свидание с мамой, а не попытка сбежать к какому-нибудь придурковатому милиционеру, память о котором ты, якобы, забыла, — его голос стал сладким и ядовитым. — И чтобы твоя мать и все эти добрые люди увидели, кто я. Кто её обеспечил. Кто дал ей путёвку в жизнь. Я — часть твоего успеха, Аврора. И они должны это понять. Она поняла: это была не просто поездка. Это была инсценировка. Его триумфальное шествие по местам её прошлой, нищей жизни. Он хотел стереть даже тень того парня, поставить себя как окончательную и бесповоротную реальность. Это была пытка. Но это был и её шанс. Увидеть мать. И, возможно... увидеть его. Узнать, жив ли тот огонь, что когда-то горел в его глазах, или он давно погас, засыпанный пеплом будней. — Хорошо, — кивнула она, смирившись. — Со мной. Он улыбнулся своей холодной, победной улыбкой. —Отлично. Договорились. Готовься. Мы выезжаем 28-го. Учти, я не намерен там скучать. Всё будет на высшем уровне. Вечером, упаковывая в чемодан простую, тёплую одежду (шелковые платья и каблуки он, конечно, вез свой комплект «для показа»), Аврора думала об одном. Думала о том, как он въедет в посёлок на своей тёмной «Волге». Как выйдет из неё в дорогом кашемировом пальто. Как будет пожимать руку матери, ошеломлённой и испуганной. А потом она думала о другом. О снежной дороге. О том, как восемь лет назад она стояла на перроне и смотрела в никуда. Теперь она ехала назад. Не той запуганной девчонкой, а женщиной с дипломом и стальной волей. С тюремщиком под руку. Но женщиной, которая знала цену и жизни, и смерти. И которая ещё не сказала своего последнего слова. Она закрыла чемодан. За окном метель усиливалась, завывая в тёмных пролётах между домами. Декабрь подходил к концу, унося с собой эпоху, которая казалась незыблемой. И где-то там, в заснеженной глубине страны, её ждала точка невозврата. Встреча с прошлым, которое могло или окончательно похоронить её, или дать силы для последнего, отчаянного рывка к свободе. 28 декабря 1986 года Дорога была долгой, утомительной и пронизанной молчаливой войной. Игорь сидел за рулём своей тёмно-синей «Волги» с таким видом, будто покорял незнакомую, враждебную территорию. Он проклинал разбитые просёлки, грязный снег и «эту богом забытую глушь». Аврора молча смотрела в окно, и сердце её сжималось с каждым знакомым поворотом, с каждым призраком прошлого, мелькавшим за снежной пеленой. Всё было узнаваемо и в то же время чужое, уменьшившееся, припорошенное пеплом времени. Они въехали в посёлок под вечер. Редкие огни в окнах казались жалкими и потухшими после городских иллюминаций. Игорь, щурясь, сверялся с нарисованной от руки схемой. «Вот он, твой рай», — буркнул он, когда машина накренилась в очередной колдобине. Мать жила на той же улице, в том же домике, только он теперь казался ещё более покосившимся, прижавшимся к земле под тяжестью лет и снега. Когда «Волга» с глухим урчанием заглохла у калитки, в соседних окнах тут же зашевелились тени. Приезд чужой, важной машины был событием. Дверь распахнулась, прежде чем они успели выйти. На пороге, закутанная в выцветший платок и стёганый ватник, стояла Светлана. Она выглядела на двадцать лет старше своих лет. Лицо, изборождённое морщинами, на миг застыло в немом вопросе, а потом на нём вспыхнуло такое смятение, такая смесь радости, страха и стыда, что Авроре стало физически больно. — Аврора… Родная моя… — выдохнула мать, не решаясь сойти с крыльца. Аврора вышла из машины, не глядя на Игоря, и быстрыми шагами, проваливаясь в снег, бросилась к крыльцу. Они обнялись, и это было объятие восьми лет тоски, вины и молчания. Аврора чувствовала, как тонки и костлявы стали материнские плечи под ватником, как пахнет от неё дымом печи и лекарственными травами. — Мама… — только и смогла прошептать она, давясь комом в горле. Игорь вышел из машины не спеша, с достоинством поправил воротник дорогой дублёнки и подошёл, громко хрустя подмёрзшим снегом под каблуками импортных ботинок. — Светлана, здравствуйте, — произнёс он ровным, вежливо-холодным голосом, протягивая руку в тонкой кожаной перчатке. Светлана испуганно отняла свою шершавую, потрескавшуюся руку от дочери и неловко пожала его пальцы, тут же спрятав ладонь в рукав. — Здравствуй… Игорь… Проходите, проходите в дом, чего на морозе-то… — засуетилась она, отступая в сени. Дом встретил их знакомым запахом — старых брёвен, печного тепла, сушёной мяты и бедности. Игорь, переступив порог, медленно оглядел низкие потолки, потемневшие от времени иконки в углу, скромную, почти убогую обстановку. На его лице не было ни презрения, ни насмешки — только холодная, аналитическая оценка, как будто он изучал условия содержания интересного, но не очень ценного экземпляра. Вечер прошел в тягостно-натянутой вежливости. Светлана хлопотала, ставила на стол самое лучшее, что было, — соленья, пироги с капустой, домашнюю наливку. Говорила много и нервно, о пустом — о погоде, о соседях, о цене на керосин. Расспрашивала Аврору о работе, но как-то поверхностно, боязливо, словно не веря, что её дочь действительно стала тем, кем стала. Взгляд её постоянно скользил к Игорю, ища одобрения или опасаясь неловкой фразы. Игорь был корректен. Он кратко отвечал на вопросы, кивал, пробовал еду с видом человека, снисходящего до местных деликатесов. Он вёл себя как благодетель, посетивший своих подопечных. Он говорил о перспективах Авроры, о важности её работы, о том, как он поддерживает её начинания. Каждое его слово, казалось, вбивало незримый гвоздь в крышку гроба её прошлой жизни здесь. Аврора сидела между ними, чувствуя себя расколотой надвое. Одна её часть жадно впитывала каждый мамин жест, каждый знакомый звук за стеной, каждую трещинку на потолке, которую она помнила с детства. Другая — холодно и ясно видела спектакль, который разыгрывал Игорь, и боль, которую этот спектакль причинял матери. Когда Светлана, совсем сбившись с толку от наплыва чувств и неловкости, полезла в сундук за старыми фотографиями, Игорь мягко, но неумолимо остановил её. —Не стоит утруждаться, Светлана. Давайте лучше обсудим практические вопросы. Как здоровье? Нужны ли вам какие-то лекарства, улучшения быта? Разговор плавно свернул в русло его «заботы». Он задавал вопросы о пенсии, о дровах, о состоянии крыши. Светлана, смущаясь, отвечала, что всё «ничего, слава Богу». Аврора видела, как матери стыдно признаваться в нужде перед этим сытым, уверенным в себе человеком. Стыдно за свою жизнь. Позже, когда мать ушла на кухню ставить самовар, Игорь тихо сказал Авроре, разглядывая запотевшее окно: —Видишь, какой я внимательный зять? Позаботился о её здоровье, теперь забочусь о комфорте. Ты должна быть благодарна. Не каждый муж потерпит такие… контрасты. Она ничего не ответила. Благодарность в её душе вымерзла много лет назад. Когда Игорь ушел, Аврора сразу же подошла к матери и шепотом проговорила: — Мам, а ты знаешь, на каком месте находится могила Кости? Светлана замерла. Она вспомнила, что Костя мертв для Авроры, что Игорь сделал так, чтобы она думала, будто Тихонов мертв, но её возлюбленный был жив. Кажется, все позаботились о том, чтобы Аврора думала, что Костя мертв, но никто не учел тот факт, что она захочет сходить к нему на могилу. — Ох, дочь, я сама не знаю. Владимир, отец Костика, ничего не говорил про то, где захоронил сына, — ответила мать. — А Владимир сам еще жив? — подняла взгляд на мать Аврора. — Конечно, жив. Светлана нервно покрутила край фартука, её взгляд метнулся к закрытой двери, за которой удалился Игорь, будто проверяя, не подслушивает ли он. — Жив-то он жив, — проговорила она тихо и быстро. — Но… не тот уже человек стал, Аврора. После той истории с Костей… с его уходом… Владимир совсем согнулся. Пьёт горькую, говорят. Живёт один в своём старом доме на краю посёлка. Редко кого видит. Сердце Авроры упало и в то же время забилось с новой, болезненной силой. Владимир был жив. Ключ к правде, к последней памяти о Косте, был здесь, в нескольких километрах. Но Игорь ни за что не позволит ей пойти туда одной. Да и мать, судя по её испуганному виду, не одобрит этой затеи. — Мне нужно с ним поговорить, мама. —О чём, доченька? О чём можно говорить с этим опустившимся человеком? — в голосе Светланы слышалась неподдельная тревога. — Он… он может сказать что угодно. Невменяемый он теперь. Игорь твой… он что подумает, если узнает? —Он не должен узнать, — твёрдо сказала Аврора, хватая мать за холодные руки. — Всего один разговор, мама. Я должна знать, где могила. Или… — она заставила себя выговорить это, — или что на самом деле с ним случилось. Ты же понимаешь, я ничего не знаю. Мне сказали, что он погиб. И всё. В глазах Светланы мелькнуло глубокое страдание. Она знала правду, ту, что шептали в посёлке. Что Костю после драки в ресторане «уговорили» уехать, пока Игорь не добил его совсем, и что Владимир получил за молчание крупную сумму, которую в итоге пропивал. Но сказать это дочери, которая была замужем за тем самым человеком — значило подписать ей, а может и себе, приговор. — Он не похоронил его здесь, — прошептала она, наконец, опуская глаза. — Говорили, будто увёз тело в областной центр, хоронить к родне матери. Но кто его знает правду-то… Может, и врут всё. Это была ещё одна стена. Тупик. Аврора почувствовала, как ярость и отчаяние поднимаются комом в горле. Всё было продумано. Стёрто. Ограждено. — Понятно, а как там Ленка, Машка? Остальные девчонки, с которыми я дружила когда-то, как они? — интересовалась Аврора. — У них всё в порядке. Машка вышла замуж недавно, Ленка тоже замужняя стала и уже второго ребёнка ждёт. Выучились на учителей и работают сейчас в одной школе. Часто заходили, про тебя спрашивали, — тихо ответила мать, а затем замолчала, как будто обдумывала что-то. — Ленка новогоднюю дискотеку у себя устраивает, всех старых друзей приглашает, сходи к ней. Она будет рада тебя видеть. Аврора кивнула. Мысль встретиться со старыми подругами была одновременно и пугающей, и манящей. В их глазах она могла увидеть ту самую себя — девчонку с горящими глазами, полную надежд. Или увидеть лишь жалость и осуждение за свой «выгодный» брак. Но это был шанс. Шанс вырваться из-под тотального контроля Игоря хотя бы на вечер, оказаться в своей, привычной среде, услышать простую, незамутнённую речь. Узнать то, что от неё скрывали все эти годы. — Хорошо, мама. Я схожу, — решительно сказала она. — Только... не говори Игорю. Я сама ему скажу, что хочу повидаться с подругами. Светлана лишь вздохнула, но в её взгляде читалось одобрение. Она налила дочери чаю в толстую, с надтреснутым блюдцем, кружку. — Будь осторожна, доченька. Твой муж... он глазастый. И характер у него... знаешь сама. Характер Аврора знала слишком хорошо. Она ждала разговора до самого вечера, выбрав момент, когда Игорь, уставший от «деревенской скуки», разложил на столе документы из своего портфеля, пытаясь работать. Снег за окном продолжал тихо падать, погружая мир в безмолвную, белую мглу. Утром Светлана уже стояла около забора Тихоновых и ждала, пока Владимир выйдет из дома. Редко на его пороге появлялась мать Авроры, обычно она махала письмом, если Аврора ей писала, а тут улыбка до ушей и женщина явно не терпела. — Чего тебе нужно? Снова языком потрепать не с кем? — проворчал мужчина. — Да нет же, Вова, я поняла, что в прошлом совершила большую ошибку, и хочу кое-что исправить, — начала Светлана, уперевшись предплечьем в забор. — Что ты задумала? — прищурился Владимир, глядя на неё. — Аврорка-то моя приехала! Вчера вечером, представляешь? Она тут на неделю, и у меня появилась идея… — замялась Светлана, а затем снова начала: — В общем, заставь своего Костика пойти к Лене на дискотеку. Там как раз Новый год, у него выходной, и сто процентов будут там его товарищи. — И что он там делать будет? — Да не перебивай ты. Короче, я заставила Аврору пойти на эту дискотеку, вспомнить своих друзей и так далее, а там она увидится с Костей. У меня сердце разрывалось от её телеграм, что она скучает по Косте, пусть они хотя бы увидятся на одну ночь, — сказала Светлана, глядя на Владимира почти умоляющими глазами. — Но есть одно условие. Костя не должен знать, что там будет Аврора, пусть это будет для него сюрпризом. Дочка тоже не знает о том, что там может быть Костя. Мужчина долго смотрел на Светлану. — С ума сошла, старуха, — наконец произнёс он хрипло. — Какой Костя? Его для тебя, для неё, для вашей семейки уже десять лет как нет. Похоронен и забыт. И правильно. Живого от мёртвого не отделят теперь. — Вова, послушай и сам подумай, я же вижу, как Костя все еще не может забыть ее, как он по ней скучает. Может, он и занят своей работой, но я вижу, как он реагирует на каждое ее письмо. Аврора тоже по нему скучает, и мне ли не знать, как она плачет по ночам из-за него. Дай им шанс увидеться, это все, что я прошу, — умоляла Светлана, глядя на Владимира. — Она не верит в его смерть, она ищет его могилу, а я не смогу долго скрывать правду. Игоря на той дискотеке не будет, и вреда Косте он не сможет принести, потому что… потому что Аврора уже замужем за ним. Он ничего не сделает Костику, и Аврора будет молчать об этой встрече. — Он сам пригрозил, что если Костя ещё раз появится рядом с Авророй, то он всю нашу семью перережет, — неуверенно ответил Владимир. Он всерьёз даже начал задумываться о словах Светланы. — Он ничего ему не сделает. Костя уже взрослый мальчик, тридцать лет ему, выучился на милиционера, знает, как бороться в случае нападения, и легко посадит Игоря за решётку, если тот только подумает нанести ему вред, — тут же ответила женщина. — Я лично прослежу, чтобы Игорь ничего не узнал об их встрече, чтобы в этот день он сидел дома всю ночь. — Послушай, старуха, — голос Владимира стал тише, но жестче. — Если я это сделаю, если скажу Косте, чтобы он шёл на эту твою дискотеку… Это последний раз. Последняя попытка. Потом — всё. Ты больше ко мне не подходи, и Аврора пусть не ищет. Поняла? Светлана быстро закивала, в её глазах вспыхнула надежда. —Поняла, поняла, Вова. Спасибо тебе огромное! — Не благодари. Я сам не знаю, что делаю. Может, и правда с ума сошёл. Он развернулся и, не прощаясь, зашлёпал по снегу к своему покосившемуся дому. Светлана стояла ещё немного, глотая холодный воздух и пытаясь унять дрожь в руках. Она совершила шаг, последствия которого не могла предугадать. Вечером того же дня Владимир стоял у окна своей темной избы, курил самокрутку и смотрел, как ветер гоняет поземку по пустынной улице. За его спиной, у печи, возился сын. Тишина между ними была привычная, тяжёлая, но сегодня она висела особенно плотно, будто пропитанная невысказанными словами. Костя, высокий и крепкий, с упрямым подбородком и спокойными, уставшими глазами мужчины, который многое повидал, наливал в кружки крепкий чай. Он бросил в печь ещё одно полено, и пламя осветило его скулы, резкие, как у отца в молодости. — Послезавтра вечером свободен? — не оборачиваясь, спросил Владимир, выпуская струйку дыма на холодное стекло. Костя слегка удивился. Отец редко интересовался его планами. — Планов нет. Думал дома посижу. Почему? — Лена, та, что с Авророй дружила, дискотеку на Новый год организовывает. Старых друзей созывает. Сходи. Костя замер с чайником в руке. Имя, прозвучавшее в этом доме впервые за много лет, отозвалось в нём глухой, давней болью. Он медленно поставил чайник на плиту. — Зачем? — спросил он нейтрально, но отец уловил напряжение в его голосе. — Люди зовут. Нехорошо отказываться. Ты же не в лесу вырос, — Владимир наконец повернулся, его лицо в полумраке казалось вырубленным из камня. — Молодёжь там будет. Музыка. Отвлечёшься. А то что ты у меня — как монах-отшельник. — От чего отвлекаться-то, батя? — в голосе Кости прозвучала лёгкая, горькая усмешка. — От воспоминаний? — От одиночества, — резко отрезал Владимир. — И от мыслей, которые по кругу ходят. Смотри на других девок, может, какая понравится. Тридцать лет, а у тебя ни семьи, ни хозяйства. Не дело. — Спасибо за заботу, — ответил Костя сухо. Он сел за стол, взял свою кружку. — Но я не в настроении для дискотек. Да и компания там будет… другая. Не моя. — Твоя! — вдруг рявкнул Владимир, ударив ладонью по подоконнику. Пепел с самокрутки рассыпался по полу. — Твоя она и есть! Пока ты здесь рос, пока с этими людьми школу кончал! А теперь что? Костя молча смотрел на отца, его глаза сузились. Он понял, что дело не просто в дискотеке. За этим стоит что-то ещё. — Что случилось, батя? — спросил он тихо. — Говори прямо. Владимир отвернулся, снова к окну. За окном тьма была абсолютной, лишь одинокий фонарь у перекрёстка боролся с метелью. — Ничего не случилось. Старость напала, вот и думаю о том, о сём. О том, что жизнь проходит. Твоя — особенно. Ты в ней застрял, сынок. И всё, дальше не движешься. Костя почувствовал, как сжимается сердце. Отец говорил правду, ту самую, которую Костя отгонял от себя все эти годы. Он застрял. В обещании ждать. В известии о её замужестве, которое сломало его, но не убило надежду до конца. Он стал милиционером не только по призванию, но и от безысходности — чтобы иметь хоть какую-то власть, хоть какую-то защиту от того мира, который забрал у него всё. — И что, дискотека меня сдвинет с места? — он попытался говорить спокойно, но в голосе прорвалась горечь. — Может, и сдвинет. Увидишь старых друзей. Поговоришь. Вспомнишь, что ты не только лейтенант Тихонов, но и Костя, который на этой речке рыбу ловил, который… который песни под гитару пел. Владимир умолк. Он не мог сказать главного. Не мог сказать, что там, возможно, будет она. Что это шанс, подброшенный судьбой или глупой старухой Светланой. Шанс, который может всё испортить, но может и… исцелить. Или добить окончательно. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою слабость, ненавидел Светлану за её просьбу, ненавидел того городского хама, который изломал жизни его сына и Авроры. Но больше всего он ненавидел беспомощность. И поэтому действовал. — Сходи, Костя. Для меня. — Голос Владимира вдруг сдал, стал простым, усталым, стариковским. — А то я гляжу на тебя и не узнаю. Тень от человека, а не человек. Костя долго сидел, глядя на темный чай в кружке. В его памяти всплывали картинки: смех Ленки, гитара у костра, огоньки в её глазах, когда она смотрела на него… Аврора. Все эти годы он носил её образ в самом защищённом уголке души, как носили в советское время запрещённые книги — тайно, бережно, с постоянным страхом потерять. Выхватить этот образ на свет, на шумную деревенскую дискотеку, среди чужих и, возможно, уже чуждых ему людей… Это было страшно. Но в словах отца была какая-то отчаянная правда. Он застрял. И если он не сделает шаг, не попробует вырваться из этого плена памяти, то так и останется тенью, бродящей между городской казармой и отцовским домом. — Ладно, — глухо сказал он, не поднимая глаз. — Схожу. Владимир кивнул, не оборачиваясь. Он почувствовал не облегчение, а тяжесть, как будто взвалил на плечи сына ещё один неподъёмный груз. — Только смотри… — начал он и замолчал. — Что, батя? — Ничего. Иди. Веселись. — Владимир махнул рукой. — И водку там меньше пей. По службе не положено. На следующий день Костя вернулся со службы поздно. В участке было неспокойно — предпраздничная суета, драки, мелкое хулиганство. Он скинул милицейскую шинель в сенях и вошёл в дом. Отец, как и вчера, сидел у стола, но на этот раз перед ним стояла не одна кружка, а две, и в воздухе витал слабый, но узнаваемый запах самогона. — Садись, — буркнул Владимир, не глядя на сына. Костя сел, снял уставшей рукой форменную фуражку, положил её на лавку. Он ждал продолжения вчерашнего разговора, но отец молчал, наливая ему в кружку мутноватую жидкость. — Заходил сегодня Серёга, — наконец произнёс Владимир, отпивая из своей кружки. — С Лёхой. Твои старые приятели. Тоже на ту дискотеку собираются. Костя лишь кивнул, пробуя самогон. Горит, как надо. Отец по-прежнему умел гнать. — Говорят, все, кто в городе, специально на праздники приехали. Народу будет много. Ленка, видать, постаралась. — Я сказал, что схожу, батя, — тихо отозвался Костя. — Не надо меня ещё раз уговаривать. — Да не уговариваю я! — вспылил Владимир, но тут же сдержался, понизив голос. — Просто говорю, что ребята ждут. Спрашивали про тебя. Интересуются. Нехорошо от старых друзей отворачиваться. Костя снова молча кивнул. Он понимал, что за этим стоит. Понимал, что отец, вероятно, уже всем растрезвонил, что сын придёт, и теперь отступать было бы стыдно. Старый приём, но действенный. — Ладно, — повторил он. — Буду. Вечером, когда Костя уже собирался ложиться спать, в дверь постучали. На пороге стояли двое — Сергей и Алексей, те самые друзья детства, с которыми он когда-то и воду возил, и сено косил, и первые папиросы пробовал. — Костик! Живёшь! — громко крикнул Сергей, хватая его в охапку. — Отец сказал, что ты на дискотеку! Мы уж думали, ты совсем отшельником стал! — Кое-кто про тебя вспомнил, — подмигнул Алексей, заходя в дом и сбрасывая с плеч кожаную куртку. — Девчонки наши школьные. Ленка с Машкой. Говорят, специально старую плёнку с нашей школьной дискотеки нашли, хотят крутить. Костя невольно улыбнулся. Давление шло по всем фронтам — и со стороны отца, и теперь со стороны друзей. Они ввалились в дом, шумные, пахнущие морозом и дешёвым одеколоном, и стали наперебой рассказывать, кто ещё приедет, кто женился, кто развёлся, кто «выбился в люди». В их рассказах сквозила ностальгия по простому, ясному прошлому, которого уже не вернуть. Костя слушал, кивал, изредка вставлял реплики, и постепенно лёд в его душе начал подтаивать. Эти люди были частью той жизни, где он был просто Костей, а не лейтенантом милиции с грузом неразделённой любви и вечного ожидания. — Так что, ты с нами? — в конце концов спросил Сергей, хлопая его по плечу. — Встречаемся у Ленкиного дома в восемь. Музыка, выпивка, девки… Всё как раньше. Хотя… — он вдруг спохватился, и его лицо стало серьёзным. — Мы же помним, Костя. Про Аврору. Но прошло столько лет… Жить-то надо. — Я знаю, — тихо ответил Костя. — Я буду. Проводив друзей, он вернулся в комнату. Отец уже спал. Костя сел на кровать и долго смотрел в темноту. «Жить-то надо». Правильные слова. Простые. Почему же им так трудно следовать?