В голодные годы

На столе умопомрачительно пахла целая вереница блюд. Жареный карп, аппетитно пахнущие чесноком колбасы, сытный билгорайский пирог и пасхальная баба с цукатами и корицей… Фелек нависал над этим богатством счастливый – он был паном, хозяином дома, а значит, и стола. По правую руку сидел его близкий товарищ Янек, по левую – мать и сёстры, которым словно тесны были новые шёлковые платья. Немногочисленные гости (крёстный, его семья да ещё несколько человек, что были добры к Петшакам) уже приступили к трапезе, а Фелек всё не мог сделать выбор – что первым преступно сожрать, наплевав на пост? Вонзив зубы в сладкую пасхальную бабу, парнишка испытал такое наслаждение, что на секунду стало страшно. Это он – грех чревоугодия. Это его соблазн. – Опять разоспался, – обозлилась Ванда, – вставай, бестолочь! Иди к Тышкевичу! – Иди к чёрту, – со сна пробормотал Фелек. – Не переживай, скоро пойду! – девушка сдёрнула брата с лежанки. – Дай поесть, – попросил подросток. После такого изумительного сна идти на отработку голодным – безумие. – На, – Ванда мрачно поставила на стол горшок с дежурным блюдом – похлёбкой из лебеды, мёрзлой картошки и ещё какой-то полусъедобной дряни. – Да не ешь много, маме оставь на вечер. – Сам знаю. – Несмотря на адский голод, еда не казалась вкусной. Пожевав похлёбки, Фелек выпил стакан чая (которым Петшаки для солидности называли отвар пустырника) и пошёл работать.                Для человека городского, пришлого весенний пейзаж показался бы милым и даже романтичным – зелёный луг, зелёные поля, новенький белый костёл и тихий погост при нём, заливающиеся птицы, белые пушистые облачка на лазурном небе – вот что являли собой весною Клементовицы. Но суровый, слепой к романтике глаз крестьянина подмечал, что рожь плохо встаёт, что пшеница сохнет, голодные коровы лезут куда ни попадя, а крыша школы подозрительно покосилась и глядит в сторону советской границы. Фелек задумался, не уподобиться ли ему этой крыше: не бежать ли туда, куда глаза глядят, из родной деревни, где для бедняка нет ничего, кроме голода и лишений? А потом, если повезёт, он возьмёт к себе мать и сестёр, и они заживут, как Тышкевичи – богато и спокойно. Однако как бросить отцовскую могилу, Янека и крёстных, Орлика (коня Тышкевичей)? Жалко ведь. С этими мыслями парнишка добрёл до огорода. Он был ещё маловат, чтобы пахать, да и взрослых работников хватало; кулак и вовсе не хотел его брать. Но внезапно умерла от скоротечного гриппа батрачка Каролинка, и пришлось взять мальчишку – жена и дочь Тышкевича, Марыся, не справлялись с огородом. – Опять опоздал, уродец, – пыхтела хозяйка, сажая в бороздки свёклу. – Повезло-о тебе, что хозяин в поле! Но я ему скажу, всё скажу. – У нас часы сломались, – буркнул Фелек, приступая к работе. – Угу, твоя мать мне про это пятый год ноет! Марыська, тяпай ровнее, это не грядка, а как после бомбы! – Мама, земля высохла… – Знаю! Господи, пошли дождь… Только не такой сильный! – стонала Тышкевичова. Здоровье начинало уж изменять этой женщине. Ей шёл тридцать седьмой год и ела она вдосталь, но тяжёлые ежегодные роды били по жене кулака словно градом камней. Да и правду сказать, нервы тоже были расшатаны – эти роды приносили почти каждый раз мёртвых детей. Только Марыся, её старший брат, сломавший шею, да ещё один брат, умерший в три года от оспы, родились живыми. Вскоре хозяйка устала, выбилась из сил и ушла в хату – отдохнуть за готовкой обеда. Фелек и Марыся остались одни. – Эй, ребятки! – окликнул вдруг их бодрый юношеский голос. – Пан Тышкевич у себя? Отец собирался его звать на именины. – Он на дальнем поле, у межи, – отозвалась Марыся, вытирая лоб. – Ну и жара! А в-вы, пан Генрик, отчего не в городе? – Какой же я тебе пан, малютка? – улыбнулся кадет. – У нас пасхальные каникулы. Я хотел остаться во Львове у дяди, но мама непременно звала меня сюда.                Фелек так заслушался, что выронил лопату. – Не отвлекайся на меня, – смутился юноша. – Ты… ты Фелек, да? Который Петшак? Как поживает… Вандзя? – на щеках Генрика появился легчайший румянец. – Я не хотел… чтобы её рассчитали.                Фелек решился ответить не сразу. – По правде говоря, плохо. – Почему? – Генрик был испуган. – Так… – не сознаваться ведь, что к сестре пристаёт панский конюх, да так, что Ванда носит при себе ножик? – Вам, наверное, нечего есть? – продолжил юноша, вертя зачем-то в руках носовой платок. – Ну как… – Фелек не знал, стоит ли откровенничать. Жаловаться ведь нескромно. – Еды хватает. Похлёбки. Мяса хочется – страсть. – Похлёбки? Из чего же? – напирал Генрик. – Из картошки, какая похуже, и разного… когда лебеды, когда гороха. Или ещё хлеба можно, когда рожь есть… тоже с отрубями, лебедой, а ещё… – Хватит, – остановил Фелека юноша. – Я понял… Боже мой! А ты, Марыся? Вы тоже едите лебеду? – Нет, пан Генрик, мы едим кашу с картошкой, – простодушно ответила девочка. – И борщ на сале.          У Фелека слюни потекли от зависти. – Ну, хоть кто-то не голодает, – кадет на секунду приложил платок к глазам. – Ладно… я пойду. Мне надо позвать пана Януша на именины. Счастливо!                Дети молча продолжали: семян свёклы было до чёрта. Доктор из Курува якобы посоветовал кулаку есть больше овощей, а не жевать один хлеб – и тот послушался: отобрал у Кшися Левандовского морг земли за долги и пустил его весь на разные овощи. Возни было просто невпроворот. Фелек с досадой подумал, что опять придётся торчать здесь до ночи. А ночь в мае короткая… – А вы совсем-совсем одну лебеду едите? – вдруг спросила Марыся. – И плохую картошку? – Угу. – Бедненькие, – вздохнула девочка. – Это же противно. Хочешь, молока дам? – Что? – Фелек не поверил своим ушам. – Молока сейчас принесу, – Марыся решительно бросила тяпку и помчалась к дому. Горячий порыв сочувствия и деятельной помощи нашёл отклик в огрубевшей душе Фелека. Напившись из крынки холодного жирного молока, он простонал: – Как хорошо… Благослови тебя Бог. – Ты чем там занят, выродок? – послышался голос Тышкевича. Марыся схватила крынку и кинулась домой, Фелек вцепился в тяпку. – Всё посеяли? – Нет ещё… – Ты что, молоко без спросу жрал?                Как известно, за счастьем тотчас бежит несчастье. Фелек и рад был бы отпереться, но молочные усы выдали его – и Тышкевич дал работнику хорошего тумака, а потом ещё и ещё – за неровную посадку и дурное рыхление. Там пусто, тут густо! Куда это годится? Пан Януш (а для бедноты он был всё равно что пан) кричал, что «этот урод» ему надоел. Припадок гнева кончился тем, что Фелека приволокли за ухо в пустой отсек амбара. За стенкой мыши резвились, хрустя кулацким зерном. Подросток рыдал от боли и зависти к мышам; чудесный сон снова встал перед его глазами. Ах, если бы он был паном или хотя бы богачом! Он показал бы всем, где раки зимуют. У Фелека даже сердце заныло от обиды. И зачем только Бог создал для него такую тяжкую, беспросветную жизнь – если не считать снов да случайных вещей вроде поступка Марыси, в ней мало хорошего. Боже всемогущий! Пожалей рабов своих… не то хуже будет! Фелека охватил гнев. Будь он всемогущим, разве заставил бы он сирот есть гнильё? Разве он допустил бы, чтоб умирали молодые люди и их дети? И в душе подростка разгорелся страшный, жестокий бунт против мироздания. Господь утратил в глазах оборванного мальчишки всякое доверие. ***                Как известно, чтобы хорошо жить, надо изворачиваться. Улыбаться неприятным людям так же, как и приятным, оказывать мелкие услуги, применять обаяние женственности или мужские чары – словом, быть человеком полезным и милым. Эту нехитрую мудрость Ванда познала на собственном опыте. За пару поцелуев или восхищённое «ах, какой ты сильный!» кавалеры таскали ей пряники или орехи, а порой можно было выпросить у них хоть по десять-двадцать грошей «на ленточки». Говорить прямо, что их мучает нужда, было несолидно и портило музыку момента; к тому же все прекрасно обо всём знали. В деревне все как на ладони, все в курсе, с кем вы гуляете по ночам или что едите на ужин. О поведении Ванды тоже всем и всё было известно, однако шепотки соседей были ничем по сравнению с теми домогательствами, которые ежедневно ждали её на службе. Ой, не зря мать выпросила у пана позволение ночевать дома! Днём больше народу, больше дел и внимательных глаз; и всё равно и лакей, и конюх, устав за ночь от содомских наклонностей хозяина, находили время и место то ущипнуть горничную за талию, то зажать в тёмном углу. Ванду не интересовали бесплатные приставания взрослых мужиков, ей хотелось замуж за молодого и богатого; но в один ужасный день конюх добился-таки своего, и Ванда, продержавшись полдня, дома рыдала так, что мать за сердце хваталась. – Он и ножик выхватил, – плакала девушка, утирая нос материной юбкой. – Я ничего, ничего не могла поделать!.. – Ох, мерзкие ползучие гады! – стонала Юзефа, гладя Ванду по волосам. – Я в ногах валялась у этого старого паскудника, чтоб тебя в обиду не давал…                Девушка вновь принялась рыдать. Берут, конечно, замуж и кривых, и косых, и с детьми, но есть одно маленькое условие – капитал. Либо от невесты требуется приданое, либо какая-то услуга. Скажем, покойный отец взял за себя мать, чтоб она вела хозяйство да ухаживала за лежачей бабкой. Тётку Петшакувну, старую деву двадцати с лишним лет, Яновский взял, чтобы не сидеть бобылём при женатом брате. Что касается любви, то по ней женились редко, а ещё реже любовь была взаимной; из тех, кого знала Ванда, так сошлись разве что Левандовские, да и то им повезло – родители столковались между собою, найдя брак выгодным. Ах, был бы жив отец! Его авторитет бы защитил их хоть немного. – Вандзя, – Каролинка влетела в хату, как ошпаренная, – там за мельницей ждёт тебя Тонек, а у пруда – Яцек Беднарек. Они велели тебе поторапливаться.                Мать только руками всплеснула. Фелек зло плюнул и полез на печь – он устал защищать репутацию сестры. Девушка в первую секунду решила, что никуда не пойдёт, однако потом сообразила, что ей обещали привезти с ярмарки что-нибудь вкусное; да и потом, пора ставить вопрос ребром! Либо её, чёрт возьми, берут замуж, либо нет! Не думая о скромности, она накинула косынку и помчалась прочь из хаты, даже не замыв окровавленной нижней рубахи.                У пруда Ванда встретилась с Яцеком под хор лягушек. Без долгих предисловий отчаявшаяся девушка вцепилась в рукав нарядного покупного пиджака: – Яцко, миленький, женись на мне… умоляю… – Ты с ума сошла, Вандзюня, – растерялся парень. Повисло долгое молчание, прерываемое лишь кваканьем да жалобным «му-у» чьей-то коровы. Ванду будто к месту пригвоздило. Она не могла ни плакать, ни бежать, ни говорить. Только жалобные вздохи ещё напоминали Яцеку, что она здесь. Наконец сын органиста пришёл в себя. – Я женюсь на Малгосе Тышкевичувне, – медленно, словно отходя от тяжкого сна, пробормотал он. – Это уже решено… – Как? – Ванду больно кольнуло в сердце. – Ты же… – Как-как, молча, – со злой досадой буркнул Яцек. – Учитель, чтоб его черти в аду крутили, сказал отцу, что я туповат и смысла меня учить нет… Ну, отец и надумал меня женить на этой кукле с пятью моргами. Мол, живите под приглядом… – А ты что же, покоришься? – А что делать? Значит, судьба моя такая… Опять же, Бог даст, Марыська помрёт – вся кулацкая земля нам достанется. Да ты не волнуйся, – заявил Яцек, увидев или почуяв, как вытянулось Вандино лицо. – Я тебя не обижу, буду первую брать на работу… Ну всё, поцелуй меня, Ванздюня! Я тебе леденцов принёс…                Девушка машинально взяла леденцы и дала себя поцеловать, но, когда Яцек обхватил её и потащил, с криком вывернулась и побежала. Но не к своей избе – ей вдруг захотелось послушать, что скажет Тонек Щур. Быть невесткой мельника, в конце концов, едва ли не лучше, чем невесткой органиста. – Тебя ждать очумеешь, – сказал ей Тонек, потирая свои вечно сонные глаза. – Ещё и дышишь, как лошадь… – Прости, миленький, мать не пускала… – Ванде на секунду стало стыдно за своё жалкое враньё. Но что делать! За правду Тонек, пожалуй, ещё за косы оттаскает. – Ну-ну… – проворчал парень, обнимая её. – Пойдём-ка в амбар, покажу кой-чего… – Чего?                Тонек лишь хихикнул и поволок Ванду за собой, однако девушка застыла на месте: – Нет уж, не пойду… Всем вам только одного надо… – А если муки стащу?                Предложение было соблазнительным. – Тебя батька убьёт… – Да прям. Побранит, поскандалит – и уймётся. Куда он денется, старый… Ну? – Ты женишься на мне? – выпалила Ванда, противясь искушению.                Тонек фыркнул, почесал живот. – Посмотрим… – Так и знала, что ты боишься батьки, – поддразнила девушка, – и на своём не настоишь, а? – Вот коза, – огрызнулся парень. – Женюсь на тебе, допустим, и что? Будут надо мной мужики смеяться: у Щура рога выросли! Крыс с рогами! Нет уж…                Ванду словно кипятком обварили. Тонек продолжал: – Твои шашни уже вся округа знает… Иди, попроси своего пана Генрика, может, у городских это ничего… А мне оно зачем? – Т-ты… меня не любишь, – Ванда вновь разрыдалась. – Ты… – Ты блудила, а я виноватый, как же! – буркнул Тонек, отталкивая её. – Иди к своему паничу или Гвиздале…                Услышав фамилию конюха, Ванда озверела. Завыв, она вцепилась в Тонека, требовательно застонала: – Ты же любил меня, любил… Пряники привозил мятные… А теперь что, не хочешь меня? – Отвяжись ты ради Бога, – вдруг по-крысьи ощерился Щур. – Такая любому надоест! – А мука?.. – А мукой тебя пусть хахали кормят, – оттолкнув девушку, Тонек резко развернулся и ушёл. Ванда осталась на месте. Ей хотелось утопиться в пруду. Как назло, там ещё торчал Яцек, по-детски швыряя в воду плескучие камешки, и она проскользнула мимо. Сунув спящей матери в ладонь леденец, девушка с судорожным плачем бросилась на колени перед иконой. ***                Время неумолимо. Порою оно течёт со скоростью воды в болоте – особенно, если ждёшь чего-нибудь важного или хорошего; когда человек, напротив, не прочь помедлить, оно летит, как стрела, или скачет нелепыми перебежками. Время приносит смерть – но оно же несёт прогресс. В Клементовицы прогресс являлся постепенно, жалкими урывками – но всё-таки: то пан задумался над покупкой трактора, то учительша привезла радиоприёмник. Потихоньку, помалу, а всё же шажок вперёд.                Фелек столкнулся с прогрессом, когда они возвращались с кладбища после похорон Михася. Михасю было лет девять-десять, он был на редкость здоров и крепок. Но крёстный, видимо, сглазил его, переживая вслух о том, что на трёх сыновей его земли не хватит; через день после роковых слов разразилась гроза, и пасшего коров мальчика убило молнией. По дороге домой тётка Эва мрачно смотрела в небо, казалось, пытаясь найти там душу сына, а крёстный набожно крестился и шептал что-то. Янек и Фелек чуть вырвались вперёд: молодые ноги несли их быстрее, чем горюющих взрослых. – Иисус, Мария, – ахнул вдруг Янек. Прямо на дороге стоял чёрный автомобиль, увязший в грязи, и громко гудел. Над ним склонился господин лет сорока с круглым лицом, похожим на рыльце поросёнка. Фелек пригляделся: – Это часом не кармановицкий пан? – Кажись, он самый… – Янек робко подошёл к автомобилю, снял шапку. – Слава Иисусу… – Добрый день, ребятки… – господин утёр пот со лба. – Кажись, ничего не сломано, эта дрянь просто завязла в луже. Подсобите-ка мне, толкните машину.                Из-за руля выбрался круглолицый подросток одних с Фелеком лет. Голубые глаза с красными прожилками спокойно, чуть отстранённо глядели на крестьян. Фелек дёрнулся было поцеловать руку паничу, но тот её спрятал за пояс: – Не стоит… Негигиенично. И потом, у нас ведь республика. – Республиканец, иди назад, – развеселившись, велел шляхтич. – А что случилось? – удивился он идущей похоронной процессии. Янек неожиданно всхлипнул: – Брата… брата гроза убила… – Боже мой! – помещик дёрнулся, словно его самого ударило током. – Я сейчас… – Безуспешно пошарив в карманах, он постучал в заднее стекло. – Ма бель, дай мальчикам злотый, у них братишка умер…                Из окошка показалась белая рука с несколькими монетками. Янек смутился: крёстная грозила ему кулаком. – Нам не надо чужого… Мы не бедные… – Я вижу, – скептически покачал головой шляхтич. – Что ж, и я назад не возьму.                Янек сунул деньги Фелеку. Фелек поклонился доброму пану, но тот схватил его за руку: – Лучше толкните машину, юноша.                Втроём (юный дворянин тоже участвовал) автомобиль подтолкнули. Взрослые и дети, раскрыв рты, глядели, как чёрное чудо техники лениво едет по деревенским ухабам, а панич пытается на ходу вскочить в него. Фелек недоверчиво спросил у друга: – А он всегда такой? Ну, ихний пан? – Да вроде да… Кармановицкие не жалуются. – Только люди говорят, они обеднели… – зашептались крестьяне. – Не похоже. Экая штука громкая! – А бензина жрёт – страсть! Мне брат говорил – он в Люблине… – Какая дьявольщина, – прервала беседу тётка Эва. – Не от Бога такие вещи… Идёмте, помянем бедного Михася.                Так Фелек впервые близко столкнулся с прогрессом, что несло неумолимое время. Через неделю, однако, прогресс настиг его снова – в лице Генрика, поймавшего подростка в поле. – А ты знаешь, парень, что от вашей бедности и горя есть средство? – спросил он загадочным полушёпотом бродячей гадалки. – Умные люди придумали всё за нас… и построили такую систему, чтобы свести неравенство к нулю…                Фелек вытаращил глаза. Что значит «свести к нулю»? Какое ещё средство? – Понимаешь, – доверительным тоном продолжил Генрик, – земля должна принадлежать всем сельским хозяевам поровну. А лучше – всему народу, как в Советском Союзе. И, конечно, при пахоте… – юноша, прижав ладонь к глазам, поглядел на мужиков, пашущих под озимые. – При пахоте нужно использовать трактор, при уборке – комбайн, веялку, заниматься селекцией, то есть выведением лучших сортов… Тогда не придётся жевать что попало.                Вокруг стал собираться народ. Кто-то спросил: – Агитацией занимаетесь? – Никакой агитации, – спокойно ответил Генрик. – Просто рассуждаю… как было бы лучше. – Вы это бросьте, – посоветовала какая-то баба. – А то стражники поймают, побьют…                Лукавая улыбка осветила лицо Генрика: – А вы не донесёте. – Что там за сход на огороде?! – возмутился подошедший Тышкевич. – Урод, ты чем занят?!             Будто в подтверждение слов кулака у Фелека от обиды так свернуло челюсть, что Генрик вздрогнул, а крестьяне начали шептаться. – Шовняки выываю, – только и смог он произнести. – Ы-ы-а-ю, – передразнил его Тышкевич. – Чёрт меня дёрнул с тобой связаться, ублюдком… – Зачем вы так говорите, пан Януш? – растерянно вступился Генрик. – Мальчик ведь не виноват… – Откуда ясновельможный пан знает, в чём он виноват, а в чём – нет? – взвился кулак. – Я в его годы работал в три руки и не слушал всяких смутьянов… Шли бы вы, откуда взялись, а то я ведь передам папаше. – Я в вас не сомневался, – холодно отчеканил Генрик. Резко повернувшись (и перемазав ботинки грязью), он в гневе отправился прочь. Фелек, совладав с непослушной челюстью, снова взялся за прополку. Но ум его был занят иной работой: во-первых, душил гнев на кулака, да такой, что парень искренне наслаждался, представляя обидчика в могиле; во-вторых, соблазнительные речи о земле возбуждали в Фелеке целую радугу чувств – от недоверия до восхищения и зависти. Он ведь не стремится быть богатым – довольно будет и просто не голодать, иметь возможность поддержать мать и сестёр. Но и это трудно устроить, работая на чужих… Вон Ванда работает у пана, но заработала больше позора, чем денег! Ей теперь проходу не дают. А мать шатается по соседям, выпрашивая хоть какой работы… Унижение грызло едва ли не хуже голода. А голод продолжится: Фелек сам слышал, как хозяин толковал с мельником Щуром о повышении цен… «Боже, помилуй, – подумал парень, и в задёрганной, забитой душе снова разбухла ярость. – А не помилуешь… Костёл подожгу!». Эта мысль сперва ужаснула подростка. Но иначе, видимо, Бог просто не понимает, как некоторые дети – без порки. Фелека вновь перекосило, и он зло плюнул на вырванный с корнем стебель осоки.                …На День святой Люсии Тышкевич рассчитал Фелека. Договаривались на гарнец ржи в неделю да ещё двадцать злотых деньгами – за вычетом того, что Петшакова занимала весной, должно было получиться четыре пуда ржи да десть злотых. Однако кулак, тыча заскорузлым пальцем в какие-то записи, заявил, что должны ему теперь не десять злотых, а тринадцать, да и ржи он даст кило пятьдесят, не больше; всему виной цены – он вынужден поднимать проценты, чтобы не потерять выгоду. Фелек только глазами хлопал: что такое проценты, как их считать, он понятия не имел – в арифметике хлопец успевал когда-то ещё меньше, чем по чтению. Ясно одно: его обсчитали, надули, а доказать это почти невозможно. Тышкевич и другим работникам, как говорили, недоплачивал, однажды его за это даже избили; благодаря стараниям пана и ксёндза дело кончилось мировым соглашением. Вот бы и Фелек мог поймать кулака и отхлестать куда попало форменным ремнём Генрика! Он не решался идти домой и в растерянности шатался по улице. Пан Януш это заметил. – Иди домой, дурень! – крикнул он через окно крепкой избы. – Простынешь. – Мне причитается десять злотых, – прошипел Фелек. – Пошёл ты, – окно было захлопнуто у парня под носом. – Сукин сын! – было от чего сорвать злость. Окно распахнулось обратно; багровое от злости широкое лицо Тышкевича дышало гневом: – Ты, щенок вонючий, за это ответишь… – Холерную палочку вам в глотку, – культурно выругался Фелек (эти слова он слышал от учителя). Однако богатый холоп не оценил учёных выражений: выскочив из дома, бывший хозяин за шкирку поволок Фелека в участок, награждая по пути пинками: – Ублюдок, щенок, так-то ты ценишь мой хлеб! Ничего тебе не дам!                Однако и Фелек не собирался страдать молча. Воя от боли, он громко жаловался, что его обманули, что мать и сёстры из-за пана Януша околеют от голода и холода, что не по-христиански отбирать хлеб у вдовы и сирот. За ними пошли любопытные. Симпатии толпы колебались, Тышкевич пользовался некоторым уважением за то, что водился с учёными людьми и был, по слухам, дальним незаконным родичем пана. Но эти достоинства меркли перед жестокой жадностью; впрочем, Фелека жалели мало – наверняка этот уродец больше трепался с разными баламутами, чем работал. Так ему и надо. Но оставлять вдову и сирот на зиму без куска хлеба, действительно, грех.                В участке парня встретили неласково, даже не стали слушать. Кулак порой угощал стражников водкой, а пан аспирант, кажется, был его кумом. Никого не интересовало, сколько там и кто должен Фелеку; однако за непочтительность его немедленно пихнули так, что Фелек едва устоял на ногах. Жалобщик снова выругался. Одному из стражников показалось, что его послали по матери; кончилось дело тем, что Фелека натурально выпороли – взять с него было абсолютно нечего, а вынуждать мать продавать хату ради уплаты штрафа показалось слишком жестоким. – Ну, будешь ещё здесь ругаться?! – шипел пшодовник, похожий на тощего чёрного кота. – Будешь?! – Что у вас случилось? – вдруг послышался голос местного помещика, пана Богдана. – Ну, что столпились?                Тышкевич мгновенно выскочил из участка, будто шаровая молния, и принялся излагать свои жалобы. Послышались также и горькие рыдания матери – соседи ей всё донесли. У Фелека сжалось сердце. Прижавшись горящей спиной к стенке, он зло, отчаянно заплакал: – Господи, отчего умер отец, а не я!.. Всем стало бы лучше!.. – Это недолго устроить, – буркнул один стражник. – Разве можно так отчаиваться? – удивился другой.                Аспирант, глава участка, молчал. Он был кумом Тышкевича, но портить отношения с паном, очевидно, почитал за глупость; а как на дело посмотрит пан, ещё неизвестно. Паны бывают с придурью; а кроме того, уступать власть даже богатым крестьянам господа не любят. Следовательно, умный человек сумеет лавировать между всеми. Эти соображения Фелек слышал как-то раз от пана аспиранта, когда тот был в стельку пьян и целовался с берёзкой. – Ну, где этот бунтовщик хуже Пугачёва? – пошутил тем временем помещик, входя в участок. – Это ты? – Я, – пробормотал Фелек и повалился в ноги пану Богдану – сил не хватало даже сидеть на скамье. – Мать честная, – ахнул пан. – Кто вам разрешал так драть моих крестьян?                По толпе пробежало умиление. – А что же, пускать их по миру лучше? – огрызнулся пан аспирант, но тут же прибавил: – Впрочем, закон… – Не надо, – остановил его помещик широким жестом. – Мы разрешим этот спор полюбовно… Мальчишка извинится за оскорбление, получит свою долю. Пан Януш ведь человек слова, правда, пан Януш?                Сдержанные смешки в толпе бодряще подействовали на кулака. Он вытянулся, уставился шляхтичу прямо в лицо и пропыхтел: – Конечно, да… Человек слова… Но прошу… Я всё-таки крестьянин, для меня важен каждый грош… – Да вы все Клементовицы ссужаете, – фыркнул пан. – Из-за трёх злотых такой скандал! – И четырнадцати килограмм ржи, пане, – добавил аспирант. Пан Януш зло дыхнул в сторону кума. – Я хотел сказать, пане, что для… – Господи, вот развели скандал… Выдайте вдове Петшаковой всё, о чём договаривались… При этаких-то угодьях! Мальчик, – вдруг обратился шляхтич прямо к Фелеку, – лошадей любишь?                Всё это время Фелек валялся в ногах у пана, даже не пытаясь подняться – спина немилосердно болела. Ему некстати вспомнились сплетни, что пан – содомит, но какая разница, если сейчас он за него заступился? Пусть этот грех будет на его совести; Господь разберётся без них. Мальчик пробормотал: – Люблю… очень люблю. – Если теперь извинишься перед Янушем – будешь при моих лошадях. Согласен? – Будь умницей, сынок, – прошептала мать. Фелек медленно встал. Спину будто распилили пилой. Тышкевич с неприязнью смотрел на пана Богдана. – Простите меня, ради Бога, – севшим голосом простонал подросток. – Вот так, – одобрительно кивнул помещик. – Януш, как добрый христианин, тебя простит, и даст, как человек слова, всё причитающееся. – Целуй ручку пану, скотина, – прошипел стражник. Фелек поцеловал. – Ну, теперь комедия окончена, – важно заявил пан Богдан. – Финита ля комедия! Как тебя там… Фелек, идём со мной. А вы расплатитесь со вдовою, – напомнил он Тышкевичу, – я проверю. – Как прикажете, – с ненавистью выдохнул кулак. Фелеку страшно захотелось показать ему язык. Жизнь будет не так уж плоха, верно? Был бы заработок… и не прошло бы доброе расположение к нему пана!