Часть 8

Аврора стояла перед узким треснувшим зеркалом в своей старой комнате. На кровати лежали два платья: простое ситцевое в горошек, из её юности, и изящное тёмно-бордовое шерстяное, привезённое из города. Она колебалась всего секунду, затем всё-таки решила надеть простые тёплые штаны и чёрную рубашку. Выглядело траурно, но больше ничего она не могла себе предложить — всё остальное не подходило для такой встречи со старыми друзьями. Аврора не стала возиться с макияжем и поэтому просто нанесла нежно-розовый блеск для губ, который не сильно выделял её губы. Она собрала длинные волосы в небрежный, но элегантный узел, несколько прядей нарочито выпустила на лицо. Посмотрела на себя в зеркало. В отражении стояла не та беззаботная девчонка, что танцевала здесь восемь лет назад, и не холодная светская львица с приёмов Игоря. Это была женщина с серьёзным, чуть уставшим лицом, в чьих глазах читалась целая жизнь, прожитая за эти годы. Сегодня вечером ей хотелось быть просто Авророй. Хоть на пару часов. В гостиной Игорь читал газету, откровенно скучая. Он поднял глаза, когда она вышла, оценивающе оглядел её скромный наряд, и на губах его промелькнула насмешка. — И в этом ты собираешься идти на… дискотеку? — он произнёс это слово с такой брезгливой интонацией, будто речь шла о посещении скотного двора. — Да. Это встреча старых друзей, а не дипломатический приём, — спокойно ответила Аврора, надевая простое шерстяное пальто. — Понятно. Ну что ж, развлекайся с этим… колхозом, — он махнул рукой, снова углубившись в газету. Его равнодушие было наигранным. Аврора знала, что он не отпустил бы её, если бы не был уверен в своей абсолютной победе. Она здесь, под его присмотром, в его власти. Её прошлое лежало в руинах, которые он сам и создал. Что она могла сделать на деревенской танцплощадке? Всплакнуть по утраченной юности? Пожалуйста. Это даже льстило его эго. — Я ненадолго, — сказала она, уже поворачиваясь к двери. — Аврора, — его голос остановил её на пороге. Он не отрывал глаз от газеты. — Не забудь, кто ты и кому ты принадлежишь. Это было не напутствие. Это был приказ. Маркер собственности. — Я не забуду, — тихо ответила она и вышла на мороз. Воздух был колючим, чистым, полным запаха снега и дыма. Она шла по знакомой, утоптанной в снегу тропинке, и с каждым шагом груз последних лет будто становился чуть легче. Огни в окнах Ленкиного дома, который был побольше других и служил местным клубом, горели ярко, из распахнутой двери вырывалась полоса жёлтого света и слышались приглушённые звуки музыки — что-то ритмичное, заводное, из группы «Мираж» или «Земляне». У порога, куря и громко смеясь, толпилось несколько парней. Они замолчали, когда увидели её. Привычный взгляд на «чужака» сменился растерянным узнаванием. — Батюшки… Да это ж Аврора? — один из них, широкоплечий, с рыжеватыми усами, сделал шаг вперёд. — Ты? Сама? — Сама, Витя, — она улыбнулась, и это была её первая за вечер искренняя улыбка. — Ну ты даёшь! — Витя распахнул объятия, обнял её с неловкой силой. — Господи, сколько лет! Заходи, заходи, все там! Она вошла в шум, свет и тепло. Комната была полна народа. Где-то в углу вертелся импровизированный дискотечный светильник, пуская по стенам и потолку зелёные и красные пятна. В центре под ритмы современной музыки кружились пары, у стола с закусками и напитками стояла густая толпа. И на мгновение всё замерло. Десятки глаз уставились на неё. Взгляды были разными: радостными, удивлёнными, завистливыми, оценивающими. — Аврора! — пронзительный женский крик разрезал гул, и сквозь толпу к ней прорвалась Ленка — та же веснушчатая, худая, но теперь с короткой модной стрижкой и в ярком свитере. Она вцепилась в Аврору, прыгая от восторга. — Родная! Я не верила, что ты приедешь! Мама твоя сказала, а я думала, шутит! — Ленка! — радостно вскрикнула Аврора, крепко обняв свою подругу. К глазам подступили слезы счастья, и чувство свободы. Она уже забыла, как радоваться, но при виде старых подруг открыто расплакалась в плечо Лене. Мария так же подтянулась к ним и обняла Аврору. На этот раз Аврора обнимала Машу и Лену, уткнувшись в них лицом и продолжая плакать от счастья. Десять лет ни слуху ни духу ни от кого из них. И тут раздался голос Маши, уже не такой пронзительный, но полный тёплого смеха: — Да перестань реветь, как будто с того света вернулась! Или нам тоже надо? — Она потянула обеих к столу, где в тазике со снегом торчали бутылки «Советского» шампанского и «Столичной». — На, выпей, согрейся! Рассказывай всё, с самого начала! Без утайки! Их окружили. Знакомые и полузнакомые лица, улыбки, вопросы, летящие со всех сторон: «Где пропадала?», «Слышали, врачом стала!», «Как там, в городе?», «Это правда, что замужем за каким-то генералом?». Аврора отхлебнула из пластикового стаканчика прохладного, игристого вина. Пузырьки щекотали нос. Она отмахнулась от самых бесцеремонных расспросов, стараясь говорить о пустяках, о работе, о погоде. Она ловила на себе взгляды. Тут же ее охватило чувство, знакомое до боли: будто она снова семнадцатилетняя, и за ней наблюдают. Но теперь в этих взглядах было меньше простого любопытства — больше расчета, сплетен, которые уже облетели поселок. «Смотрите, это та самая, которая бросила всех и укатила к богатому». Но были и другие взгляды — теплые, искренние, от тех, кто помнил ее просто хорошей, умной девчонкой. Дискотека набирала обороты. Музыка сменилась на медленную, лирическую — что-то из «Самоцветов». Пары потянулись в центр. Аврора стояла у стола, слушая болтовню Ленки о школе и детях, и вдруг почувствовала острую потребность выйти. Не от шума, а от этого наплыва прошлого, от контраста между тем, что было и тем, что есть. Ей нужно было умыться холодной водой, прийти в себя, стряхнуть это странное, полупьяное головокружение. — Лен, где у тебя тут… можно лицо освежить? — спросила она, касаясь виска. — Да в сенях, у ведра полотенце висит! Или в коридоре на тумбочке, я кувшин поставила! — крикнула Ленка, уже увлеченная спором о качестве нового магнитофона. Аврора кивнула и, извинившись, пробилась сквозь толпу к выходу из основной комнаты. В небольшом темном коридорчике, ведущем в сени, было тише и прохладнее. Здесь пахло мокрыми валенками и зимней стужей, ворвавшейся с улицы. Она нашла на грубой тумбочке жестяной кувшин с водой, налила в ладони. Холодная влага обожгла кожу, принеся краткое, ясное облегчение. Она потянулась за висящим на гвозде вафельным полотенцем, но не успела коснуться его. Из темноты за печкой, из того угла, где хранились дрова, шагнула тень. Сильные руки обхватили ее сзади, одна — жестко зажимая рот, чтобы заглушить любой звук, другая — как стальной обруч сковывая талию. Аврора в ужасе вдохнула сквозь пальцы, запахло кожей, снегом, табаком и дешевым мылом. Ее оторвали от тумбочки и в два шага затянули обратно в темный угол, за печную кладку, в совершенно глухое место, откуда не было видно ни коридора, ни двери в светлую комнату. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело от паники. Она пыталась вырваться, но хватка была железной. — Тихо, — прошипел над самым ухом низкий, хриплый от напряжения голос. Голос, от которого все внутри оборвалось и замерло. — Тихо, Рора. Это я. Ее перестала бить дрожь. Все мышцы обмякли. Она не поверила своим ушам. Это галлюцинация. Это от шампанского, от усталости, от нервов. Рука на ее рту ослабла, давая возможность дышать, но не отпуская. Она не стала кричать. Не могла. Медленно, словно боясь разбить хрустальный сон, она повернула голову, насколько позволяла хватка. В скупом свете, пробивавшемся из-за угла, она увидела его профиль. Измененный годами, более резкий, усталый вид и синяки под глазами, но это были его глаза. Те самые, карие, глубокие, в которых сейчас бушевала буря — боль, ярость, нежность и невероятная, всесокрушающая тоска. Костя. Он был жив. Он стоял здесь, в полуметре от нее, дышал неровно, и его пальцы слегка дрожали на ее талии. — Ты… — выдохнула она, и слово сорвалось, как стон. — Ты… как? Все слишком резко накатилось на неё, она почувствовала головокружение от внезапного осознания и от того, что сейчас перенервничала, увидев его во всей красе. В начале она списала это на то, что ей мерещится, а когда поняла, что он держит её, то вовсе не поняла, что происходит. Мертвые же не воскресают, но перед ней стоял Костя. В глазах потемнело, и она потеряла сознание. Её тело обмякло и безвольно повисло на его руке. Костя на мгновение остолбенел, охваченный ужасом, что сделал что-то не так, что она не выдержала этого шока. Потом инстинкт взял верх. Он быстро, но бережно подхватил её на руки, огляделся. Вынести её на улицу в таком состоянии — смерти подобно. В основной комнате грохотала музыка и толпился народ. Оставался только этот тёмный, тесный угол за печкой, где он сам только что ждал, не решаясь войти, а потом, увидев её одну, поддался слепому, неудержимому порыву. Он опустился на колени, усаживая её спиной к прохладной стене, продолжая придерживать. Её голова безвольно склонилась на его плечо. Он снял с себя тяжёлую кожаную куртку и накинул ей на плечи, потом осторожно похлопал по щекам, чуть слышно позвал: — Аврора… Рора, очнись. Прошу тебя. В полумраке её лицо казалось фарфоровым и хрупким. Он сжал её холодные пальцы в своих, пытаясь согреть, и в отчаянии прижал лоб к её виску. Всё пошло не так с первой же секунды. Он, как дурак, как матёрый бандит, напал на неё в темноте. Что он думал? Что она бросится ему на шею с криками радости? Она думала, что он мёртв. Для неё он был призраком, внезапно материализовавшимся из тьмы. Всё же буквально через двадцать секунд она очнулась и попыталась понять, что происходит, то есть она понимала, что упала в обморок и что тут был Костя. Мужчина тут же отпрянул от неё на несколько сантиметров. — Как ты? — спросил он, и его голос прозвучал так мягко и заботливо. — Я в порядке, — ответила Аврора, потерев свой затылок. — Я знаю, что Игорь и твой отец сказали тебе, что я погиб, — начал Костя, успокаивающе поглаживая её колено. Он замолчал, пытаясь собраться с мыслями. Эта внезапная встреча с Авророй заставила его разволноваться и даже испугаться, но сейчас, когда она была рядом, он мог всё ей сказать. — Игорь с твоим отцом пришли к нам домой за день до твоего отъезда, пригрозили мне и моему отцу: если я не оставлю тебя в покое, то расправятся с нами. Я не мог рисковать семьёй, поэтому пришлось оставить тебя. Прости за это, прости, что я оставил тебя. Костя взял её ладонь в свою и сжал так крепко, словно боялся снова отпустить и потерять её. — Не извиняйся, я… я всё понимаю, Кость. На твоём бы месте я тоже выбрала семью, — ответила Аврора, глядя на него. Остальное было неважно, важно только то, что Костя рядом. Аврора тут же бросилась к нему и крепко обняла его, обвив руками его шею. — Они сказали, что ты погиб, что погиб, когда ехал на учёбу. Твой автобус занесло, твой отец подтвердил твою смерть, а сейчас… — замолчала Аврора, не в силах закончить. Она столько всего вытерпела. Терпела то, что её насильно выдают замуж из-за долгов отца перед начальником, пришлось терпеть выходки Игоря, но всё это ушло с приходом Кости. Аврора не договорила. Она просто крепче прижалась к его груди, слушая знакомый, родной стук сердца, который опровергал все годы лжи. Вдруг из-за угла коридора послышался громкий, раздвоившийся от хмеля смех и шаркающие шаги. В проёме показались две фигуры, подпиравшие друг друга. — Ну где ж он, наш Костик-невидимка? — гудел Лёха, размашисто оглядывая полумрак. — Говорил, на минуточку выйдет, а сам, гляди, с какой-то цы… — Его заплетающийся язык запнулся, а мутный взгляд наконец выловил в темноте за печкой сомкнутые силуэты. Сергей, стоявший рядом, присвистнул, и на его лице расплылась ухмылка. — Опа-на! А наш-то милиционер не теряет время! Да кто ж это у нас тут? — он сделал нетвёрдый шаг вперёд, пытаясь разглядеть девушку в обнимку с Костей. Костя, не разжимая объятий с Авророй, медленно повернул к ним голову. В его взгляде не было ни смущения, ни злости — только ледяное, предупреждающее спокойствие. — Идите отсюда, Серёга. И ты, Лёха. Не мешайте. Но пьяный восторг уже овладел приятелями. — Да это ж… Аврора?! — прохрипел Лёха, наконец узнав её. — Тысяча чертей! Костя, да ты чего? Это ж чужая жена теперь! Хозяин-то её, поди, в город лыжи навострит, коли узнает! — Именно! — подхватил Сергей, покачиваясь. — Заберёт тебя, Костян, в участок, да не как лейтенанта, а как вора, посягнувшего на чужое добро! Ха-ха! Их смех, громкий и похабный, резанул по нервам. Аврора почувствовала, как напряглись мышцы Кости. Он медленно, не выпуская её из-под своего плеча, поднял свободную руку. Чётким, ясным жестом он показал им средний палец. — Последний раз говорю по-хорошему. Идите нахуй отсюда. Лёха что-то невнятно буркнул, Сергей сплюнул в сторону, но оба развернулись и, толкая друг друга, зашаркали обратно в зал, к свету и шуму. Когда их шаги затихли, в углу снова воцарилась тишина, теперь натянутая, как струна. Костя опустил руку и снова обернулся к Авроре. Взгляд его смягчился, но в глубине глаз всё ещё тлели угли от вспышки гнева. — Прости. Эти идиоты… — начал он, но она прервала его, прижав палец к его губам. — Ничего. Всё правильно сделал, — её голос был твёрдым. Она не отстранилась, а, наоборот, прильнула ещё ближе, чувствуя тепло его тела через тонкую рубашку. Весь её мир сейчас сузился до этого тёмного угла, до его дыхания, до руки, которая крепко держала её за талию. Ни Игорь в доме у матери, ни вся её прошлая жизнь не имели в эту секунду никакого значения. Значение имел только он. Живой. Настоящий. — Пойдём к остальным? — предложила Аврора, прижавшись ближе к нему. Костя, судя по всему, даже и не сопротивлялся. — А может, лучше ко мне домой? Отец всё равно ушёл к товарищам праздновать Новый год, Вера уехала уже давно. У нас будет время наедине побыть, поговорить и самим отпраздновать, — предложил Костя, заправив ей прядь волос за ухо. Аврора замерла. Идти в его дом, в то самое место, где когда-то гремели их беззаботные вечеринки, где пахло пирогами его матери, где на диване в гостиной они впервые… Нет. Это было слишком опасно и слишком больно. Там каждый уголок кричал бы о прошлом, которое уже никогда не вернуть. Но глаза Кости — эти честные, уставшие глаза, в которых сейчас светилась робкая надежда, — заставляли её колебаться. Зал за стеной взорвался громкой, весёлой песней «Иван Купала» — начался традиционный «коровяк», всеобщая пляска. Смех и топот стали ещё громче. Здесь, в этой тесноте и шуме, они тоже не были одни. Каждую секунду мог войти кто-то ещё. — Твой отец… он не вернётся? — спросила она тихо, не отводя взгляда. — Не вернётся до утра. Даю слово, — коротко кивнул Костя. Он видел её сомнение. — Мы просто поговорим, Рора. Ничего больше. Я… я просто хочу, чтобы у нас было тихое место. Хотя бы на пару часов. Это «просто поговорим» звучало как самая сладкая и самая страшная ложь на свете. Она знала, что ничто между ними не может быть «просто». Но её ноги уже были в движении, следуя за ним. — Хорошо, — прошептала она. — Давай уйдём незаметно. Он кивнул, взял её за руку — твёрдо, но нежно. Они выскользнули через чёрный ход в сени, а оттуда — на задний двор, в ослепительную морозную белую мглу. Снег хрустел под ногами, завывал ветер, но её ладонь в его руке горела. Они шли через огороды, минуя освещённые окна, как двое беглецов, как двое подростков, сбежавших со школьного вечера много лет назад. Дом Тихоновых стоял тёмный и безмолвный, лишь в одном окне тускло горел ночник — Владимир, уходя, оставил свет для сына. Костя, не включая большего света, провёл её через холодные сени прямо в свою комнату. Ту самую. Узкая железная кровать, стол с книгами и бумагами, стул, на спинке которого висела милицейская форма. Всё было аскетично, чисто и пахло мужским жильём — кожей, махоркой, казённым мылом и одеколоном. Ничего лишнего. Ничего от той уютной, гостеприимной комнаты, что помнила Аврора. Он зажёг настольную лампу, и мягкий свет выхватил из темноты стопку книг по юриспруденции, пепельницу и канцелярию. — Знаешь, если бы сейчас тут была Вера, то она сильно бы обрадовалась твоему приезду и тому, что ты здесь, — прервал молчание Тихонов, садясь на стул около стола. Аврора села на край кровати и сложила руки на коленях, спина прямая. — Я, наверное, не буду спрашивать тебя о твоей жизни с Игорем, потому что и так всё знаю. Твоя мать показывала мне твои письма, каждый раз, когда ты ей писала, она сразу бежала к нам с листком. Только я то ли забыл, то ли ты не писала… В общем, как прошла свадьба? — спросил Костя, потерев переносицу и снова взглянул на неё. — Могло бы быть и лучше, — тихо пробормотала Аврора, но Костя это услышал, в конце концов в комнате была тишина. Она поёрзала на месте, и что-то милиционер начало подозревать. — Говори как есть. — Мы расписались сразу, как только приехали, может, через часа два или три, а потом, после всей церемонии, — замялась Аврора и принялась теребить край рубашки. — Потом он силой повалил меня на кровать и… — Можешь не продолжать, я понял, — перебил её Тихонов. Аврора замолчала, её пальцы судорожно сжали складки чёрной рубашки. Сказать это вслух, даже здесь, в безопасности этой комнаты, было невыносимо. Она видела, как по лицу Кости прошла тень — сначала недоумение, потом осознание, и наконец — слепая, животная ярость, от которой скулы его резко выступили вперёд, а кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он резко встал, отвернулся, чтобы скрыть эту вспышку гнева, и несколько секунд молча смотрел в тёмное окно, в своё собственное отражение, искажённое яростью и болью. — Проклятая сволочь, — прошипел он наконец, глухо, почти беззвучно. — Я убью его. Клянусь, я убью его за это. Аврора не испугалась этих слов. В них не было бравады — только холодная, железная убеждённость, от которой по коже побежали мурашки. Она поднялась с кровати, подошла к нему сзади и осторожно, опасливо положила ладонь на его сведённое судорогой плечо. Мускулы под рубашкой были твёрдыми, как камень. — Костя, не надо. Это ничего не изменит. Ты сядешь, а он… он останется безнаказанным. У него везде связи. Он всё подстроит. — Так что же, терпеть? — он резко обернулся, и в его глазах, налитых кровью, она увидела всю ту беспомощность и ярость, которые копились в нём все эти годы. — Смотреть, как он ломает тебе жизнь? Зная, что я… что я позволил этому случиться? — Ты ни в чём не виноват. Ты сделал всё, что мог. Ты защитил свою семью, — её голос дрогнул. Она взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — А сейчас… сейчас мы оба здесь. И он не знает об этом. Это наше время. Наши несколько часов. Его дыхание постепенно выравнивалось. Ярость медленно уступала место другому, более глубокому и горькому чувству. Он накрыл её руки своими, прижал их к своим щекам, закрыл глаза. — Что же нам делать, Рора? — прошептал он, и в этом вопросе была вся их сломанная, украденная жизнь. За стеной, в соседнем доме, кто-то крикнул: «С Новым годом!», и хлопнула пробка от шампанского. Подходил 1987 год. Год больших надежд и перемен для страны. А для них — узкая щель в каменной стене, короткая передышка между прошлым, которое не отпускает, и будущим, которое страшит своей неопределённостью. — Не знаю, — так же тихо ответила Аврора. — Но я не хочу думать об этом сейчас. Я не хочу думать ни о чём, кроме того, что ты жив. Что ты здесь. Она прижалась лбом к его груди, слушая бешеный стук его сердца, который постепенно замедлялся, подстраиваясь под её ритм. Он обнял её, прижимая к себе так сильно, будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира. — Я никуда не уехал, — сказал он в её волосы. — После того как они пришли, я окончил тот институт. Пошёл в милицию. Здесь, в районе. Думал, если буду здесь, в форме, с положением… может, смогу что-то изменить. Узнать о тебе. Защитить, если что. Но ты исчезла. Как сквозь землю. А потом пришли вести о свадьбе… Он замолчал. Теперь она понимала этот усталый, потухший взгляд, эти синяки под глазами. Он не просто жил — он нёс свою вахту, свою личную осаду, в полной уверенности, что всё потеряно, но отказываясь окончательно сдаваться. — Мама боялась писать мне правду, — прошептала Аврора. — В письмах были только общие фразы. А я… я думала, что если напишу о тебе, то потом мне сильно попадёт или твоему отцу. Что Игорь как-нибудь узнает… Он контролировал всё. Они стояли так, в тишине его спартанской комнаты, за стенами которой бушевала ночь праздника. Прошлое настигло их здесь, в этом самом неожиданном месте, обрушившись всей тяжестью лжи, страха и потерянных лет. Внезапно с улицы донёсся оглушительный, раскатистый грохот — где-то неподалёку запустили целую батарею салютов. Зелёные, красные, золотые вспышки осветили комнату, мелькнули на его серьёзном лице, на её влажных глазах. Новый год вступал в свои права, неумолимый и яркий. Костя вздрогнул, словно очнувшись. Он отпустил её, подошёл к столу и открыл нижний ящик. Достал оттуда припрятанную бутылку «Столичной» и две маленькие стопки. — Негоже Новый год без стопки встречать, — сказал он с кривой, грустной улыбкой. — Особенно такой… исторический. Он налил. Они взяли по стопке. Снаружи снова грянули взрывы салюта. — За что? — спросила Аврора, глядя на него поверх стекла. Костя задержал взгляд на её лице, долго и внимательно, будто впитывая каждую черту, каждую новую морщинку, каждый отсвет далёкого праздничного огня в её глазах. — За правду, — тихо сказал он. — Чтобы она наконец победила. — За правду, — повторила она. Они чокнулись. Горьковатая жидкость обожгла горло, но внутри разлилось долгожданное тепло. Правда. Сейчас это было самое дорогое, что у них было. Правда, что он жив. Правда, что она никогда его не забывала. И правда о том, что они сейчас вместе, в этой комнате, в эту самую секунду, пока часы где-то отсчитывали последние минуты уходящего года. Они выпили. Поставили стопки. И снова оказались в объятиях друг друга, но теперь уже не в порыве отчаяния, а в тихом, печальном и бесконечно нежном согласии. — Можно я сегодня останусь с тобой? — спросила Аврора, положив голову ему на грудь. — А Игорь и родители? — приподнял одну бровь милиционер. — Скажу, что у Ленки ночевала, — ответила она. Аврора сказала это так просто, как будто речь шла о прогулке. Но в тишине комнаты слова повисли серьёзным и рискованным решением. Остаться. Переступить незримую, но прочную черту, которую она не решалась пересечь все эти годы. Нарушить все правила, данные ей Игорем и обстоятельствами. Костя смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Желание удержать её здесь, рядом, спрятать от мира, боролось с холодным расчётом и чувством долга — не как милиционера, а как человека, который должен был её защитить, а не подвергать в ещё большие опасности. — Рора, подумай, — сказал он наконец, голос его был низким и напряжённым. — Если он что-то заподозрит… Если узнает… Твой отец, мать… Он ведь не постесняется. — Пусть узнает, — выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучали нотки того бунтарского духа, который он помнил в девчонке с задорными глазами. — Пусть. Он не бог. Он не всесилен. Он восемь лет держал меня на цепи, думая, что ты мёртв. Я думала, что ты мёртв. Теперь я знаю правду. И это меняет всё. Она вдруг отстранилась и посмотрела на его форму, висевшую на стуле. На петлицы с милицейскими звёздочками. — Лейтенант Тихонов, — произнесла она, пробуя звучание. — Это тебе идёт. — Работа, — пожал он плечами, но в его глазах мелькнула гордость. — Не самая лёгкая, особенно здесь, в глубинке. Но своя. Честная. — А ну-ка, — сказала Аврора, прикусив нижнюю губу. Она сняла китель со спинки стула и накинула на себя. Форма была, правда, великовата, зато удобная. Она застегнула одну пуговицу, повернулась к нему, руки в карманах брюк. В большом, грубоватом кителе она казалась хрупкой и одновременно — неуязвимой, как будто эта форма, символ его власти и защиты, могла оградить её от всего мира. — Как? — спросила она, и в её глазах блеснула искорка того самого старого озорства. Костя не выдержал, губы его дрогнули, и он рассмеялся — тихим, сдавленным смехом, от которого будто оттаяли все закостеневшие внутри боль и злоба. Он шагнул к ней, поправил воротник, который съехал набок. — Красавица. Самая настоящая участковая. Только вот кое-что ты забыла, — он потянулся к столу, где рядом с документами лежала шапка-ушанка, на которой крепко держалась кокарда. Он надел её ей на голову, слегка сдвинув набекрень. — Нет, надо ровно, — сказала Аврора и поправила шапку. Они стояли друг перед другом — он в простой рубашке с закатанными рукавами, она в его милицейском кителе и ушанке — и смеялись. Смеялись тихо, до слёз, от этого абсурдного, нелепого и невероятно счастливого момента. Смех вытеснял годами копившуюся боль, делая её хоть на миг легче, воздушнее. Но смех стих так же внезапно, как и начался. В тишине комнаты снова стало слышно далёкие взрывы салютов. И приглушённый гул музыки из клуба. Они стояли близко, почти соприкасаясь. Китель пах им — тем же запахом кожи, табака и снега, что был на нём в темноте за печкой. — Сними, — тихо сказал Костя, касаясь пуговицы на груди. — Это не твоя форма. — А если я не сниму? — с вызовом в голосе спросила Аврора. — Она мне очень даже идёт, думаю, что надо её себе оставить. — Тогда я буду вынужден применить меры, гражданка, — его голос звучал низко и с лёгкой, едва уловимой усмешкой, но в глазах играли искорки. — Самовольное присвоение казённого имущества, а тем более формы сотрудника органов, — серьёзное правонарушение. Он сделал шаг вперёд, протянув руку, чтобы снять китель. Аврора отскочила назад, прижимая полы грубой ткани к себе. — Не отдам! — выпалила она, и её лицо озарила дерзкая, почти детская улыбка, которую он не видел много лет. — Конфискую в пользу… в пользу прекрасного пола! Для поддержания боевого духа! — Ах так? — приподнял он бровь, и его серьёзное выражение наконец сменилось ответной игрой. — Это мятеж. Мятеж я пресекаю на корню. Он шагнул к ней снова, быстрее и решительнее. Аврора взвизгнула от восторженного ужаса и рванула в сторону, китель болтался на ней, как на вешалке. Она выскользнула из комнаты в тёмный коридор, её босые ноги лишь шлёпали по прохладным половицам. — Стоять! Стрелять буду! — притворно-грозно крикнул он ей вслед, уже срываясь со смеха, и бросился в погоню. По узкому коридору, мимо закрытой двери в гостиную, они промчались как вихрь. Аврора, хихикая и задыхаясь, свернула на кухню. Там пахло вчерашними щами и хлебом. Лунный свет серебрил краешек стола и раковину. Она метнулась за стол, используя его как баррикаду. — Не подходи! У меня… у меня есть оружие! — она схватила со стола первую попавшуюся вещь — деревянную скалку. — Угроза жизни сотруднику! — Костя, широко улыбаясь, медленно начал обходить стол по кругу. — Дело принимает совсем уж криминальный оборот. Сейчас тебе точно не отвертеться. — А я и не отвёртываюсь! — Аврора сделала ответный манёвр, сохраняя дистанцию. Скалка в её руке выглядела комично-грозно. Он финтил в одну сторону, она отпрыгнула в другую. Так они и кружили несколько секунд, как в каком-то диком, беззвучном танце, пока Аврора не споткнулась о ножку стула и не прислонилась спиной к столешнице. Пути к отступлению были отрезаны. — Всё, бандитка, сдавайся, — Костя в два шага преодолел оставшееся расстояние и мягко, но неумолимо прижал её к столешнице, упираясь руками по бокам от неё. Они оба тяжело дышали, но не от бега, а от смеха и нахлынувших чувств. Скалка беспомощно упала на пол с глухим стуком. Он смотрел на неё сверху вниз. На её растрёпанные волосы, выбившиеся из-под ушанки, на блестящие глаза, на губы, растянутые в беззаботной улыбке, которой он так жаждал. Под грубой тканью его кителя угадывались хрупкие плечи. — Сдаюсь, — прошептала она, и смех в её голосе сменился на нежность. — Только не снимай с меня арестантские одежды. Мне в них… спокойно. Он больше не стал настаивать. Его руки опустились с столешницы, и одна из них мягко легла на пуговицу кителя, под которой билось её сердце. — Ну ладно, — сказал он тихо. — Оставляю тебе форму. Во временное пользование. Но шапку всё же верни. Это слишком уж. Она послушно сняла ушанку и протянула ему. Он взял её, и в этом простом жесте было что-то от разоружения, от перемирия. Но не от капитуляции. Никто из них не сдался. Они просто нашли в этой беготне и смехе тот самый мостик, который вёл из тяжёлого прошлого в это хрупкое, опасное и такое желанное настоящее. Костя отступил на шаг, дав ей пространство, и просто смотрел на неё — на эту странную, прекрасную женщину в его слишком большом кителе, стоявшую в лунном свете на его кухне, как самое невероятное видение из самого невозможного сна. — Ладно, держи свой китель обратно, — сказала Аврора, сняв его со своих плеч, но теперь вместо этого она накинула его на Костю. Аврора накинула китель ему на плечи, и он машинально вдел руки в рукава, чувствуя ещё тепло её тела на подкладке. Движение было привычным, почти ритуальным — облачение в доспехи, в свою защитную кожу. Но сейчас оно ощущалось иначе. Это была не просто форма. Это был щит, который она на него надела. Или, может, знамя, которое она ему вернула. Он застегнул одну пуговицу, поправил воротник. И снова стал тем самым лейтенантом Тихоновым, строгим и собранным. Но в глазах оставалась тихая, тёплая неуверенность, которую видела только она. — Форма тебе к лицу, правда, — сказала Аврора, глядя на него с ног до головы. — Ты выглядишь в ней так серьёзно. В следующей комнате, в гостиной, тихо пробили куранты. Сквозь закрытую дверь доносился приглушённый бой часов по телевизору. Двенадцать. 1986-й ушёл в историю. — С Новым годом, Костя, — первой нарушила тишину Аврора. Голос её звучал тихо, но чётко, как клятва. — С Новым годом, Рора, — ответил он, и в его словах был целый мир — надежда, боль и обещание. Он не стал подходить ближе и обнимать её. За него это сделала она: подошла к нему и, схватив Костю за воротник, прижалась губами к его губам, а затем одной рукой обвила его шею. Поцелуй был не таким, каким она помнила его из юности — не стремительным, жадным, пьяным от счастья и беспечности. Он был медленным, осторожным, бесконечно горьким и сладким одновременно. В нём чувствовался вкус стопки «Столичной», прощальной горечи уходящего года и щемящей нежности, которая оказалась сильнее всех лет разлуки. Он ответил ей сразу, без колебаний, обвив её талию руками, которые всё ещё пахли кожей и снегом с улицы. Он держал её крепко, но нежно, как самую хрупкую и самую драгоценную вещь на свете, которую только что вернули из небытия. Они стояли так посреди тёмной кухни, в серебристом лунном свете, застыв в объятиях, пока за стеной куранты отбивали последние удары и смолкали. Когда они наконец разомкнули губы, дыхание их было прерывистым, а на глазах Авроры снова выступили слёзы. Но на этот раз они были тихими, очищающими. — Прости, — прошептала она, прижимаясь лбом к его щеке. — Я не должна была. Это опасно… для тебя. — Перестань, — он прижал её голову к своему плечу. — Самое опасное уже позади. Это несколько лет лжи. А теперь у нас есть правда. И она сильнее. Он был прав. В этом странном, почти мистическом воссоединении, в этой комнате, пропитанной запахом его детства и её воспоминаний, была какая-то незыблемая, хрустальная правда. Она перевешивала страх, расчёт, все долгие годы притворства. Аврора снова прижалась губами к его губам, и на этот раз в поцелуй она вложила свою тоску. Её пальцы коснулись пуговиц его кителя и осторожно расстегнули их. Не задумываясь, она сняла китель с Кости и положила на спинку стула. — Я по тебе сильно скучала, — прошептала Аврора, прижавшись лбом к его лбу. Он ничего не ответил, только притянул её к себе ещё крепче, и его губы снова нашли её губы, уже без прежней осторожности. В этом поцелуе была вся ярость и боль прошедших лет, вся бессильная злоба на украденное время, вся отчаянная надежда, прорвавшаяся наружу, как талая вода сквозь лёд. Его руки скользнули под её простую чёрную рубашку, коснувшись горячей кожи её спины. Она вздрогнула, но не отстранилась, а наоборот, впилась пальцами в его волосы, отвечая с той же жадностью. Им больше не нужны были слова. Слова были предательством, ложью, ширмой. Всё, что было нужно, говорило тело. Говорило прикосновениями, вздохами, дрожью. Они медленно, не разрывая объятий, двинулись назад, в его комнату, спотыкаясь о порог. Костя одной рукой смахнул со стола стопки и бумаги, раздался звон падающего стекла, но никто не обратил на это внимания. Он усадил её на край стола, сам оказавшись между её коленями, и снова погрузился в её губы, её шею, её плечи, срывая с неё ненавистную чёрную рубашку, символ её траура по нему же самому. Руки мужчины сжали бёдра Авроры, притянув её ближе к себе. Теперь было плевать на Игоря, пусть знает, что Аврора никогда не сможет желать его так же, как Тихонова, что она сама ему не отдавалась. Она лизнула его шею и слегка прикусила, почувствовав, как он вначале напрягся, а потом расслабился. Костя глухо застонал в ответ, его пальцы впились в её бёдра, и он поднял её со стола, чтобы перенести на узкую железную кровать. Пружины жалобно скрипнули под их весом. На мгновение они замерли, глядя друг на друга в полумраке, освещённые только полосой лунного света с улицы. Он видел её — настоящую, без масок и защитных слоёв, с лицом, по которому текли слёзы, но глаза горели. Она видела его — своего Костю, своего мальчика, ставшего суровым мужчиной с усталыми глазами, в которых теперь наконец появился живой огонь. — Я так боюсь, что это сон, — прошептала Аврора, проводя пальцами по шраму на его плече, о котором не знала, которого раньше не было. — Это не сон, — он поймал её руку и прижал ладонь к своему сердцу. Оно билось часто и гулко, как набат. — Чувствуешь? Это я. Живой. И я с тобой. Аврора улыбнулась и, воспользовавшись его уязвимостью, перевернула его на спину, оседлав его бёдра, положив ладони ему на грудь. Она чувствовала под ладонями твёрдые мышцы его груди, биение сердца, учащённое и гулкое, как её собственное. В её движениях не было прежней застенчивости — только решимость, выкованная годами тоски и отчаяния. Она наклонилась, целуя его губы, шею, ключицы, ощущая под губами шероховатость кожи, запах, который был одновременно новым и знакомым до мурашек. Костя не сопротивлялся, позволив ей вести, но его руки не оставались бездейственными. Они скользнули с её бёдер на талию, плотно обхватывая её, а затем одна ладонь медленно, настойчиво поползла вверх по её спине, разогревая кожу. Его пальцы нащупали застёжку простого бюстгальтера, и с ловким, привычным движением он расстегнул её. Аврора вздохнула, чувствуя, как ткань ослабла. Она отстранилась, чтобы сбросить лифчик через плечо, и он упал на пол бесшумным комком. В лунном свете её грудь казалась бледной, почти фарфоровой. Костя замер на секунду, его взгляд был тяжёлым, полным немого обожания и боли. Потом он приподнялся на локте и притянул её к себе, прижимаясь губами к нежной коже между грудями, а затем захватывая один сосок губами, лаская его языком. Аврора вскрикнула от неожиданного, острого удовольствия, её пальцы вцепились в его коротко стриженные волосы. Вторая его рука, большая и шершавая, захватила другую грудь, пальцы сжимали и ласкали её с такой уверенной настойчивостью, от которой всё внутри у Авроры сжалось, а затем расплавилось в горячей волне. Он не был нежен. В его прикосновениях была та же ярость, что и в поцелуях — ярость против украденных лет, против лжи, против того, что её кто-то другой смел трогать. Его руки исследовали, заново открывали её тело, словно проверяя, всё ли на месте, всё ли то же самое. Ладонь соскользнула с груди по животу, вызывая дрожь, задержалась на выпуклости тазовой кости, а затем упёрлась в пояс тёплых штанов. Пальцы нащупали пуговицу, расстегнули её, потянули за молнию. Грубоватая ткань сползла с её бёдер, и он помог ей окончательно сбросить штаны, скинув их с кровати. Теперь она была полностью обнажена перед ним в холодноватом воздухе комнаты. Но стыда не было. Было только лихорадочное нетерпение и освобождение. Он откинулся назад, его взгляд пожирал её — каждый изгиб, каждую родинку, каждый след времени, которых раньше не было. Этот взгляд был настолько физическим прикосновением, что кожа Авроры загоралась под ним. — Ты так прекрасна, — прохрипел он, и голос его звучал чужим, надтреснутым от нахлынувших чувств. — Даже более, чем в моих снах. Она потянулась к его рубашке, торопливо стаскивая её с него. Он помог, скинув её одним резким движением. И вот они оба обнажённые, кожей к коже, и этот контакт был как удар током, как возвращение домой после долгого, страшного путешествия. Его тело изменилось — стало более мускулистым, суровым. Одна рука крепко обнимала за спину, прижимая так, что она чувствовала каждую выпуклость его торса. Другая опустилась ниже, скользнула по её ягодице, сжимая упругую плоть, а затем двинулась дальше, вглубь, между её ног. Аврора вздрогнула и прикусила губу, когда его пальцы нашли влажную, горячую нежность. Он не спешил, его движения были целеустремлёнными, настойчивыми, изучающими. Он смотрел ей в глаза, пока его пальцы ласкали её, и в его взгляде читалась не только страсть, но и вопрос, и утверждение: «Ты видишь? Это я. Это происходит. Это наше». — Костя… — простонала она, её голова запрокинулась, тело выгнулось навстречу его руке. Годы воздержания, холодных ласк Игоря, от которых она замирала внутри, — всё это разлетелось в прах под натиском его грубоватых, но таких желанных прикосновений. Он знал её тело. Помнил. И добавлял к старой памяти новую, отчаянную интенсивность. Он покрывал её лицо, шею, плечи влажными, жадными поцелуями, перемежая их лёгкими укусами, оставляющими метки, которые завтра придётся скрывать. Его рука продолжала свою работу, пальцы продолжали ласкать её, пока он продолжал боготворить её тело. Рука забралась под нижнее белье, и тогда он вошёл в неё двумя пальцами — медленно, но твёрдо, заполняя ту пустоту, которая была внутри неё все эти годы. Аврора вскрикнула, и этот звук был не от боли — он был высвобождением, признанием, молитвой. Её ногти впились в его плечи, цепляясь за реальность этого момента, за твёрдую плоть под её ладонями. Костя приглушил её крик своим ртом, его поцелуй стал глубже, требовательнее. Пальцы внутри неё двигались с выверенным, настойчивым ритмом, от которого всё тело Авроры напрягалось и пело. Его большой палец нашёл чувствительный бугорок снаружи и начал рисовать над ним мелкие, вихреобразные круги, доводя её до той грани, где мыслей не оставалось, а было только чистое, ослепляющее ощущение. — Я помню… — прошептал он, отрываясь от её губ, чтобы заглянуть ей в глаза. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Черт, какое же это прекрасное ощущение… Аврора застонала, её бёдра сами по себе стали двигаться навстречу его руке, требуя большего, быстрее, глубже. Всё её существо концентрировалось там, в точке соединения, где его настойчивые пальцы разжигали пожар, тлевший восемь лет. — И… вот так… — добавил он хрипло, увеличивая давление и скорость. Она не могла больше сдерживаться. Волна накатила внезапно и сокрушительно, смывая все барьеры, весь страх, всю боль. Конвульсии удовольствия сотрясли её тело, она кричала в его плечо, кусая кожу, чтобы заглушить звук, пока волны оргазма перекатывались через неё, долгие и сладкие, вымывая из неё годы одиночества. Когда последние спазмы утихли, она обмякла в его объятиях, тяжело дыша, прижимаясь мокрым от слёз и пота лицом к его груди. Костя не убирал руки, продолжая мягко ласкать её, продлевая эхо удовольствия. Его губы прижимались к её виску, к её закрытым векам. — Это только начало, Аврора, — прошептал он, и в его голосе звучала твёрдая, почти властная нота, которой она раньше в нём не слышала. — Я только начал вспоминать. Он медленно вынул пальцы, и она почувствовала пустоту, тут же заполненную новым, острым желанием. Он перевернул её на спину, его тело нависло над ней, тяжёлое и горячее. В лунном свете его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он смотрел на неё, будто составляя план завоевания. Его руки снова отправились в путь. Они не просто ласкали — они заново присваивали. Широкая ладонь обхватила её горло, не сдавливая, а просто чувствуя пульс, бьющийся в тонких венах. Большие пальцы провели по ключицам, затем медленно, с непоколебимой настойчивостью, спустились к груди. Он снова взял её грудь в руки, но теперь его прикосновения были иными — не только нежными, но и демонстративно властными. Он сжимал, слегка оттягивал, ласкал кончиками пальцев, заставляя её снова стонать и выгибаться. Его губы и язык последовали за руками. Он опускался ниже, оставляя влажный след по центру её тела. Зубы слегка задевали кожу живота, заставляя её вздрагивать. Он обхватил её бёдра руками, крепко держа, не давая возможности отодвинуться, и опустил голову между её ног. Аврора вскрикнула от неожиданности и стыда, попыталась прикрыться, но его хватка была железной. — Не надо, — его голос прозвучал приглушённо, но повелительно. — Я хочу всё. Всё, что у меня украли. Всё, что принадлежит мне. Он даже слушать её не стал. Его руки быстро справились с её штанами, отбросив их в сторону, и он принялся доказывать это на деле. Его язык был настойчивым, неутомимым, знающим. Он исследовал, пробовал, забирался в самые сокровенные уголки, находил те ритмы и точки, от которых её сознание уплывало. Руки его не оставались без дела: одна продолжала держать её за бедро, другая скользнула под неё, сжимая ягодицу, а палец снова нашёл вход и вошёл внутрь, теперь уже в унисон с движениями языка. Аврора потеряла счёт времени. Она тонула в ощущениях, которые были слишком сильными, слишком настоящими после долгой эмоциональной и физической заморозки. Она хваталась за простыни, за его волосы, её тело то напрягалось в дуге, то беспомощно обмякало. Он не давал ей передышки, подталкивая ко второму пику, более сильному, чем первый. Когда он наконец поднял голову, его подбородок блестел в лунном свете. Он смотрел на её потерянное, залитое слезами и наслаждением лицо, и его собственное выражение было торжествующим и голодным одновременно. Он не дал ей кончить, его руки потянулись уже к пряжке ремня на собственных штанах. Его взгляд следил за Авророй, пока он расстегивал свои штаны. Он приподнялся, и в ту же секунду она почувствовала твёрдую, горячую плоть, прижавшуюся к её внутренней стороне бедра. Костя замер на мгновение, глядя ей в глаза. — Скажи, что ты моя, — потребовал он тихо, но так, что дрожь пробежала по её спине. — Скажи сейчас. — Я твоя, — выдохнула она, не колеблясь ни секунды. — Всегда была. Только твоя. Это была чистая правда, единственная, которая имела значение. Он вошёл в неё одним долгим, безостановочным движением, заполняя её полностью, до самой глубины. Обоих вырвало стоном — от боли ли, от наслаждения ли, от невероятной правоты этого соединения. Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её тело обнимает его, принимает, помнит. А потом начал двигаться. Медленно сначала, вымеряя каждый толчок, каждый уход, чтобы она прочувствовала всё. Его руки упёрлись в изголовье кровати по бокам от её головы, но его тело не отрывалось от неё. Он прижимался к ней всем весом, кожей к коже, и с каждым движением его губы находили её губы, щёку, шею, плечо, оставляя метки. — Вот здесь… — шептал он, меняя угол, и она чувствовала, как что-то взрывается внутри яркими искрами. Он действительно помнил. Помнил и добавлял новую силу, новую, почти болезненную интенсивность. Его движения участились, стали глубже, требовательнее. Железная кровать отчаянно скрипела, билась о стену в такт их яростному единению. Аврора уже не могла мыслить. Её мир сузился до этого тела над ней, внутри неё, до этих рук, которые трогали её повсюду с жадной, не терпящей возражений настойчивостью, до этого низкого голоса, который хрипел на ухо слова любви, тоски и мести. Она обвила его ногами, притягивая ещё глубже, её пальцы царапали его спину, плечи, впивались в мускулы на его ягодицах, подталкивая, поощряя. Из неё вырывались всхлипы, но это были не всхлипы от боли, а скорее от удовольствия, которое Костя ей сейчас давал, трахая её на этой кровати. Его руки не знали усталости. Одна из них соскользнула с изголовья и схватила её за бедро, резко изменив угол, чтобы проникнуть ещё глубже, и она закричала от нового, ослепительного приступа чувственности. Другая рука скользнула между их тел, и большой палец снова нашел ту самую, уже гиперчувствительную точку, прижав и начав быстро, виртуозно тереть её в такт своим мощным толчкам. Это было уже слишком. На неё обрушился каскад оргазмов, следовавших один за другим, сотрясающих, выжигающих изнутри. Её тело выгнулось, мышцы живота напряглись, и она кричала, не в силах сдержаться, не помня, где они и кто может услышать. Её судороги, её крик, её полная, безоговорочная отдача стали для него последним спусковым крючком. Он глухо застонал, его движения стали резкими, хаотичными. Он прижал её к себе с такой силой, словно хотел сломать, и излился в неё долгими, горячими толчками, выкрикивая её имя, срываясь на хрип. Они замерли, сплетённые в один влажный, тяжело дышащий комок. Скрип кровати постепенно стих. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только их прерывистыми вдохами и ударами сердец, постепенно замедлявших свой бешеный ритм. Костя первым пришёл в себя. Он не вышел из неё, лишь слегка перенёс вес, чтобы не раздавить, но продолжал держать её в объятиях. Его ладони, теперь уже без прежней неистовости, мягко скользили по её потной спине, по бокам, по ягодицам, будто закрепляя своё право на это, успокаивая и её, и себя. — Не зря батя меня гнал на эту дискотеку... Чтобы я сейчас делал без тебя — прошептал он хрипло в её волосы. Он говорил ещё что-то, тихо и сбивчиво, но Аврора уже не различала слов. Её сознание тонуло в тепле его тела, в запахе их близости, в абсолютном, оглушительном покое, который наступил после бури. Она чувствовала его руки на себе — твёрдые, уверенные, неотрывные. Они лежали, сплетённые, и лунный свет медленно полз по стене, отмечая течение времени, которого для них больше не существовало. Вдруг его ладонь, которая лежала на её пояснице, снова зашевелилась. Не лаская уже, а просто медленно, почти неосознанно, водя большим пальцем по влажной коже, рисуя невидимые круги. Движение было гипнотическим, успокаивающим. Но затем его рука поползла выше, вдоль позвоночника, ощупывая каждый позвонок, снова вцепляясь в волосы на её затылке и слегка оттягивая голову назад, чтобы посмотреть в её лицо. — Ничего не изменилось, — прошептал он, и его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользил по её чертам. — Всё то же лицо. Тот же взгляд. Его пальцы коснулись её виска, щеки, провели по линии челюсти. Потом опустились на шею, и большой палец лёг на пульсирующую вену. Держал так, чувствуя жизнь. Аврора не шевелилась, позволяя ему это странное, почти медицинское исследование. Она понимала. Ему нужно было убедиться. Не только ей, но и самому себе. Его рука снова двинулась вниз. Широкой ладонью он накрыл её плечо, провёл к ключице, остановился на груди. Не спеша, с какой-то новой, задумчивой настойчивостью, он взял её грудь в руку, взвешивая, поглаживая подушечкой пальца уже затихший, чувствительный сосок. Потом опустился ниже, скользнул по ребрам, по впадине живота. Он не будил страсть снова — он словно составлял карту. Карту местности, которую когда-то знал наизусть и которую теперь заново открывал, сверяя с памятью. Его прикосновения были теперь другими — не жадными, а внимательными, даже благоговением. Но в этой внимательности была та же всепоглощающая настойчивость. Он не упускал ни сантиметра. Его рука обошла её талию, спустилась на ягодицу, крепко сжала, прочувствовав форму, затем обвела бедро, коленную чашечку, икру… Он перевернул её на живот, и его ладони, шершавые и горячие, легли на её лопатки, начали медленно, с невероятной силой, разминать напряженные мышцы спины, будто пытаясь выместить из них всю усталость, всю тяжесть прошедших лет. Аврора застонала уже от другого — от этого глубокого, почти болезненного массажа, от чувства, что её буквально разбирают и собирают заново. Его пальцы впивались в узлы зажимов у позвоночника, разглаживали их, его ладони шли вдоль рёбер, касались боков, снова возвращались к талии, будто измеряя её обхват. — Худая, — пробормотал он с неудовольствием. — Совсем худая стала. Он что, не кормил тебя? – У меня был просто сильный стресс последние восемь, даже десять лет, – ответила Аврора. Она сказала это просто, но в её словах была целая бездна отчаяния, которую он прочувствовал кожей. Его руки на её спине замерли, затем снова двинулись — уже не с настойчивостью картографа, а с нежностью, граничащей с яростью. Он накрыл её собой всем телом, прижимая к постели, его губы коснулись её плеча, шеи, висок. — Больше не будет, — прошептал он, и каждое слово было как клятва, вбиваемая в её кожу. — Никакого стресса. Никогда. Я больше не позволю. Его руки снова начали двигаться, но теперь это было не исследование, а утверждение права собственности, защита, обет. Одна рука легла на её затылок, пальцы вплелись в волосы, другая скользнула под неё, обхватив за талию и прижимая к себе так крепко, что дышать стало трудно. Он покрывал её спину, плечи, бока густыми, влажными поцелуями, перемежая их лёгкими укусами, словно ставя метки — свои, костяные метки. Его ладони были повсюду: они сжимали её ягодицы, проводили по бёдрам, забирались между её ног спереди, лаская уже затихшую, но отзывчивую плоть с такой интимной, бесцеремонной настойчивостью, от которой она снова задышала чаще. — Костя… — попыталась она протестовать, изнеможённая, но он заглушил её поцелуем в плечо. — Молчи, — приказал он тихо, но так, что она послушно замолчала. — Ты теперь моя. И я буду трогать тебя, где захочу, и когда захочу. Чтобы ты помнила. Чтобы каждая клетка твоего тела помнила, кому она принадлежит. И он доказал это на деле. Его прикосновения больше не знали стыда или ограничений. Он перевернул её на спину, и в полумраке его глаза горели тёмным, одержимым огнём. Он не входил в неё снова, но его руки, губы, язык не знали отдыха. Он как будто стремился за одну эту ночь восполнить все эти несколько лет разлуки, впечатать себя в неё так глубоко, чтобы уже никакие силы не смогли стереть эту память. Его пальцы снова и снова находили её самые чувствительные места, доводя до дрожи, до тихих стонов, до новых, более слабых, но от этого не менее сладких всплесков наслаждения. Он целовал её живот, внутреннюю поверхность бёдер, заставляя её вздрагивать и краснеть даже в темноте. Он снова взял её грудь в рот, лаская языком и губами, а пальцы ритмично двигались, не давая волнению утихнуть. — Вот так, — бормотал он, поднимая голову, его подбородок блестел. — Ты вся горишь. Вся моя. И будешь гореть всегда, когда я прикасаюсь к тебе. Запомни это. Он удерживал её на грани, не давая окончательно расслабиться, постоянно меняя стимуляцию, то нежную, то почти грубую. Его настойчивость была абсолютной. Он не спрашивал разрешения, не искал одобрения — он брал. Беря то, что, как он верил, всегда принадлежало ему по праву. Ей нравилась его настойчивость, и это даже возбуждало в какой-то степени. Кто же знал, что такой человек, как Тихонов, сможет за пару прикосновений стать таким… Тогда он позволил себе войти в неё снова. Медленно, неотвратимо, заполняя до самого предела. И начал двигаться с той же неторопливой, смертельной серьёзностью. Каждый толчок был глубоким, выверенным, доводящим до сумасшествия. Он держал её за бёдра, контролируя каждый сантиметр движения, то ускоряясь, то почти останавливаясь, чтобы продлить муку и наслаждение. Его руки не отдыхали. Одна продолжала держать её за бедро, другая скользила по её телу, то сжимая грудь, то впиваясь пальцами в её ягодицу, то поднимаясь к её лицу, чтобы пальцами разомкнуть её губы и проследить за её дыханием. Он довёл её до ещё одного, судорожного, почти болезненного пика, и только тогда позволил себе сорваться. Его кульминация была тихой и глубокой, словно землетрясение где-то в недрах. Он издал длинный, сдавленный стон, вжался в неё всем телом, и она почувствовала, как внутри её всё заполняется горячим потоком его жизни, его мести, его любви. Он долго лежал на ней, не двигаясь, его тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. Потом он осторожно вышел из неё, перевернулся на бок и притянул её к себе, прижимая спиной к своей груди. Его руки снова обвили её — одна под её головой, другая легла ей на живот. Костя был заметно усталым, но в то же время и удовлетворённым в какой-то степени. В принципе, Аврора знала, что их «посиделка» дома у Кости этим закончится: в конце концов, они оба скучали по этому. Аврора вылезла из-под его рук, быстро накинула на себя рубашку и снова вернулась к нему под одеяло, прижавшись лбом к его груди.