Дела партийные и беспартийные

Летом 1955 года Фелициан Казимирович завязал новое знакомство – довольно неожиданное и приятное. Анелька, бывшая подружка Терески, уехавшая с опекунами в Люблин, вышла там замуж за бравого молодого милиционерчика по имени Марек Шафраньский. Он приходился сыном весьма известной художнице Агате Шафраньской (Фелек разбирался в искусстве не лучше свиней – в апельсинах, но о ней слышал, так как Агата Мирославовна творила в стиле соцреализма), однако при этом вёл себя славно, не задирая носа. У них, несмотря на разницу в возрасте, оказалось немало общих интересов. – Русский язык – язык великой культуры и социализма, – твердил Фелициан, – однако мне, признаться, так и не даётся произношение. Потренируй меня, товарищ!         Товарищ охотно тренировал. Мареку выпало счастье побывать аж в самом Ленинграде; правда, он почему-то не слишком любил об этом рассказывать. Но Фелициану, как жаждущему в пустыне, было достаточно и небольшой чашки сведений за раз; в тридцать пять лет да после войны мозги уж не те, несмотря на всю жажду познания. С ним соглашался брат Марека – контуженный ветеран-аловец Мирослав Кукиз (какая странная фамилия!). У Мирослава не имелось ступни, зато были хорошенькая полненькая жена Кася и сын-непоседа. Кукиз попадал в категорию, как выразился бы Фелек до войны, учёных панов: с отличием закончив университет в Люблине, успешно работал архитектором, несмотря на контузию. Это восхищало Петшака; ему нравилась вся семья, и он не прочь был с ними поближе подружиться – и потому проводил в их компании чуть больше, чем полагалось отцу семейства, которому только родили сына. Марыся обижалась: – Ты никогда раньше так надолго не уходил… В пане Мареке ли дело? – Марысь, я потом тебя с ними познакомлю, как Влодек окрепнет, честное слово, – ластился Фелек, досадуя на досужих кумушек, разболтавших жене о танце с Катажиной Якубовной. – Непременно!         С Анелькой, причиной этого знакомства, отношения тоже из враждебно-холодных стали вполне дружелюбными. Дело в том, что никто, кроме Фелека, не мог указать ей точно, где похоронен Янек; да и поговорить о покойном братике всласть бедная девочка могла, пожалуй, лишь с ним. И в один прекрасный июльский день, уже практически перед отъездом, Нелька с мужем и её кузины потребовали отвести себя к последнему пристанищу брата. – Всё как-то недосуг, недосуг, – оправдывалась старшая кузина, Алиция, – а тут – такой повод!         «Удивительно, как Генрик дал ей отгул, – ворчал про себя Фелек, – лето, жара, страда в разгаре! Полеводы только и знают, что полив!»         Кладбище находилось на самой окраине Острува-Любельского. Благо, Петшак хорошо помнил дорогу: год назад, на десятилетие Народной Польши, Генрик Александрович задумал перезахоронить парней из Клементовиц дома и поставить мемориал. Однако чиновники отказали наотрез. Тогда (принципиально не желая давать взятки даже ради такого дела) Казьмерчак и остальные хлопцы из отряда устроили торжественную церемонию прощания с милыми товарищами, позвав даже ксёндза. Ксёндза, конечно, Фелициан проигнорировал, но на прощании был в первых рядах, чуть не плача от воспоминаний. Вот и сейчас горечь предательски ела глаза… – Странно, я даже не всех знаю, – Алиция осторожно водила пальцем по списку фамилий. – Это, наверное, шляхтич из Стока? – Угу. – Фелеку было не до неё. – Бедный наш Яничек, – рыдала Анелька, – только и осталось от него на Земле, что… этот камень! – У него ж дочка есть, – напомнила Иренка, после гибели Людвики Левандовской – учитель начальных классов в клементовицкой школе. – Да жива ли она?.. Ой, Маречек, не могу об этом думать, оторопь берёт…         Фелека тоже взяла оторопь. Он уныло стоял в тени берёзы. Сердце ныло. Нет, Янек, братец мой названый, ты не пропал бесследно! Маленький сын, четвёртое дитя уже новой Польши, не просто так носит твоё имя! Петшак не верил в святых покровителей, но цеплялся за мысль, что человек умирает не навсегда; вопреки всяким доводам рассудка он представил Янека Яновского, следящего за ним и своими родными. Если допустить такую мысль… сердишься ли ты, Янек, за твой увод в Армию Людову? Или судьбой тебе предначертано было, молодому и сильному, сгинуть, не дожив до настоящей жизни? Тоска одолела Фелициана, и он с невероятной досадой улавливал шепотки Иренки о том, стоит ли ей выходить за Марциняка, несмотря на волю покойного отца; в таком месте и времени говорить о Яреке – святотатство! Ещё повздыхав, компания поплелась перекусить; надо было шевелиться, чтобы успеть в Курув, иначе до Клементовиц придётся брести пешком. Фелек шёл угрюмо, спотыкаясь на каждой выбоине, и скрипел зубами: у него разболелась отрезанная рука. Фантомные боли, как говорит Мирослав, – их общие боли прошлого…         Прознав о том, что Анеля живёт в Люблине, Марыся загорелась новой идеей. Уже после отъезда Шафраньских жена, укачав Влодека, спросила: – Слушай, Фелюсь, может, нам их снова подружить? – Кого – их? – удивился Фелек. Он зачитался на ночь «Мужиками» Реймонта и вернулся в реальный мир с большой неохотой. – О чём ты? – Да об Анеле и Тереске. – Марыся залезла под простыню (укрываться одеялом в такое пекло было себе дороже). – Тереска пишет, что подруг у неё в Люблине пока нет, с мужем не всё ладно, ей одиноко… а?         Фелек задумался. С точки зрения Терески, может, и можно бы попробовать; но как бы всё это выглядело для Анели? Что к ней лезет обидчица и предательница, из-за которой девчонку ославили на всю деревню так, что дяде аж пришлось увезти семью в город? Ну нет! Пусть Тереска пожинает то, что сеяла. – Одиноко ей… – проворчал он. – Меньше бы шпыняла своих подружек из-за какого-то мальчишки, не было бы одиноко! А что у них с Камилем неладно? – Не понимаешь ты… – Марыся повернулась, с привычной нежностью коснулась щеки. – Если бы меня кто полюбил, ты бы не ревновал? – Нет. И так понятно, что лучше выбрать не нищего урода, а…         Сухая мягкая ладонь запечатала губы. – Перестань, ты не урод… Ну вот, а Тереска так не думала, ревновала. А с Камилем у них мелкие бытовые ссоры: то носки разбросает, то дружка притащит. – Тогда подруг ей лучше не заводить: мужа увести могут, – буркнул Фелек. – Говорят, что парней не хватает… куда их девают только? Гитлеровцы мальчишек потрошили не больше, чем девчонок. – Не знаю, отец, но умные люди говорят… В любом случае, я считаю, ни к чему хранить старые обиды. – Тебя с отцом бы потащили мирить, ты бы пошла?         Марыся аж подскочила в постели: – Пошла бы! Но при условии, конечно, что… – она замялась, скомкала простыню. – Отец же всё-таки… – Ну вот, а та ей не отец и не сестра, – Фелициан успокаивающе погладил пальцы жены. – И чего ты такая нервная? Всё ведь хорошо… – Кому хорошо, а кому – не очень, – Марыся не спешила ложиться. – Послушай… а та баба из Люблина… красивая, да? – Какая баба? Анелька? – Нет, эта… её ятровка. – Голос жены подрагивал. – Красивее меня? – Ну о чём ты говоришь, мать! Была бы даже красивая – так что с того?         Марыся упала на постель, неловко задев пустое плечо: – Да я всё думаю, думаю… Никак из головы не могу выкинуть. Танцы ваши… – Марысь, это было один раз, и то случайно… – Фелициан смутился. – Поддался обаянию молодёжи, захотел тоже покружиться, и всё… – Она тебе не нравится?         Хорошо, что ночная тьма скрыла побагровевшие уши. Конечно, та женщина симпатична, но… – Нравится, не нравится – это ребячество, – проворчал он. – Ты – моя жена, мать моего гнезда, и люблю я тебя. – Странно признаваться в любви, как мальчишке, в тридцать пять лет, но, раз усомнилась… – Правда? – снова нежное прикосновение к лицу. Фелек поймал её ладонь, чмокнул неуклюже: – Конечно, правда… Как я могу тебя на кого-то променять?! И потом, та ведь мужняя жена, и муж у неё – красавец, умница… Стал бы я разводить разврат! – И ты у меня тоже умница, – Марыся поцеловала мужа в висок. – Слушай, Фелюсь, это не с их мальчишкой играли девочки возле пруда? – С их, с их! – Ты прости, что я тут думаю… непонятно что. Сидишь ведь дома, грудь болит, сама – как варёная, и толстая, словно бочка… Молозиво ещё течёт, – пожаловалась любимая. – А ты там ходишь где-то… – Всё, значит, хватит. После Влодека – баста, – улыбнулся Фелициан. – Тут этих бы на ноги поставить. – Люблю я очень их, маленьких, – смущённо оправдалась Марыся. – Они такие беззащитные, лапочки. Большие – не то. – Ну, это уж глупость. Большие лучше. С ними хоть поговорить можно. Скорее бы вырос Казик, бестолочь мелкая…         Марыся легко толкнула в бок: – Ай! – Не обзывай сына… Господи, уже Казик совсем большой, в зерувку пойдёт! Записал ты его, отец? – Рано ещё, мать. Подходил я к учительнице, да она отмахнулась: мол, потом, дайте отдохнуть в отпуске.         Марыся зашевелилась, пытаясь устроиться: – Отдохнуть… Можно подумать, она устаёт! Ну ладно, ладно… Ты, наверное, устал? Спи… – Устал, да, и ты спи. – Он погладил жену по спине. – Доброй ночи. – Ещё не знаю, получится ли уснуть, – проворчала она. – А как усну – Влодека кормить пора… – Ничего, не про-пу-сси… – пробормотал Фелек. Сон и темень душной летней ночи после бурного дня брали над ним верх. ***         Разоблачения ХХ съезда КПСС не скоро добрались до Клементовиц, но общее настроение либерализации витало в воздухе. Люди ведь чуют, как собаки, куда ветер дует: как ни ври, ни скрывай, а от слухов и намёков никуда не деться. Впрочем, Генрик Александрович и не собрался ничего скрывать. Он лишь «из соображений безопасности» вызвал как-то раз Фелека на личный разговор. – Партию несёт в правый уклон, – прямо сказал он Петшаку, нервно перебирая жёлтые листы брошюры. – Гомулка жаждет независимости. – Ты откуда такое знаешь? – испугался Петшак. Запахло переменами и тайной кулуарной борьбой; ему, простому деревенскому парню, стало не по себе. Куда-куда там несёт партию?.. – Говорю тебе, будет чёрт знает что, – вздохнул председатель. – Тебе твой Маречек не говорил, что рабочие волнуются? (Фелек отрицательно-неопределённо мотнул головой.) Нет? Так вот, Фелициан Казимирович, я тебя предупреждаю: будь осторожен на партсобраниях, не лезь на рожон, для твоего же блага. Ясно?         Шок и разочарование мелькали в мозгу кадрами кинохроники. Значит, Генрик, который был душой их отряда, советует молчать?.. – Понимаю, – Казьмерчак нечаянно порвал бумажную обложку, – ты не ожидал от меня такого. Что ж, поясню: мне не нужны потрясения. Я хочу сохранить колхоз даже ценой небольшого крена. Сталинская линия теперь не в чести: нас не поймут. Но я постараюсь сберечь все завоевания социализма, какие смогу. – Как ты это себе представляешь? – оскорблённой змеёй зашипел Петшак. – Сохранить завоевания социализма… молча, когда их отбирают? Слушать, как тебя мешают с дерьмом? – Я же говорил – терпения у тебя не хватит, чтобы идти в партийные работники. Послушай меня. Антонина недавно читала одну книжку…         Нервный тик заявил о своих правах: свело челюсть. – Сейчас, мы закончим разговор, я её позову… Так вот, Фелек, читала книжку и мне дала. Там сказано: чтобы убедить людей, надо сначала с ними согласиться. Они успокоятся. И потом уже ты ведёшь свою линию. Здорово, правда? – Чушь какая-то, – буркнул Фелициан, потирая скулу. – Ну да, согласен, звучит странно, – хитро подмигнул Генрик, – но иного выхода у нас нет. Нет хуже противника, чем превосходящий по численности. – Генрик! Александрович! Ты… – Я хочу сказать… Знаешь ли ты, сколько заявлений мне принесли о выходе из колхоза? Даже этого гения – ты понимаешь, что в кавычках – Беднарека и то подговорили. У меня язык устал их переубеждать, уговаривать завершить уборочную. Порой думаешь: а, пошли вы все… – Генрик выругался заливистой украинской фразой. – В общем, прямым противостоянием не возьмёшь. Надо быть хитрей… – Может, и так… – Фелициану стало тошно. – Ты мне скажи, товарищ: построим мы эдак социализм для детей, или нет? Не хочу я, чтоб Казик на пана пахал… – И я не хочу, – быстро сказал Генрик. – Я не ради этого гнил в Берёзе-Картузской и бегал по лесам, чтобы… беда в том, что мы не одни такие. Аковцы берут реванш. – Господи, твою мать… – Увы! У них теперь есть ветеранская организация – забыл название. – А-а-а… – Фелек схватился за голову, будто стараясь утолкать в ней новые сведения. Генрик положил руку на плечо товарищу, но нечаянно задел шрам; Петшак махнул рукой так, что председатель получил оплеуху. – Прости, Генрик, – стало неловко. Фелек сунул дрожащую руку в карман, достал конфетку. – Будешь? – Спасибо, оставь детям, – лёгкая усмешка. – Наверное, я всё же капельку это заслужил. – Не придумывай. Я случайно. – Ладно-ладно… Антосю позвать? Пусть сделает укол.         Пациент поморщился. Лечиться, конечно, надо, и чаще всего ему действительно становится легче; но сама процедура неприятна, да и стыдно ему лишний раз показывать молодой женщине свой изодранный ещё до войны зад. И потом, опять будет мучить сухость во рту… – Не надо, – буркнул Фелициан. – Обойдусь. – Ты злишься на меня? – Генрик пытливо заглянул в глаза. – М-м-м… – Хочешь знать, что я об этом думаю?         Жёлтая брошюра вновь очутилась в побитых жизнью пальцах Казьмерчака. Аккуратным и сильным движением пальцы порвали её напополам по сгибу; затем – ещё и ещё раз. Фелек улыбнулся. – Ладно, пошли, провожу тебя домой. В нас пока не кидают камнями, как в Охоцкого.         Мужчины побрели длинной дорогой – чуть в обход, вокруг пруда. Под ярко–розовым закатным небом вдруг стало подозрительно тихо. Купавшиеся, несмотря на конец весны, мальчишки с испуганными лицами полезли прочь из воды. – Казик пропал, – донеслось до чутких ушей Фелициана. Председатель молниеносно скинул пиджак: – Где он был? – Там! – ребята указали на глубокое место у камыша. Сердце отца взлетело в подъёме с переворотом, как заправский гимнаст, и страшно заныло. В ушах вдруг зашумело, в глазах потемнело. Первый порыв – броситься в воду – остановили зачатки разума. Ну куда ты, однорукий, полезешь? Ещё и тебя потом спасай… Даже сына вызволить не можешь… – Да помогите же! – Генрик, храбрый Генрик тем временем уже тащил Казика за волосы. Сбежались женщины, с причитаниями помогли вытащить мальчика. – Не трясите, позовите фельдшера!         «Искусственное дыхание», – пришло в голову Фелеку. Но как его делают, он слабо представлял. По счастью, какая-то девушка (Петшак не сразу рассмотрел, кто это был) живо принялась реанимировать мальчика. Вскоре раздался крик: – Дышит, дышит!         Фелек упал прямо там, где стоял. Но отцовский инстинкт живо придал сил: подскочив к сыну едва не на четвереньках, он вцепился в Казика побелевшими пальцами. Живой, живой! Ребёнка тем временем по приказу фельдшерицы повернули набок; его тошнило водой. – Жить будет, – выдохнула она. – Генрик, отнесёшь его в ФАП?         Мокрый насквозь Генрик кивнул. Кто-то приволок одеяло, утопленника закутали и взяли на ручки. Фелициан, так и не разжав руки, поплёлся следом. Жить будет, это главное! Но ужас не проходил. – Пап, я больше не буду, – зарыдал Казик, тоже насмерть перепуганный. Фелек кивнул, постарался разжать руку. Получилось, зато опять свело челюсть так, что заболели зубы. Дрожащая ладонь опустилась на голову мальчика. – Всё хорошо, что хорошо кончается, – председатель попытался улыбнуться – вышло довольно жалко. – Как же ты, хлопец, потонул? Ты ведь хорошо плавал. – У меня ноги свело, – всхлипнул мальчик, исторгнув из лёгких ещё струйку воды. – Чёрт водяной вас носит купаться!!! – закричала фельдшерица пронзительно, словно громадный комар. – Вода холодная!!! Конечно, будут судороги!!!         Казик сжался и снова заплакал. Фелека снова затрясло; он ухватился за сына, крепко поцеловал его в голову и, с трудом разжав зубы, пробормотал: – Не ходи больше туда, не играй с ними… – Лучше бы, и правда, играл в конструктор с моим Феликсом! – Антонина Александровна залпом, как водку, хлопнула стакан валерьянки. – Останешься на ночь здесь, под наблюдением… – Зачем? – удивился председатель. – Всё же хорошо… – Тина!!! Он мог нахлебаться бог весть чего!! Генрик, марш домой переодеваться и растопи печь! А вам, Фелициан Казимирович, сейчас укол сделаю… полегчает…         Сопротивляться не было сил, свежее потрясение деморализовало хуже любого врага. Покончив с уколом, фельдшерица велела лежать; метнувшись к шкафу с лекарствами, сунула Казику таблетки: – Пей скорее! Это чтобы отёка лёгких не было, – ответила она удивлённому взгляду Фелека. Фелек чуть не рухнул с кушетки: ещё и это!.. С порога послышался звенящий от страха голос Марыси: – Где мой мальчик? Что с ним? Сынок!         И ей, бедной, всё донесли… Петшак уткнулся лицом в угол кушетки. Лекарство действовало медленно, однако действовало. Казик спасён, будет жить… Облегчение пришло внезапно, и жизнь вдруг показалась безмятежной. Если даже вдруг ты ошибся, попал в переделку, тебя спасут… Лишь бы этот благоустроенный мир не разрушили пертурбации в партии. Фелек, Генрик, покойный Янек и другие парни из отряда воевали именно за него – за медицинскую помощь, за школы, за лучшее будущее. За то, наконец, чтобы отцы не теряли детей – даже глупых и невнимательных. Под плач Марыси измученный потрясениями дня Петшак незаметно погрузился в мечты о светлом будущем. ***         Чуть не утонув в пруду, Казик стал не в пример осторожнее и больше не водил компанию с особо буйными выдумщиками. Но коллектив не любит тех, кто держится в стороне; вскоре у него почти не осталось друзей в деревне. Парнишки фельдшерицы Казику были не товарищи: старший, серьёзный Фелек, всё время сидел за своим конструктором и рисунками, едва обращая внимание на гостя, а младший, Мундзик, бегал в той самой ватаге, которая с Казиком не дружила. С девчонками играть ему было скучно, и мальчик порой целыми днями сидел где-нибудь в огороде, думая о разных вещах. – Рот разинул и сидит, – ворчал отец, – хоть бы книгу взял или помог сёстрам! Дурачок, не пойми в кого уродился…         Казик обижался и прятался подальше. Ему было одиноко, но насмешки куда хуже одиночества, и хлопец привык быть сам по себе. К тому же его понимала только мама. Отец в лучшем случае переиначивал все мысли Казика в своём излюбленном направлении, в худшем – жёстко высмеивал. – Три раза в день есть конфеты – это придурь буржуазная, – сказал он как-то сыну. – Да к тому же ты так помрёшь от диабета, и всё. Зато червям в могиле будет вкусно! Три раза в день – вкусный сладкий Казик! – Чтоб люди не воевали, а только строили дома – это хорошо, это правильно, – согласился отец в другой раз, – но это возможно лишь после мировой революции! И полного изничтожения эксплуататорских классов! Но наша партия… а, ты всё равно не поймёшь. Иди, покорми кур.         Сёстры и братья тоже не годились на роль слушателей и товарищей. Альке и Надзе было вечно некогда; к тому же девчонки без конца задирали носы и хотели, чтоб Казик их слушался. Влодек был ещё совсем мал и едва научился говорить; что же касается Янека, то у него хватало своих друзей и занятий. К тому же Янек рано выучил буквы, и папа носился с ним, как с писаной торбой. Что ж, рассуждал Казик, и Янек рано или поздно заболеет или что-нибудь натворит, и папа будет называть его дурачком – надо просто подождать. Однако этого никак не случалось.         Годы, конечно, как им полагается, шли; но Казик и особенно его здоровье менялись мало. В восемь лет, после очередной болезни, мальчик стал храпеть не хуже обоих покойных дедов вместе; осмотр фельдшера не дал никаких результатов, и отец повёз сына в Курув – показывать тамошним светилам медицины. – Это всё потому, что миндалины не удаляли, – авторитетно заявил упитанный врач. – У ребёнка небось вечно воспалены все слизистые. Так не годится.         Тут произошло невероятное: отец усомнился в словах врача. – Разве это связано? Своячка смотрела – ничего не сказала…         Доктор презрительно фыркнул и всем видом дал понять, как они ошибаются. Папа ещё поколебался, но был задавлен аргументами; к тому же врач уверял, что будет быстро и не больно. Враньё! Как мог этот взрослый, образованный человек так бессовестно врать?! Казик ушёл из кабинета заплаканный и едва живой. Отец аж подскочил со скамьи. – Не волнуйтесь, – доктор, кажется, заметил, как у папы перекосило челюсть и засверкали глаза, – операция рядовая… Подержите в горле кусочек льда, дайте ребёнку мороженого – и всё пройдёт. И храпеть перестанет, и ангины кончатся… – Смотри у меня, – прохрипел папа. – Ты не один такой учёный пан…         Доктор отшатнулся, вызвал следующего. Маленькие пациенты с ужасом глядели на Казика, одна девочка даже заревела. Отец взял сына за руку, вывел на улицу. – Хоть бы предупредил, козёл… Вся рубаха в крови, чёрт знает в чём… Ну не плачь, не плачь! – Жёсткая ладонь осторожно утёрла щёку. – Ты уже большой парень, в школу ходишь. Купить тебе, что ли, мороженого? – Ы-ы, – благодарно всхлипнул мальчик. Отец и в самом деле купил ему и себе по стаканчику, остальным домашним – пакет леденцов. Мороженое, мол, растает. – Жена меня зашибёт, – ворчал Петшак, аккуратно слизнув белую горку сладости. – Ну что, полегче тебе? – Чуть–чуть… – Может, оно и правда лучше. А всё равно, козёл, как в оборот взял! Небось из породы торгашей… Ладно, едем домой.         Дома, как и ожидалось, мама отругала папу и весь вечер не отходила от Казика, да и бабушка без конца ласкала «бедняжечку». Мальчику было приятно такое внимание; может быть, даже в самых неприятных вещах есть светлая сторона? Но ночью всех постигло ещё одно разочарование: храп не прекратился. – Я уже устал пихать подушку в уши, – ныл утром Янек, – она туда не помещается! А он всё храпит и храпит! – Грабли бы этому коновалу оторвать и в зад вставить, – выругался отец, прибавив ещё немецкое слово, которое Влодек тут же повторил. – И ведь как зубы заговаривает, шельмец! Ой, кстати… зуб что-то ноет… – Да что ж вы у меня такие больные – и ты, и Казюсь, – мама подняла глаза к потолку. – Сходи к фершалице, может, есть какое лекарство? – Может, и есть, – папа сразу сжался, исподлобья глянув на Казика. – Ты смотри, не ленись, полоть зелень всё равно надо!         Казик отвернулся от него. Ну что за жизнь! Даже спокойно поболеть не дают. Но, несмотря на прополку зелени, день оказался лучше ночи. Ночью Казик проснулся от того, что ему стало нечем дышать и жгло в груди; хлопца охватила паника, он замахал руками, пытался закричать, но чёртова подушка набилась в рот и кололась перьями. На счастье, возня разбудила сестёр. – Янек!!! – завопила Надзя. – Ты что творишь?! Он же умрёт! – Он же храпит, – пропыхтел Янек. Зажгли свет, резким движением с Казика сдёрнули подушку. Дышать стало легче, но ужас погнал его прямо к родителям. – Что стряслось? – испугалась мама. У детей не было привычки залезать к ней в постель. Казика била дрожь, он вцепился в мать. – Там это… его Янек задушить хотел, – прошептала Альдона. – Что?! – Задушить… – Ты что, ополоумел?! – отец выскочил из постели и, не надевая халата, загнал Янека в угол. – Брата душить?! – Я… сказал Юреку… а он сказал, что его крёстный научил… – ревел Янек под ударами мухобойки. – Я не хотел! – Да ты пойми, гадёныш, ты его мог убить насовсем!!! Проси прощения!!         Ужас расширил зрачки в прелестных карих глазах Янека. Мальчик, пошатываясь, подошёл к брату, опустил голову и шепнул: – Прости, Казик… Я думал, ты просто храпеть не будешь. – Люди же носом дышат! – ахнула мама. – Янек, ну как ты мог додуматься до такого! Уходи… Альда, уведи его, видеть его не хочу!         Мда, не позавидуешь Янеку. Казика мама как-то раз не хотела видеть целых три дня – за то, что он расшалился и залез на дерево, хотя она запретила. Слезть с этой хлипкой груши и не расшибиться оказалось проще, чем вернуть расположение матери. К брани отца они, в общем, привыкли; но, когда от тебя в прямом смысле слова отворачивается мама – это пугает. Так что Казик, несмотря на ужас и обиду, слегка сочувствовал брату. Его послали спать к бабушке на печь; в ночной тиши ещё долго слышен был тихий спор взрослых. Янек долго ещё рыдал в постели, что-то шипели девчонки; под все эти звуки испуганный Казик постепенно задумался и заснул. Ему снилось, что он гуляет по облакам; было мягко ступать по ним, как по снегу, а по вкусу облако напоминало мороженое. Но какой-то дядька, похожий на папу, сказал, что есть снег и шляться по облакам нельзя, и Казик полетел вниз, как с огромной горки. Кто-то запричитал голосом бабушки: – Ай, упадёшь, убьёшься! Не вертись, Казюсь!         Он и правда проснулся на краю печки, но инстинктивно подвинулся назад и не упал. В доме уже не спали. Мама хлопотала у стола, бабушка собирала грязные вещи в стирку, а отец читал Янеку мораль так, что слышно было, наверное, и в Берлине: – …старший брат – твой друг и опора, третий после отца и матери! Любить его надо! Вот помрём мы с матерью, сёстры выйдут замуж – и никому ты не будешь нужен, кроме братьев! (Янек что-то промямлил сквозь слёзы.) Да, умом не блещет. Ну и что? Зато ты – фашист. Только фашисты убивают живое ради удовольствия! Не реви, иди, проси прощения!         «Не хотел бы я быть на месте Янека», – подумал Казик, сползая с печки. Брат осторожно подошёл к нему, весь в слезах, и вновь попросил прощения. Казимир, как человек взрослый и великодушный, извинил и обнял брата; отец тем временем допрашивал бабушку: – Кто крёстный Юрека Беднарека? Найду – убью! – Сыночек, ну что ты такое говоришь? – дрожала бабушка. – Кажется, пан Марциняк… а может, Щур… – Вот, значит, какое дело, а? Сегодня же схожу, поставлю в известность… Будущий преступник растёт, убийца! И этот не лучше! Казик ему, видите ли, спать мешает!         Янек снова сжался, дрожа, как новорождённый котёнок. Осознание того, что есть очень, очень страшные и непоправимые вещи, которые так легко натворить по глупости, проникло в сознание брата. Казик тоже это почувствовал. «Грех», – пришло ему в голову понятие, которому их учил ксёндз в школе. Янек совершил жуткий грех и теперь его искупляет… а он, Казик, прощает его, потому что ему жалко брата. Вон, мама позвала их есть, а на средненького и не смотрит… Отец продолжал ворчать о делах. И правда, когда много детей, с ними вечно что-нибудь происходит, а папа во всё вовлекается, так как мама на работе… у него много дел. Но дело с прощением брата, кажется, будет улажено. Казик быстренько умылся, привёл себя в порядок и, совсем успокоенный, побежал есть кашу и пить чай с любимым вареньем.