Мечты космического масштаба

Человечество – это звучит гордо. Когда люди вместе, они – великая сила. Человечество меняет рельеф планеты, побеждает болезни, строит города… наконец, освобождает колонии в Африке. А недавно оно пробилось ещё и в космос! Простой советский мужчина, Юрий Гагарин, увидел голубой шар Земли со стороны… Разве это не чудо?! Да, боги и волшебники в нём не замешаны. Но от этого чудо только… чудеснее! Оно чудеснеет… чудеет…  интересно, есть такое слово? – Опять мечтаешь! – воскликнула учительница рисования, пани Доленгова. – Петшак, встань! Ты нарисовал плакат?         Как неприятно спускаться из мира прекрасных фантазий на грешную Землю! Янек с неохотой поднялся: – Нарисовал. Вот. – Покажи, – учительница взяла в руки изукрашенный лист бумаги. – Мда-а… Не бывать тебе Рембрандтом, Петшак. Хотя что уж там, даже Полем Гогеном не бывать.         Интересно, кто такой Поль Гоген и чем он хуже Рембрандта? – Какие ужасные пропорции, – пани Доленгова показала рисунок классу. – У тебя взрослые люди с пропорциями младенцев. Смотрите, какие громадные головы. – Я специально нарисовал, чтобы лица было видно, – обиделся Янек. Одноклассники оживились, даже Юлька Следзиньская перестала пялиться в окно. – Не дерзить! – Учительница ткнула пальцем в китайца. – У людей не бывает таких длинных глаз. Петшак, три – только за лозунг. И запомни, пожалуйста: есть законы перспективы. У тебя ракета получилась больше Земли…         Янек сел расстроенный. Ну вот почему его вечно шпыняют на рисовании? Он же просто хотел, чтобы лучше видно было лица – в данном случае лица трудящихся, которые приветствуют космонавта. Впрочем, пани Доленговой не угодишь. При этом, несмотря на текущие тройки, в конце четверти непременно окажется четвёрка – из-за какого-то рисования никто не будет портить табель почти отличника. Но папа будет ругаться: уж так заведено, что, если партия и народ тебя учат, надо делать это хорошо. А не так, как некоторые – типа раззявы Следзиньской. Или Казика. Вместо того, чтобы зубрить правила, брат по целым часам играет с собаками и дрессирует щенят. – Эй, – закадычный дружок, Кацпер Дмоховский, ткнул Янека в спину карандашом. – Не переживай. У меня тоже тройка. – Ну, твой папа тебя не ругает, сам говорил. – Зато меня ругает мама… – Тихо!!! Звонок – для учителя, не для вас! Дежурные, протереть клеёнки, собрать со столов! Встали. До свидания!         «До свидания», – провыл класс. Умеют же взрослые портить настроение! Причём не только детям, но и другим взрослым. Янек вновь с замиранием сердца вспомнил об отцовских нотациях. Так. Есть идея. – Мне кровь из носу нужна пятёрка. Ты сегодня руку не поднимай, – попросил он Кацпера. Но друг не оценил идеи: – Почему это вдруг? Мне тоже нужна пятёрка! – Зубрилы, – Юрек Беднарек показал им нос, не дав тем самым расколоться союзу. – А ты – лентяй. – Янек вспомнил то, что говорил папа о папе Юрека, и прикусил язык: за такое можно и в милицию попасть. Папа ведь попал, когда обругал такими словами пана Ярека и чуть с ним не подрался. – Воображалы, – Юрек зашёл бы и дальше в своих обзывательствах, но пришла пани Ирена. Кацпер прошипел: – Чур, я отвечаю первый! Я не хочу сидеть без обеда. – Какая строгая у тебя мама. – А то! Блин, звонок!         После уроков Янек (добыв-таки вожделенную пятёрку) пришёл домой голодный, но довольный. О тройке пока можно не говорить, чтобы никого не нервировать, а за «пять» папа похвалит и, возможно, даст денег на шоколадку. Но папы, как назло, дома не оказалось: он ушёл на почту – отправлять письма друзьям в Варшаву и в Люблин. Наверняка опять пишет дяде Мареку, у которого родилась уже вторая девочка, Хелька. А старшая, Эвка, всегда играет с Влодеком и так же, как и Влодек, однажды описалась в курятнике… – О чём думаешь? – строго спросила Надзя, когда Янек не выдержал и хихикнул. – Ешь, не смейся! – Янек, скоро Первомай, – Альдонка заботливо, как папа, подложила брату кусочек хлеба. – Ты будешь читать стихи со сцены? – Наверное. – Декламация выходит гораздо лучше рисования. – Тогда начинай учить сейчас, а то… Казик, не чавкай!!! Правильно тебя прозвали – поросёнок! – Если бы ты была мальчиком, я б тебя побил, – буркнул Казик. Янек вздохнул: с год назад, когда они ездили в Кармановицы, в гости к пану Сикоре (ох и царапучие там кошки! Не то что Кропка), Казик играл с пацанами в футбол и изгваздал все брюки. Буквально все – от пояса до ботинок. Мама потом не смогла их отстирать, а папа с неделю называл брата поросёнком. Так и прилипло. – Ну я же не виновата, что ты свинячишь. – Надька, хватит! Ты всех и всегда обижаешь! – не выдержала Альда. – Я?! Да вы никогда не ведёте себя нормально!         На счастье, вернулась от соседей бабушка. Девчонки, насупившись, доели картошку, и, пока Янек мыл посуду и хвастался своей пятёркой, разбежались. А Казику было некогда рассиживаться – после обеда шли занятия в авиамодельном кружке. У всех тысяча дел, вот так-то! – Ой, какой ты умничка, весь в папу, – восхищалась бабуля. – Столько читаешь, золотко, и головка у тебя не болит? – Нет, – Янек заспешил схватить «Путешествия Гулливера», – тебе почитать? – Ой, Ясек, не надо. Такая странная книжка, я ничего в них не смыслю. Покойный твой дедушка сказал бы… – Бабушка, ну не называй меня Ясем! Я же просил. – Хорошо, золотко, – кротко согласилась старушка. – Ты не видел мои очки?.. – Мама, опять?! – ага, вот и папа вернулся с почты. – Так, а ты чем занят? Читаешь? Хорошо.         Что-то папин тон не такой одобрительный, как всегда. – Я встретил Доленгову, – с деланной небрежностью заметил папа. – Ты ничего не хочешь мне сказать? – А ты сильно будешь ругаться? – испугался Янек. – За что, не надо его ругать, – встрепенулась бабуля, – такой умный мальчик… – Умный. Криворукий только, – выплюнул папа. Стало обидно. А пятёрка?! Хотя, видимо, о ней просто некому было сказать… – Кстати, кто такой Анри Матисс? Янек, подай «Большой энциклопедический словарь»!         Янек подал. Но они с папой, как ни искали, не смогли ничего найти про загадочного Матисса. Папа даже забыл про тройку. Может, показать ему плакат? – Ничего, красиво, – сказал отец, приглядевшись, – только ты меня не слушай, я в этом ничего не смыслю. Раз учительница говорит, что большие головы нельзя – слушайся.         Загадочный Анри Матисс не давал папе покоя. В то время как Янек читал о путешествии Гулливера в Бробдингнег, к великанам, он успел сбегать к Хлебекам, посмотреть у фельдшерицы альбом с французскими художниками и возмутиться до глубины души. – Тоже мне, шедевры! – кипел папа. – Да Альда в детстве лучше рисовала! Тоже мне…         «Я рисую хуже, чем плохой художник, – подумал Янек, – никогда больше не буду рисовать.» Впрочем, огорчаться было некогда: описание страны великанов захватило его. Мальчик знал, что всё это – выдумка, но так хотелось помечтать, что великаны – настоящие; хотя и обычные люди тоже бывают могучими гигантами! Разве не гиганты делают революции и исследуют космос? Может быть, и он, Янек Петшак, совершит что-нибудь великое… когда вырастет. ***         Переживает ли мой дорогой читатель за судьбу планеты, хрупкого голубого шарика? Если на этом хрупком шарике взорвать пару сотен ядерных бомб, мало не покажется. С замиранием сердца Янек следил за политической обстановкой. Американцы хотят развязать войну! Они хотят обстрелять СССР и снова повергнуть Кубу в бездну капитализма! Правда, опасений мальчика никто не понимал. Даже папа переварил новости спокойно, как удав. – Советский Союз – мощная держава, – гордо отмахнулся он. – Он всех защитит, не волнуйся.         Как можно оставаться в покое, когда вот-вот начнётся ядерная война? Правда, Куба, конечно, далеко. Но кубинцев жалко… Янек до рези в глазах изучал карту мира, подаренную дядей Камилем на десятилетие, даже линейкой пытался измерить, сколько тысяч километров от Гаваны до Люблина. Казик с усмешкой наблюдал за братом. – Не долетит, – фырчал он в учебник русского. – Не бойся. – Не понимаешь ты. – Зато ты всё понимаешь.         Янек отвернулся. Линейка доставала лишь до Марокко. – Иди лучше, послушай, как я текст перескажу. – Я же ничего не пойму. – Да тут понимать нечего. А Надзя опять будет придираться, я перескажу тебе. – А папа?         Казик сморщился и начал пересказывать, регулярно запинаясь на словах с приставкой «пре-». Внезапно в резиденцию хлопцев (им пристроили свою комнатушку с выходом в сени) зашла Зютка. Девочка села возле Казика и раскрыла рот. – Нима, – сказала она, когда он кончил пересказывать. – Казю нима се. – Угу, я занимаюсь. Ну, что скажешь? – Нормально, только подучи ещё середину. Там, где про зелёные леса и какие-то там поля. – Какой козёл придумал, что надо учить наизусть прозу? – Казик отобрал учебник и демонстративно с размаху швырнул в ящик стола. – Стихи – я понимаю. А прозу зачем? – Яцем? – повторила Зютка. – Казю, яцем возу?         Мальчики фыркнули. Сестрёнка такая смешная! Правда, ей уже четыре, а разговаривает хуже двухлетки. Тётя Тереса очень долго обсуждала это с мамой, когда они приезжали на день рождения Янека. И, если вдуматься, ничего в таком раскладе весёлого нет… – Пойду, – неожиданно чётко сказала Зютка, направившись в кухню. Задул ветер. По радио передавали что-то о Йемене, и Янек тут же полез смотреть, где это. – Казик, принеси воды! – крикнул папа. – Ну почему сразу я! Это девчачья работа, – взбесился Казик. – Как что надо, так сразу я! – А кто у меня старший сын? Ты – опора! Давай, оденься и бери вёдра. – Мне некогда, – брат вынул из ящика учебник истории. – Вот. – Скажи на милость, какая любовь к учёбе! – съязвил папа. Янек тем временем нашёл Йемен. – Весь в покойного Тышкевича! Тот тоже для виду за науку хватался. Янек, будь умницей, принеси воды да посмотри, нет ли писем. – Хорошо, папа, – это шанс поспрашивать отца о политической обстановке. И выпросить два злотых на журнал «Сверчонок». И вообще, приятно быть полезным и помочь семье… а Казик, если хочет, пусть сидит и зубрит историю. Надзя тоже что-то учит у себя, бабушка месит тесто под вечерние новости, а мама задерживается на работе… Никто не бездельничает. Лишь Кропка мурчит и греется на печке. Янек с некоторым сожалением покинул тёплый дом и заскакал, толкаемый ветром, к колодцу – вприпрыжку веселее! Да и быстрее. Куба и ракеты забылись, теперь ум Янека был занят другим важнейшим политическим вопросом: не зайти ли к Кацперу? Мальчик ускорился. Дела не терпели отлагательств.         ...слеза капнула на страницу книги. Янек быстро вытер её, пока не заметил сидящий рядом Казик, и горько вздохнул. Жаль было всех: и короля Матиуша, и Бум-Друма, и мёртвых негритят, и вообще всех... Шмыгнув носом, Янек покосился на брата: тот писал с таким несчастным видом, что и Казика немедленно стало жалко. Опять ведь наверняка получит тройку, и папа будет ворчать, что Казик не ценит то, что ходит в школу, ленится... Янек положил голову на плечо брата. Тот вздрогнул: – Ты чего? – Да так, всех жалко, – потупился мальчик, чтобы не заплакать. – Хорошо, что я отложил ручку, а не то поставил бы из-за тебя кляксу, – буркнул Казик. – Что ты там читаешь? Дай сюда! – "Короля Матиуша Первого".         Старший брат повертел немного книгу в руках, прочёл аннотацию и пожал плечами: – В книгах всегда все умирают. – Но жалко же! – вдруг Янека поразила новая мысль – точнее, не совсем новая, но обретшая характер острого желания. – Хочу стать волшебником!         Казик прыснул: – Зачем тебе? – Глупый вопрос! (Брат взял Янека за ухо.) Ну смотри, волшебник же может творить всё, что хочет, да? Значит, я бы ходил по Земле и исправлял всё, кормил голодных, лечил больных... – Карие глаза вновь наполнились непрошенными слезинками. Казик отпустил ухо брата и покачал головой: – Так не будет. – Я знаю. Магии не бывает. Но хочется же... всё устроить. – Какой ты добрый, хороший человек, – ахнула мама. Заболтавшись, братья и не заметили, как в кухню вошли родители. Мать обняла Янека за плечи, отец покосился на тетрадь Казика: – Всё сделал? – Угу. – Ещё одну тройку принесёшь? – острые глаза отца побежали по строчкам домашней работы. – Бестолочь, "завершённый" пишется с двумя Н! – Если б я был волшебником, сделал бы Казику новые мозги, – вырвалось у Янека. Родители покатились со смеху, а брат больно ущипнул его за бок. – Ай! – О-о, новые мозги б ему не помешали, – пробормотал папа. – А то эти думают только в одну сторону! – И новый лучший мир без голода и болезней нам бы не помешал, да, отец? – мама отодвинула тетрадь с учебником: пора было накрывать на стол. Папина челюсть лязгнула, как амбарный замок, он нахмурился. Затем тихо сказал, сев около Янека: – Я знаю только одно волшебство, которое лечит больных и кормит голодных. Это марксизм-ленинизм. Только благодаря ему прогресс...         Казик закатил глаза, сгребая в портфель свои вещи. К счастью, папа этого не заметил, самозабвенно рассуждая о чарах марксизма. Янеку вновь стало грустно. Конечно, социализм – это хорошо, но эта магия такая... медленная! Хочется же, чтобы хоп! – и всё. А так не будет. Ничего не будет без труда и загадочной "прибавочной стоимости", о которой так важно рассуждает пан Генрик, показывая колхозникам бухгалтерские толстые тетради. Ничего... – Дети, хорошая новость, – объявила мама за ужином, – Влодек Свенцицкий женится, нас всех приглашают в гости. (Общий возглас радостного удивления.) Да-да, всех! – Только что им дарить, – заёрзал на табурете папа, – не знаю! Во-первых, у них всё есть! Во-вторых… – Зарежьте кабанчика, – предложила бабушка, – нам на свадьбу пан Яновский от щедрот подарил такую жирную уточку…         Вся семья посмотрела на Казика. Подросток взвился: – Опять я?! – Отрасти мне руку, я зарежу, – буркнул отец. Мама расстроенно проглотила кусочек мяса: – Сынок, ну вот опять. Зачем ты злишься? Да, на твоих плечах почти всё хозяйство. Но мы это ценим, да, Феличек? – Янек заметил, что мать весьма чувствительно толкнула отца. Тот крупно вздрогнул: – Угу… Нет, Марысь, кабанчиками я не хочу раскидываться даже ради Костуся и его детей. Денег им принесём, а там… – Наконец-то я увижу Лину и Феликса, – обрадовалась Надзя, – Стоцкие и Хлебеки ведь будут? – А чёрт их знает. Должны… Следи за своими братьями, чтоб потом штаны перекрашивать не пришлось! – Папа! – гневно воскликнули Надзя и Казик. Но Янек уже не слушал их перебранки: он замечтался. Поездки в гости к отцовским товарищам по оружию неизменно проходили под эгидой беззаботного веселья и дружбы. Фелициана в отряде уважали, чтобы не сказать любили, и Петшаков всегда принимали, как дорогих гостей. Отец в компании старых товарищей добрел и меньше придирался, больше рассказывал о войне да обо всём понемногу; пан Генрик (если бывал, что при его занятости случалось не всегда) пел грустные украинские песни – обычно «Ніч яка місячна» и «Несе Галя воду»… Пан Свенцицкий когда лаской, а когда таской старался впихнуть в папу побольше колбасы и обычно приговаривал: «Жуй, косиньер!». Пели и польское – «Тёмную ночь», марши и, когда детишки отбегут подальше, «Калину-малину»… Женщины, матери Янековых товарищей, тоже сбивались в кружок, вели беседы: хвастались детьми, болтали о нарядах да о ценах, фельдшерица таскала в гости книги… Но самое интересное, конечно, творилось во дворах, где ребятня помладше бегала, играла в прятки и догонялки, в мяч, в лапту, кукол и войнушку, а молодёжь (начиная с возраста Надзи) делилась на кучки, танцевала, хихикала и порой разбегалась по кустам, пользуясь моментом. Янек жалел только об одном: что родители Кацпера не входят в этот тесный кружок. Впрочем, у него хватало товарищей по играм: обычно он садился сражаться с кем-нибудь в шахматы или подбивал детей сыграть в волейбол. – Ты будешь писать письмо Альдоне? – вдруг выбил Янека из колеи вопрос младшего брата. – Добавь тоже что-нибудь от себя.         Янек несколько растерялся. Получив ручку и лист, вырванный из клетчатой тетради, вновь застыл, задумался. – Вынь палец из носа!! – прикрикнул папа. – Что за привычка! Перцем намажу! – Пап, ну подожди, не мешай думать, – обиделся сын. – Дай сосредоточиться.         Вечно взрослые лезут, когда ты занят! Мальчик припомнил про дочитанную на днях книгу. В клетках тетрадного листа появились такие строки:         «Милая Альда! Я дочитал «Короля Матиуша». Книжка очень грустная потому, что он умер. Я хочу, чтобы никто не умирал и никогда не было войны. И чтобы в Африке и везде наступил полный коммунизм. Расскажи про свои дела: что ты читаешь и всякое такое. В Люблине много красивых домов. Ты ходила в театр, как советовала тётя?» – Достаточно, – Казик подкрался незаметно, как привидение. – Давай ручку. Опять на тебе чернила кончились?         Янек хмыкнул. Иногда брат ужасно похож на папу. Не внешне, нет – интонациями. – Опять про свою Африку… Иди уже спать, антиколонизатор. – Мама нежно улыбнулась. – Доброй ночи. – Доброй, – Янек поцеловал мать на ночь и охотно отправился спать. Главное – заснуть, пока не припёрся Казик, и, может быть, посмотреть во сне на счастливое будущее. Янек не так много хочет: всего лишь, чтобы не было болезней, голода и войн, чтобы умирали лишь старики, а жизнь и труд всегда были радостными. Разве он много просит?.. ***         После бесшабашного веселья выходных неизбежно наступают будни. Прямо на тебя. Казик в полной мере ощутил на себе их поступь, когда пришёл в школу в понедельник. Как же хорошо было играть с пацанами в футбол и метать ножички, а потом – есть сладкий пирог и втихомолку наблюдать, как Надзя превращается в нормальную девчонку, стреляя глазами в Феликса… И как уныло сидеть на диктанте, ломая голову над запятыми! Сёстры говорят, что это несложно, что во всём есть система – но Казик никак не может её уловить, да к тому же – слишком много исключений. Это не математика. – Слышь, Подсвинок, – зашипел сидящий неподалёку Лешек, – ты после слова «замечаешь» запятую ставил? – Нашёл, у кого спрашивать, – хихикнула Гражинка, – спиши лучше у меня!         Казик сделал вид, что все эти шепотки его не касаются. Но Лешек не успокоился, а тихонько хрюкнул несколько раз. Гражинка прыснула. – Пясецкий, Бернацякувна! – Пани учительница соизволила наконец вытянуть шею. – Тишина в классе!         Хрюканье затихло. Казик взбеленился. Похоже, папаша прав, и люди – действительно сволочи! Ну подумаешь, заснул на чтении в четвёртом классе – до сих пор дразнят! Прилепили кличку «Поросёнок» (которая к седьмому классу логично выросла до «Подсвинка») всего лишь за лёгкий храп! Можно подумать, сами без греха. Лешек вот не вылезает из двоек, ворует у матери гроши и подсматривает за девчатами, а Гражинка ходит вечно грязная, что трубочист, и курит наравне с пацанами. Казик на секунду даже великодушно решил метафорически плюнуть на эту публику, но кто-то метко (и отнюдь не метафорически) плюнул ему в спину. – Хрю, – тихо поддразнил Лешек. Нет, никаких сомнений: драке быть. – Тебя что, не лупили давно? – прохрипел Казик, обернувшись. – Гнида! – Петшак!! – пани Ирена подлетела к нему. – Что ты себе позволяешь?! Не вертись! И вообще, сдаём работы! – Учительница вырвала тетрадь, пока сидящие на первых партах отличники сами клали свои в одну стопочку. Негодование росло: из-за Лешека опять ни черта не удалось проверить, и отец снова устроит головомойку за «три»… – Я не успела, – заныла соседка по парте, Людка. – Пани, можно… – Одна минута до звонка! Живее! – у неё, что характерно, вырывать тетрадку никто не спешил. – …ещё я был на районной олимпиаде… – хвастался кому-то зубрила Толек. Наверное, Веруне – у неё аж очки слетели.         После сбора диктантов учительница с чувством выполненного долга ушла из класса. Дежурные лихорадочно тёрли доску, а Лешек, выходя из кабинета, многозначительно посмотрел на Казика и издал тонкий поросячий визг. Кто-то подхватил инициативу, смачно хрюкнув. Отличники дружно, как по команде, неодобрительно повернулись, но не сказали ничего. Казик взбесился. – Пойдём выйдем, – бросил он Лешеку. – Дело есть. – Чего надо, Петшак? Я не свинопас.         Окружающие заржали. Янек на его месте, наверное, придумал бы остроумный ответ, но Казик не захотел. Удар обрушился на кривые зубы Лешека прежде, чем тот успел заткнуться. Девчонки завизжали. – Слышь, ты чё?! – завопил кто-то и треснул Казика сзади. – Охренел?! – Гниды, – Казик вложил в следующий удар всю свою мощь. Ростом мал, да удал! Противник завыл, но тут Лешек вновь напомнил о себе, треснув по голове. – Говнюк!         Отбросить Лешека новым ударом было не очень сложно. Сложнее было при подбежавшем учителе русского сделать вид, что всё нормально. Шакалы, однако, сразу принялись верещать: – Пане, пане, Петшак дерётся! – Он мне жуб выбив! – Что произошло? – растерялся учитель. – Прекратите! – Я буду жаловаться! – вошёл в раж напавший сзади Куба Рентал. – Петшак не уважает коллектив!         Если бы Петшак не кипел от гнева, он бы непременно расхохотался. Эти щенки, без которых не обходится ни одно разбитое окно, болтают о чести коллектива?! Учитель тоже, вероятно, подумал именно так. Но налетела пани Ирена: – В чём дело?! Петшак, опять ведёшь себя бескультурно?! – Я?! – Казик не выдержал. – Эти два козла меня обижают, а я молчать должен?! – Родителей в школу! – завопила учительница. – И завтра же мы поставим вопрос о твоём нахождении в харцерской организации. Так относиться к своим товарищам! Это чистое, незамутнённое хамство!         «Хамство?!» – хотел было возмутиться Казик, но прозвенел звонок. Пришлось, кипя, шипя и пенясь в душе, идти заниматься дальше. Благо, «Москаль» (такую милую кличку дали молодому учителю дети) не очень-то поверил воплям пани Ирены. Может, его тоже в своё время дразнили? Чёрт возьми, а что скажет отец? Хотя и так понятно, что скажет – что Казик неблагодарный, государство даёт ему образование, а он вздумал драться! Ещё и из харцеров прогнать могут! Настроение испортилось вконец.         …На судилище Казик шёл, как на казнь – разобиженный несправедливостью бытия. Отец недовольно дёргал ртом. Всё самое интересное они сказали друг другу дома. Пришлось поведать о причинах драки; отец был поражён, спросил, какого чёрта ему никто ничего не говорил три года и почему это аковское отродье ещё не выперли из школы. Казику даже показалось, что папа его жалеет, но пора было спешить. Хоть очень не хотелось. – Прошу, – пани Ирена холодно пригласила их в кабинет директора. Очевидно, там уже ждали ужасного драчуна и хулигана, который ни за что ни про что бьёт невинных двоечников. – Моему сыночку зуб выбили! – заныла Пясецкая, полная баба с коротким носом, как у бульдога. – Я пожалуюсь в прокуратуру! – Спокойно, разберёмся. – Директор пожал руку отцу – кажется, они были знакомы ещё с войны. – Итак. Потерпевшие, ваша версия?         Пясецкая открыла было рот, но показания отсутствовавших правосудие не интересовали. Заговорил сам Лешек, запинаясь чуть не на каждом слове: боялся дальнозорких директорских глаз, сверлящих каждого участника драки в порядке строгой очереди. Казику тоже было весьма неуютно под этим взором. Вольготно чувствовали себя только старшеклассники-харцеры, деловито строчащие в своих записных книжках. – Ага. – Директор в очередной раз перевёл взгляд на Лешека. – Значит, всё было очаровательно-невинно, и Казимир ни с того ни с сего тебя избил. Понимаю.         Отца перекосило. Лешек стушевался. Его мамаша снова собралась выступить, но директор велел говорить Кубе. Его положение было столь же шатким, сколь положение Кубы на мировой арене: он бил со спины. Это видели все. Врать было бессмысленно – у свидетелей не было резона выгораживать Рентала. Но Куба врал. – Я защищал товарища, я боялся, что этот подсви… в смысле, Казик его изобьёт, – нёс он на одном дыхании. – Он же кинулся не пойми почему! Лечить его надо!         Отца перекосило ещё сильнее. Бровь директора изогнулась в дугу. Куба порывался сказать ещё что-то, но учительница внезапно осадила его: – Достаточно, Рентал. Пане, давайте выслушаем Петшака.         У Казика дрогнули колени. Но он вспомнил свою обиду, вспомнил, что отец тут же, за спиной, – и это придало уверенности. Отвечая пристальному взгляду директора, Петшак начал: – Да, я признаю. Я их ударил. Выбил Пясецкому зуб нечаянно. Но… – Да его в колонию надо! – взвизгнула Пясецкая. Учительница шикнула на неё. Отец не выдержал: – Это тебя в колонию… – Тише, товарищи. Вы мешаете установить истину, – важно произнёс директор. – Казимир, мы тебя слушаем. Продолжай. – …но они меня дразнили перед тем весь урок. Я долго терпел. И вообще, это с четвёртого класса тянется. Все могут подтвердить.         Отец легонько лязгнул зубами. Один из старшаков-«вендровцев» поднял руку и спросил: – Ты говорил об этом на совете дружины, жаловался учителям? Пытался решить вопрос? – Я что, ябеда? Они и сами всё знают! – Ненависть к равнодушной пани Ирене захлестнула Казика. – А что до совета дружины… Ну, постановили. Поругали. А им – как с гуся вода, а этим всё равно… – Говори яснее, Казимир, – потребовал директор. – Значит, ты утверждаешь, что твои товарищи и учитель проявили равнодушие? Не защитили тебя от многократных нападок хулиганов? – Да. Очень многократных.         Директор кивнул, сказал, что ему нужно подумать. «Вендровцы» зашебуршали, стали что-то обсуждать вполголоса. Вдруг отец вскочил с места: – Позвольте, я скажу. – Вас ведь там не было, товарищ Петшак, – недовольно заявила пани Ирена. – Вы проведёте воспитательную беседу с сыном? – Проведу. Я просто скажу вот что… Конечно, Казик неважно учится и, может быть, немного индивидуалист… Но он не таков, чтобы драться без повода. У него всегда дела есть: по дому, в кружках, он серьёзный. Поможет, если добром просить. Мы в отряде таких уважали… – Но Петшак не уважает коллектив, – возразила учительница. – Не всякий коллектив надо уважать, – сделал выпад отец. – Я ещё шёл и думал… Это что же, за три года они не унялись?! Казьмерчак за такие фокусы живо выставлял из отряда. Гнобить товарища, свиньёй дразнить – нормально, по-вашему?! – Подсвинком, – зачем-то поправил Куба. Отца передёрнуло: – Ещё лучше… Не надо мне ничего говорить! – гаркнул он на пани Ирену. – Вам народные деньги платят за руководство классом! И вообще, я не за то сражался, чтоб моего сына в школе унижали!!! – Товарищ Петшак, – спокойно перебил директор, – потише. – Альберт Янович, я не прав? Коллектив имеет право наказывать. Но чтобы ни за что, за дурацкий случай?! – папа тяжело дышал, глядя на директора. Тот кивнул: – Я понял. Идите, товарищи, передохните. Нам надо посовещаться. – Мой Лешечек тоже хороший! – вспылила Пясецкая. – А чего это мне не дают сказать? Он только раз…         Дальнейшего Казик уже не слушал. Папа за него заступился! Папа признаёт, что Казик – серьёзный и работящий, достойный уважения человек. Это было приятно. Даже не так: грело душу. – Спасибо, па, – сказал он. – Как ты их там… – Я просто знаю, что это за народ, – буркнул отец. – Их отцы такие же… ну, у кого отцы есть. (Казик невольно фыркнул.) А ты следи за собой, не давай повода. Не ребёнок уже… – Хорошо, – чуть ли не впервые в жизни захотелось обнять отца, сказать что-нибудь ласковое. Но лучше оставить выражение добрых чувств на дом. Директор насовещался и вынес вердикт: Пясецкого и Рентала с позором выгнать из харцеров, если повторится мерзкое поведение. Казику велели подтянуть учёбу и больше участвовать в жизни дружины: парень-де хороший, но оторвался от людей, потому они не прониклись его бедой. А что пан Альберт говорил учителям, школьники и их родители уже не узнали. Ясно одно: отец, если что, защитит… Казик шёл домой довольный и, как совсем взрослый, обсуждал с отцом хозяйственные заботы. Втайне он радовался, как дитя, и надеялся лишь на одно: чтобы это благодушное, доброе настроение продержалось у обоих подольше. *** ...Петшакова никогда не была актрисой, но её всегда встречала толпа. – Мама! Мама! – несётся Зютка, путаясь под ногами у сестёр. – Мамуль, как ты себя чувствуешь? – заботливо спрашивает Альдонка. – А то ты опять спала плохо... – Мам, а я три "пятёрки" получил, с ума сойти! – хвастается Янек с дневником наперевес. – Это не дети, а черти! – ворчит муж, хоть и беззлобно. – Дайте матери отдохнуть с работы! Но ей не мешают дети. Точнее, мешают, но когда совсем уж разойдутся. Пока всё в пределах нормы. И Мария успевает и малышку приласкать, и старшенькой ответить, и восхититься успехами Янека (это в кого он такой умный пошёл?). Ещё и супруга успокаивает: ничего, дескать, пусть себе. – Ты им всё потакаешь, – ворчит Фелек. – Сознавайтесь, черти, кто дохлого мыша в окно Беднарекам кинул? – Фу, – морщатся девчата. Мальчишки (все трое!) заговорщицки ухмыляются. – Ну?! – О Боже, опять завтра будет скандалить, – вырывается у Марыси. Беднаркова ей дальняя родня, но не спускает ничего. Ещё и помоями обольёт: ты, мол, семью предала, спуталась с уродом нищим, отца в тюрьму упекла... Дети чувствуют укоры совести. – Это меня Мундзик подбил, – сознаётся наконец Янек, опустив голову. У Надзи чуть кастрюля с борщом не выпадает из рук: – Мундзик?! Тебе не стыдно?! А ещё почти отличник! – Стыдно, – признаётся Янек. – Но они сами виноваты. Вечно гадости говорят. – Ты больше мышей не кидай. – В глазах мужа таится мстительное довольство. – Они заразу разносят. Руки хоть помыл? – Аж четыре раза.       Семейство дружно фыркает. Надо поговорить потом с Янеком. А Мундзик-то чего лезет? Или Беднаркова ещё и по его родичам проехалась? Хоть и приёмным, а всё-таки?.. – Баба, иди есть! – зовут дети свекровь. Старуха медленно выползает из комнаты, кутаясь в кофту. Хватается за стены. Опять про очки забыла, что ж такое! – Влодек, подай бабушке очки. Быстро! – В них есть неудобно, – жалуется свекровь. Но Фелек лязгает зубами – и старуха замолкает. Иначе весь ужин будет очередная лекция на тему "Социализм вам всё дал, а вы не цените". В пятый раз за месяц.       За столом царит оживление. Фелек пичкает хлебом всех по очереди, дети болтают о школе и университете, свекровь жалуется, что Ванда давно не пишет. Впрочем, это всё мелочи жизни. А вот корову неплохо бы показать пану Павлу: люди говорят, что она их скот задирает. И это тоже на Марысину голову... Петшакова вдруг чувствует, как она страшно устала. Да, дом – полная чаша, и суета с детьми ей по душе, но каким трудом это даётся! Надо потерпеть... скоро будет немного покоя, краткая ночная передышка. А завтра – снова в бой... и снова нытьё и обиды, радость и возня, шум перепалок и толпа детей, бегущих к матери, как ручьи к реке. Даже Аля притекла из Люблина: совсем скоро ведь Рождество… и день рождения главы семьи.       Так исторически сложилось, что Рождество у Петшаков не отмечали. Не было вигилии, не было соломы на столе и, собственно сам стол никогда не бывал постным. Из принципа. Зато вместо него Фелициан, чтобы не огорчать детей, старался побогаче отмечать свой день рождения, когда позволяли средства. Марыся вспомнила о новой заботе и рассеянно спросила: – Милый, что мы подадим? Гуся? – Чего? Какого гуся? – муж отвлёкся от чавкающего Влодека и на секунду замер. – А, гуся… Как хочешь, мать, я всё люблю. – Хочешь россыпь салатов, как на юбилее пана Марека? – спросила Альда. Но Фелек нахмурился: – Не хочу… Что это за еда для крестьянина! Мне по душе просто мясо. – Это советская мода – салаты жрать, – хитро улыбнулся Казик. – Знаю! И что за слово – жрать! Бескультурный ты… Шафраньские – тонкие натуры, их мать ещё гимназию кончала, а я что? И потом, печь проще, чем резать без конца это буржуйство. Да, Марысь? – Да… Но, если дети хотят… – Ну-у… Делайте, что хотите. Но «доставать» я ничего не буду.         Опять же, принцип. Фелек не ластился к продавцам и товароведам, не бегал к задним дверям, чтоб урвать заграничную новинку. Какое там! Купив втридорога пару костюмов ещё после войны, носит их до сих пор. О продуктах и говорить нечего. Ананасы в банках и прочая экзотическая гадость, за которую панна Антонина готова удавиться, его интересуют меньше всего. Такой невзыскательный вкус – достоинство в глазах Марыси, но молодёжь считает иначе. Надзя вовсю учится шить: иначе с таким папой модный туалет поди достань, а ведь она юна, ей хочется. Казик скирдует карманные деньги: увидел в Люблине какую-то шикарную немецкую удочку. Когда ещё желать, как не в молодости? У неё, Марыси, желания совершенно иные. Например, попросту выспаться.         У судьбы, конечно же, оказались другие планы. Проснувшись в ночи, мать семейства не могла сомкнуть глаз. Эта болезнь тянется с детства, усилившись во время войны и взросления детей. Даже свекровины травы перестали помогать, а таблетки Марыся просить боялась: кто-то сказал ей, что запишут сумасшедшей. Зачем такие страсти? Достаточно того, что есть. Тем более, с этими детьми всё равно не до сна. Осторожно подвинув по-сурчиному крепко спящего мужа, Петшакова встала с постели и отправилась на них поглядеть.         У мальчиков, как всегда, крепко пахнет потом (надо напомнить Казику, чтоб обсыпался квасцами), стоит храп на всю комнату и валяются чьи-то вещи. Опять Влодек не сложил рубашку и штаны? Марыся тихонько подобрала их, открыла форточку. Оглянулась на спящих: Янек демонстративно зажал уши подушкой да так и уснул, а старшенький закинул руку за голову. Дети так милы, когда спят! А главное, что все живы и здоровы, не как у матери. (Надо тайком от мужа сготовить соль с тимьяном и лавандой от сглаза.) Теперь пора заглянуть к девчатам.         У девчонок было потише и пахло приятнее: Альдонка притащила из Люблина духи и успела их пролить. На Надзиной тумбочке – целая стопка книг, на Альдиной – лампа с абажуром, как раз духи, пудреница и толстая «общая» тетрадь. Кто-то вздохнул во сне; мать замерла. Ничего, обошлось… Она повернулась к Зютке.         Ох, Зютка!.. По-настоящему малышку назвали Юзефой в честь бабушки. Однако потом, чтобы не путаться (старая Левандовская, как приходит, всегда кричит «Юзя!»), ребёнка прозвали Зюткой. Марыся наклонилась над ней: хорошенькая, как все дошколята, девчушка мило сопела в две дырочки, обнимая плюшевого зайчика. (Кто им его подарил? Каролинка?) Только вот одна вещь тревожит: говорит Зютка плохо. Конечно, по сравнению с братьями и сёстрами. Марыся припомнила: даже Казик в четыре года кратко, но чётко выражал свои мысли. А старшие девчонки и вовсе говорили, как по книжке – Фелек и Тереска много читали им… (Тереске надо послать телеграмму!) Неужели дочь, как выразилась фельдшерица, отстаёт от нормальных детей на два года, а то и на три? Марыся тогда вспылила и сказала панне Антонине пару ласковых – придётся извиниться. Стыд защипал щёки. Надо поговорить с воспитательницей и няней в садике. Фелека не пускать – он безоговорочно верит всему, что говорят «учёные паны». И это – подолгу видя дочь каждый день! Впрочем, бедняжка и правда не играет с ровесниками, они гонят её к малышам… Пани Марыся утёрла слезинку и поспешно вышла. Боже, Боже, если ты есть! За что ты так с нами? За грехи взрослых надо наказывать взрослых. А если Бога нет… Какая злая сила не даёт уму Зютки развернуться на полную (в рамках возраста) мощь? Вернувшись к себе, мать окончательно потеряла покой. Её душа без остатка желала лишь одного: чтобы Зютка переросла своё отставанье и стала, как все нормальные дети. Неужто это невозможно? Пани Марыся горячо надеялась, что всё поправимо. Это будет её главная мечта на ближайшие годы.