Уроки жизни

Похороны Казимира прошли тихо и бедно. Ко всеобщему удивлению, Фелек не проронил ни одной слёзки. Он стоял, держа за руку младшую сестру, Каролинку, и безумным взглядом следил за тем, как земля падает на гроб. Однако, когда гроб почти засыпали, мальчишка вдруг переменился. Пытаясь, видно, удержаться от плача, он скорчил несчастную, дрожащую гримасу и простонал: – Господи… за что?! – Твой отец на небе, ест райские яблочки с твоими братьями, – попыталась утешить его крёстная. – Смерть – это избавление. Господь взял его к себе… – А нас почему не взял? – обиженно спросила Каролинка. – Потому что на то была Его воля. Хватит вопросов!                Эта загадочная воля, так часто упоминаемая взрослыми, составляла одну из тех вечных загадок, над которыми без конца бился ум Фелека – без конца и безрезультатно. Вот есть панская воля: про неё можно думать, что она дурна, а думать так про Господню волю – страшный грех. Бог добрый, а все люди – его дети; однако тех, кто убивает своих детей, сажают в тюрьму, и мама говорит, что это – чудовища. Однако эти вопросы опасно было задавать взрослым. Один раз Фелек наступил в этот капкан, и ему хватило; отец так оттаскал его за уши, что они болели полдня. А теперь Бог забрал его – то ли в награду, то ли в наказание, и Фелеку, матери и сёстрам придётся как-то жить без него.                Впрочем, именно «как-то» люди обычно и живут, пока не скончаются от чего-нибудь. Фелек видел вокруг себя мало всегда счастливых, довольных лиц. Даже учитель, у которого, как уверял пан Левандовский, была не жизнь, а малина, ходил всегда хмурый и недовольный, хлестал младших учеников почём зря и кричал на Генрика, что тот ведёт себя неподобающе. Правда, за дело: Генрик много времени проводил на улице и собирал целые толпы детей, рассказывая о всяких чудесах, про которые читал в своих книжках. Парни постарше пытались поднять его на смех, но мальчик в ответ фыркал и заявлял: – Что ж, если вы мне не верите – прочтите сами!                Осилить целую книжку – это был подвиг, и подростки отступали. Они, правда, умели кое-как читать и подписать свои имена; но книга!.. Книги давались немногим, и эти немногие уже учились в городе, куда их отправляли отцы, подкопив деньжат. Они приезжали в деревню франтами, рассказывали девицам небылицы и гоняли кого-нибудь из малышни за конфетами или папиросами в лавку. Каролинка умудрилась так заполучить пять грошей – увлечённый кавалер забыл про сдачу. – Я когда вырасту, тоже пойду на работу в город, – важно говорила она потом подружкам. – Буду стирать и убирать, как Вандзя.                Вандзе было едва двенадцать лет, но она уже работала в домах. Её, конечно, часто обманывали, однако всё же что-то да платили, как-то кормили – и семья тем и держалась. Учитель прогнал мать, заявив, что у неё «дурная репутация», и та мыкалась, не находя себе места; идти же в панский дом отказывалась наотрез. Порой её звали на какие-то случайные работы соседи или знакомые, но это были тоже крестьяне, разве что чуть более зажиточные. Денег, полученных от них, хватало только на хлеб да на рубахи для детей. А ведь надо было этих самых детей ещё лечить и учить; впрочем, проку от ученья было немного. Фелек боялся учителя, как огня, без конца путал буквы и, если бы не подсказки Янека, пожалуй, вообще бы не освоил грамоту.                Когда Фелеку стукнуло десять лет, он совсем перестал ходить в школу. Довольно! Хватит с него. И вообще, он уже взрослый и должен матери помогать, а не штаны просиживать. Мать поохала, повздыхала, но принуждена была согласиться, и Фелек вместо школы ходил в лес за хворостом, таскался за крёстным, предлагая какую-нибудь помощь, и в принципе старался быть полезным. Мальчишки дразнили его «деловой колбасой» и чаще лезли драться – Янек редко мог сопровождать друга. Учитель не мог надышаться на «послушного мальчика из хорошей семьи» и каждый раз льстил Яновским, соблазняя их перспективами ученья для сына; тётка Эва мечтала сделать из него ксёндза, а крёстный – счетовода. Само собой, и речи не было о том, чтобы Янек бросил школу.                Однажды, возвращаясь с вязанкой из леса, Фелек услышал дикие крики. Сначала ему пришло в голову, что режут свинью. Облизнувшись, он заглянул во двор Марциняков, но вместо раненой свиньи увидел бегущего в слезах Ярека, а потом – его отца с большим вальком в руках. – Ублюдок! Щенок! – рычал Миколай Марциняк, размахивая своим оружием. – Убью всех, твари!                Из избы продолжали доноситься дикие крики. Фелек оцепенел. К счастью, мужик не обратил на него внимания. Он вернулся в дом. Оттуда донеслись звуки ударов и такой страшный визг, что Фелек бросился наутёк. К избе уже бежали крестьяне и стражники, даже органист костёла, толстый Беднарек, подкрался посмотреть, что происходит. Вскоре окровавленного Марциняка вывели из хаты; Ярек, вцепившись в чей-то подол, выл со страху. Сбегали за знахаркой, но та уже ничем не могла помочь – и послали за ксёндзом. При виде ксёндза убийца пришёл в такое неистовство, что вывернулся из рук стражников и набросился на отца Никодема, как бешеный пёс. Даже речь его была похожа на лай и рык: –Ур-род… Это ты! Убью!                Убийцу оттащили. Фелек сидел под кустом и дрожал в обнимку со своим хворостом; эта дикая картина не укладывалась в голове. Ни покойный отец, ни крёстный, ни даже учитель не додумались бы убить родную жену, а вдобавок – наброситься и на ксёндза. Над ухом раздалось чьё-то всхлипывание – это Ярек нашёл прибежище Фелека и сел рядом. Вспомнились все эти слушки, шепотки, слышанные матерью от кумушек; Фелек присмотрелся к Яреку. Мальчишка и правда был похож на отца Никодема, особенно глазами – то синими, то серыми. Что же это выходит? Что ксёндз – грешник? И из-за него теперь Ярек – сирота? Фелека передёрнуло. Эти вопросы взрослым точно нельзя задавать. А Ярека стало очень жалко. ***                Человек богатый и ленивый обычно не знает, чем себя занять. Он подолгу сидит за столом, подолгу спит и разговаривает, даже книги читает и детей воспитывает нехотя, небрежно. Визиты его капельку оживляют, но не настолько, чтобы он совсем переменился; к тому же с непривычки он устаёт от визитов, скоро сердится на гостей, и они приезжают действительно всё реже, а дом погружается в праздную сонную одурь. Прислуга в таких домах, если нет деловитой хозяйки, тоже исполняет обязанности лениво и спустя рукава; Сатана находит занятие и для этих праздных рук, и кончается дело обычно развратом самого низкого пошиба. Так, по крайней мере, говорили опытные люди. Но Ванде мало интересны были эти разговоры – она досадовала, что мать не позволила ей пристроиться в панскую усадьбу, куда требовалась горничная. – Можно подумать, нам денег не надо! – ссорилась она с матерью. – Я хочу есть каждый день сало и ходить в кораллах, как Малгося Тышкевичувна! А этот жадюга всё время придирается, штрафует за каждый чих и читает мне морали! – Деточка, это ничего, что он строгий, – убеждала Юзефа, ища взглядом икону. – Зато пан Казьмерчак не позволяет никакого балагана в доме, а хозяйка порой всё же балует тебя, дарит старые платья… Надо быть благодарной и не лезть в амбицию. Хорошее место порой слишком дорого стоит!..                На этом ссоры обычно и затихали. Вандзя уже превращалась в девушку, к ней начинали приставать, и предостережения матери попадали в плодородную почву. Известно, что до свадьбы девушка пользуется некоторой свободой, однако грань можно перейти незаметно – и всё общество будет тебя судить, к тому же ни один богатый хлопец ни за что на тебе не женится. Бедные Ванду не устраивали. Ей хотелось, чтобы жизнь была под стать её глазам – такая же красивая и яркая. Прелестные зелёные глаза да милое лицо составляли единственную ценность, доставшуюся в наследство от отца. Вандзя чувствовала: надо правильно распорядиться этим капиталом.                Пока что о красивой или хотя бы сытой жизни можно было только мечтать. Брат и сестра без конца болели; Фелек чуть не умер от свинки, а Каролинку навек разукрасила оспа. Вандзе было и жалко их, и досадно – если б не их болячки, они с матерью уже, дай Боже, скопили бы хоть что-нибудь! Богатому хлопцу ведь недостаточно просто невесты; не сам догадается, так родители велят попросить приданого. Вон Малгосе отец с матерью оставили пять моргов земли. У Хельки Плужанки из Бухаловиц полный шкаф чистого белого льна и разных нарядов… да ещё коровка. Наконец, даже Яновские копят для своих девок склады в сундуках… А у неё, Ванды, из приданого – только изумрудные очи. Хлопцы, не будь дураки, это понимают: целоваться все лезут, как коты на печку, а о женитьбе не толкуют.                Настало лето. В школу уж никто не ходил, и учитель занимался по целым дням писанием каких-то бумаг и писем. В доме было душно, и Ванда задыхалась. Ей всё время хотелось убежать на природу, в лесочек. Но однажды настал день, когда скромный домик сельского учителя показался ей сказочным дворцом.                Стоял конец июня 1931 года. Учитель и учительша с самого утра уехали в Люблин. Вандзе в обязанность было вменено следить за их младшей, Антосей, чтобы крошка не утонула в корыте и не наглоталась лекарств, стоящих на тумбочке; из всех несчастий учительша боялась почему-то именно этих. Но девчонка, по счастью, не интересовалась ни тем, ни другим: битый час она пыталась накормить куклу кусочком чёрствого хлеба и обижалась, что та не ест. – Глупая ты, Маня. Вот я дам хлебушек Вандзе, она тебе покажет, как надо. Вандзя, ешь!                Девушка хмыкнула, но хлеб доела: не годится же его выбрасывать, а спрятать и принести домой не получится – девчонка всё выболтает матери. Хоть бы хозяева задержались! Но нет: со двора уже раздаются звенящие от радости голоса. Ванда выглянула в окошко. – Какая у тебя ладная выправка, – довольно заявил пан учитель, поднимаясь на крыльцо. – Сразу видно, будущий офицер… – Генюсь, вас там хорошо кормили? – допытывалась учительша.                Все эти речи, разумеется, относились к юному Генрику, который учился в кадетском корпусе во Львове и теперь прибыл домой на каникулы. Ванда понятия не имела о географии, ей казалось, что Львов – такой же дальний край, как Сибирь или Африка, и она затаилась у окна: любопытно ведь посмотреть на панича, вернувшегося из дальних мест! – Где эта бестолковая девка? – буркнул учитель, входя в комнаты. – Ванда! Неси обед, живо!                Пришлось метнуться в кухню. Однако Ванда поневоле всё время оборачивалась на Генрика. И правда, какая выправка! Лицо, правда, бледное – зато умные светлые глаза так и сияют деятельным огнём. И в руках он, как всегда, теребит что-то… Учитель вырвал у сына ранец и велел: – Мой руки и располагайся. – Поцелуй сестрёнку, Генюсь, – прибавила учительша, хватая Антосю. – Узнаёшь братика? – Я уже, наверное, кажусь ей взрослым дядькой, – смеялся Генрик. – Вырос на четырнадцать сантиметров. Дядя сказал, что… – Что мне до твоего дяди! – перебил учитель. – Вандка, наливки! Расскажи лучше… – Что, что ты говорил про дядю? – спросила пани, садясь за стол. – Ванда, быстрее!                Счастливое семейство не давало ей ни минуты покоя. Но Ванде было не привыкать, краем глаза она успевала глядеть на панича, и с каждым разом он казался ей всё красивее. У него было доброе лицо, подвижная мимика, тонкие черты, как у шляхтича; манеры тоже казались ей изысканными. Как этот юноша ловко держит нож и вилку! А как много умного говорит, когда мать с отцом дают ему слово! Усевшись наконец на кухне с остатками жаркого, Ванда искренне любовалась им через распахнутую дверь. Старуха кухарка, заметив эту хитрость, заворчала: – Ой, ну всё, пропала ты, девка. Ждём беды! – Не будет никакой беды, – отмахнулась Ванда. – Он же не какой-нибудь Тонек, чтобы по углам… – Дурочка наивная…                Но кого волнует шипенье старух, когда в сердце расцветают розы? Вандзе показалось, что Генрик всё-таки поглядывает в кухню. Когда она убирала тарелки, он, лучась улыбкой, доложил: – А я вспомнил, как тебя зовут. Ты – Ванда, я ещё как-то раз тебе легенду про Крака рассказывал… помнишь? – Помню, – соврала девушка. Щёки защипало от смущения. – Хватит болтать! – прервал учитель. – Этот демократ и в сапожнике найдёт собеседника. А ты мой посуду, нечего хвостом вертеть… – Нечего хвостом велтеть, – повторила Антося, и все, кроме Ванды, засмеялись. Девушка торопливо отступила в кухню и, пряча глаза, принялась чистить золой кастрюлю. От стыда и досады хотелось выть.                Как известно, любовь либо делает человека чище и возвышеннее, либо толкает на грех или даже на преступление; оба эти вида можно было наблюдать в чувствах Ванды и Генрика. Если первая под влиянием нежных чувств стала мечтать о замужестве не только с богатыми крестьянами, но и с офицерами, чаще стирала своё тряпьё и вымела из хаты пауков, то второй совершенно обленился и обществу порядочной своей семьи стал предпочитать общество местной молодёжи. Как и несколько лет назад, Генрик ходил по деревне и рассказывал увлекательные вещи: парням показывал, как ходить строем, а девчатам – как одеваются львовские гимназистки. А то ещё завёл моду, сидя во дворе, громко повторять вслух историю и географию – так, чтобы слышно было и Фелеку в огороде, и Вандзе в доме. Брат и сестра частенько заслушивались, и за это им влетало. – Кто так полет?! Я – старик, и то лучше бы прошёл эту грядку! А ну переделывай, гадёныш! Я тебя не для удовольствия держу! Нашёл филантропа! – Сам переделывай, – шипел Фелек, едва учитель отходил подальше. – Ксплуататор… – Ванда, Ванда! Ну-ка перегладь сорочку! Эта не годится! – возмущалась учительша. – И скорее!                «Я же старалась, – возмущённо думала девушка. – Ну почему эта паскудная ткань мнётся не там, где надо?!»                Пару раз они даже оставались наедине, но юный кадет пользовался этими свиданиями не так, как Тонек Щур или Беднарек, сын органиста. О нет, одним поцелуем Ванда при всём желании не могла отделаться: в первый раз очаровательный панич прочёл ей лекцию о системе образования, а во второй – о европейских державах. Она слушала его с раскрытым ртом. Пропасть между ними была слишком уж глубока, и Ванда, мечтая о становлении «пани офицершей», держала это в уме. Поэтому как-то раз она набралась храбрости и попросила свой предмет дать ей книжек: когда-де приедете из Львова следующим летом, я их прочту. Генрик безмерно удивился, обрадовался, но сказал: – Только если матушка позволит. Почти все книги – из дедушкиной библиотеки.                Пани учительшу просьба сына повергла в смятение. Хозяина не было дома, и она стала нервно ходить по комнате, хватаясь за стены. Генрик тревожно следил за матерью. Наконец дама остановилась. – Хорошо, – тихо сказала она. – Ванда получит книги. Но прежде мы устроим с тобою санитарную инспекцию.                Что значат эти слова, до девушки дошло, когда пани учительша вошла в их старую хатёнку, зажав нос. На лице Генрика тоже показалась гримаса отвращения – и, что хуже, не спешила исчезать, как обычно исчезали с этого подвижного лица все улыбки. Мать штопала старое платье Левандовской, забытый горшок с кашей неистово чадил, а Каролинки простыл и след. Вместо неё на стол накрывал тараканчик, бегая по ложкам, а воздух, несмотря на жару, был тяжёлый и влажный. – Фи, – скривилась пани Казьмерчакова, – Ванда, вы… живёте в таких условиях?! – О, Боже, – мать вскочила, отбросив своё шитьё, раскланялась перед гостями. – Благодарю за визит, дорогая пани… чем обязаны? Может быть, чаю? У нас ещё остался… Или квасу? – Н-нет уж, спасибо, – сморщила нос учительша, прижав к груди книги. – Мы… просто решили посмотреть, как живёт наша прислуга. Человек, неряшливый в домашней жизни… Боже, пойдёмте во двор. Мне дурно.                «Меня выгонят, – в ужасе подумала Ванда. – И чего мне захотелось этих книг? А он-то как смотрит! Пресвятая дева!»       Генрик действительно смотрел на неё уже не с симпатией, а со смесью отвращения, жалости и презрения. Ванде вспомнились упрёки Яновской. «Вы бы хоть тараканов вывели. Смрад в избе хуже, чем у меня, а ведь у нас два младенца в доме!» Кажется, это была правда. Учитель как-то заглядывал к Яновским – и пробыл в хате сколько положено. Опустив голову, девушка скорее сняла с печки пригоревшую кашу и открыла трухлявое окно. – …да, вот ещё, – сказала учительша, – у Фелициана, кажется, нервный тик? Он всё время дёргает правой стороной лица. Это очень неприятно.                Ответ матери невозможно было разобрать. – Я всё понимаю, – продолжала учительша. – Вы не от хорошей жизни посылаете детей работать в таком возрасте… Мой вам совет: вылечите мальчишку, пока не поздно. Скопите…                «Да как же мы скопим, если ты меня выгонишь? – подумала Ванда, сжав кулаки. – Бедный Фелек, бедная Каролька… С такими рожами ни работу не найти, ничего… Ладно, я добуду им денег. Любой ценой! Выйду за богатого, не все же такие чистоплюи, как эти…»                Гнев уступил место обиде. Выйдя на крылечко, Ванда почти плакала. Генрик заметил её несчастное лицо и хотел было что-то сказать, но пани Казьмерчакова схватила сына под ручку и потащила прочь. Ну и пусть идут! Скатертью дорога! Ванде стало тошно. Словно они, Петшаки, мечтают жить в нищете и грязи! Перед глазами возник образ Генрика. Может, он поймёт её? Можно ли как-нибудь оправдаться? Сердце болело и плакало, словно брошенное дитя. По столу продолжал бегать тараканчик, радуясь уходу учительши; Ванда злобно пришибла его ложкой.