Глава 16. Триумф воли

Июль 1996 года Ельцин победил. Мы победили. Эта фраза звучала в каждом тосте, в каждом телефонном разговоре, в каждом пьяном, торжествующем крике, разрывавшем душные московские ночи на части. Демократия торжествовала — а вместе с ней торжествовали мы, те, кто подносил патроны к этой битве в самом прямом и переносном смысле. Мы праздновали в закрытом клубе «Метла», где шампанское лилось бесконечными реками, а икра стояла тазами — черная, красная, заморская, переливающаяся в свете хрустальных люстр. Воздух был пропитан густым, удушающим туманом от дорогих сигар. Саша Белов стоял в самом центре зала — в ослепительно белой рубашке, с бокалом шампанского, вскинутым к потолку. Он сиял. Он не просто улыбался — он лучился победой. В эту ночь он выглядел не как бандит, а как молодой монарх, только что коронованный на царство, которое он отвоевал кровью и золотом. — За нас! — его голос гремел, заставляя дрожать бокалы на столах. — За то, что мы выстояли! За то, что мы — сила! Теперь, пацаны, всё будет по-другому! Теперь мы — легальные! Теперь мы — элита! Толпа взревела в ответ — звериным, первобытным воем победителей. Звон бокалов сливался со смехом, музыка гремела так громко, что вибрировали стены. И вдруг — свет мигнул и погас. Несколько бесконечных секунд абсолютной, гробовой темноты. Кто-то нервно, истерично засмеялся. Я почувствовала, как рука Вити сжалась на моём плече — он успел подойти как раз перед этим, и теперь его пальцы впивались в меня так крепко, что стало больно. Когда свет вернулся, по залу прокатилась волна облегчённого, почти судорожного смеха. — Это Зюганов мстит! — выкрикнул Витя, и зал взорвался хохотом, диким, освобождающим. Но я заметила — не все смеялись. Некоторые лица оставались напряжёнными, настороженными, словно чуяли что-то невидимое в воздухе. А я сидела за столиком в углу, чувствуя себя выброшенным на берег умирающим китом. Седьмой месяц. Живот уже был чудовищным, непомерно тяжелым — он жил своей жизнью, распирая меня изнутри, словно чужеродная планета. Ноги отекли так жестоко, что ремешки босоножек врезались в кожу, оставляя кровавые борозды. Спина ныла тупой, нескончаемой, изматывающей болью, которая не отпускала ни на секунду. Мне было душно. Мне было тошно от запаха еды, духов, дыма, победы. Я смотрела на этот пир победителей — и видела только одно: пир во время чумы. Рядом со мной опустилась в кресло женщина в изумрудном платье — Ирина, жена одного из бригадных. Бриллианты на её шее сверкали ярче, чем её улыбка — холодная, отточенная, мёртвая. Она закурила тонкую сигарету, выпустила струю дыма прямо мне в лицо и посмотрела на меня с чем-то похожим на сочувствие. — Как ты? — спросила она, кивнув на мой чудовищный живот. — Тяжело? — Нормально, — я попыталась выдавить из себя улыбку. — Врёшь, — она усмехнулась, и в этой усмешке была такая горечь, что у меня перехватило дыхание. — Видно же. По глазам видно. Хочешь совет? Наслаждайся, пока можешь. Это — самое лучшее время. Потом будет только хуже. Её голос был ровным, почти безразличным — но в глазах плескалась такая пустота, такая бездонная, выжженная тоска, что мне стало по-настоящему страшно. — Что ты имеешь в виду? Она глубоко затянулась, посмотрела на мужа, который обнимал кого-то за плечи и громко, истерично хохотал. — Ничего особенного, — её голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Просто... когда ребёнок родится, ты перестанешь быть женой. Ты станешь матерью. А это совсем, совсем другая роль. И никто — никто — не спросит, готова ли ты к ней. Тебя просто поставят на эту позицию. И всё. Она помолчала, стряхнула пепел в хрустальную пепельницу — медленно, будто выполняя ритуал. — У меня трое, — добавила она так тихо, что я едва расслышала. — Старшему уже двенадцать. Знаешь, сколько раз за эти годы я видела его отца? По-настоящему видела — а не просто встречалась взглядом за завтраком? Раз пять. Может, шесть. Может, меньше. Они всё строят империи. А мы... мы просто стараемся, чтобы дети выросли нормальными людьми. Хотя в нашем мире это почти невозможно. Она поднялась, поправила платье механическим жестом и ушла, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов — и тяжёлое, давящее предчувствие. К столику подошла другая женщина — молодая, месяца на третьем-четвёртом, судя по едва заметному животику. Лицо свежее, сияющее, переполненное надеждами и иллюзиями. Она села рядом, и от неё так и веяло этой наивной, трогательной верой в будущее. — Алина? Я Лена. Жена Серёги Краснова, — она протянула руку, тёплую и мягкую. — Поздравляю! Слышала, у вас мальчик будет? — Да, — я кивнула, пожав её ладонь. — А у вас? — Пока не знаем. Рано ещё. Но я так мечтаю о дочке! — её глаза загорелись таким счастьем, что мне стало больно смотреть. — Серёга уже всё спланировал — говорит, будет у неё самое лучшее образование, французский, английский, музыка, балет... Представляешь? Я смотрела на неё — и видела себя. Себя год назад. Ту же слепую веру в светлое будущее. Ту же детскую уверенность, что деньги и власть мужа защитят от всего. Что любовь сильнее пуль. Что счастье возможно. — Лена, — я не выдержала, слова вырвались сами. — А ты не боишься? Ну... всего этого? — я обвела рукой зал, этот пир, эту роскошь, этот праздник на краю пропасти. Она удивлённо — искренне удивлённо — посмотрела на меня. — Боюсь? Чего? Это же победа! Мы теперь на коне! Серёга говорит, скоро откроем легальный бизнес, всё будет по-честному... Я не стала ничего отвечать. Бесполезно. Она поймёт сама. Позже. Когда будет слишком, слишком поздно. — Юрьевна, ты чего скучаешь? — Витя плюхнулся на стул рядом так резко, что я вздрогнула. Он был пьян — но не от алкоголя, а от адреналина, от успеха, от ощущения всемогущества. Глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском. Он положил руку мне на живот — властным, хозяйским жестом, словно отмечая свою собственность. — Как там наследник? Празднует? — Спит, — соврала я. На самом деле Максим (мы уже звали его так, хотя вслух старались не произносить, чтоб не сглазить) пинался так яростно, словно хотел проломить мне рёбра изнутри, словно требовал выхода из этого кошмара. — Витя, мне душно. Я хочу домой. Пожалуйста. Телефон Вити зазвонил — резко, пронзительно. Он достал громоздкую «Моторолу», глянул на экран — и я увидела, как его лицо изменилось. Нахмурился. Не ответил. Через минуту — снова. Настойчиво. Угрожающе. Он сбросил звонок, но я успела увидеть, как изменилось его лицо. Тревога. Злость. Страх. Третий звонок. Витя выругался сквозь зубы — яростно, беспомощно — и нажал кнопку вызова. — Да, — бросил он в трубку, голос как удар кнута. — Где? Сколько? Чёрт... Ладно, завтра разберёмся. Нет, сегодня не могу, я занят. Он отключился, и на лице его на мгновение промелькнула тень — тревога, злость, усталость, отчаяние. Но он тут же взял себя в руки, насильно выдавил улыбку и повернулся ко мне. — Всё нормально. Мелочи. Ерунда. — Какая ерунда? — я попыталась поймать его взгляд, но он ускользал. — Проблемы на Юге. Один из наших хочет отжать долю. Ничего, разберёмся, — он сжал мою руку так крепко, что стало больно. — Не думай об этом. Сегодня праздник. Но праздник уже не казался праздником. Он казался прощанием. Я видела, как напряглись его плечи под белой рубашкой, как сжались челюсти, как погасли глаза. Победа оборачивалась новыми битвами. Война не кончалась никогда. — Витя, а может, хватит? — я не удержалась, слова вырвались отчаянно, умоляюще. — Может, пора остановиться? У нас скоро ребёнок. Нам нужна тишина, покой... Нам нужна жизнь. Он посмотрел на меня так, словно я сказала что-то непристойное. Предательское. Словно я плюнула в лицо всему, за что он боролся. — Остановиться? Сейчас? — его голос был полон искреннего изумления, граничащего с гневом. — Юрьевна, ты что, не понимаешь — мы на самом верху! Мы можем всё! Всё, что захотим! Для нашего сына я построю империю — целую империю! — а ты говоришь — остановиться? Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку и протянул мне — торжественно, словно вручал корону. — Вот. Это тебе. К рождению наследника. Я открыла. Браслет. Бриллианты и изумруды — тяжёлый, холодный, ослепительный. Он сверкал, как насмешка. Как цена. — Витя, это... красиво. Спасибо. Он сиял. Он ждал — восторга, слёз радости, благодарных объятий. А я просто смотрела на этот браслет и понимала с леденящей ясностью — это не для меня. Это для демонстрации. Для того, чтобы все видели: Виктор Пчелкин может позволить своей жене всё. Даже счастье. Даже если оно фальшивое. Я замолчала. Спорить было бесполезно. Бессмысленно. Он уже не слышал меня. Он слышал только рёв толпы, звон денег и собственные безумные амбиции, пожирающие его изнутри. — Сейчас, сейчас, — он резко махнул рукой кому-то за моей спиной, словно приказывая. Из тени выступил человек. Высокий, жилистый, с непроницаемым лицом и холодными, мёртвыми, рыбьими глазами. Макс Карельский. Он работал у нас давно, но был «одним из». Теперь же Витя выдернул его из общей массы — и я почувствовала, как что-то сжалось у меня в груди. Когда Макс приблизился, я заметила, как он на долю секунды обменялся взглядом с кем-то в толпе — коротким, почти незаметным, но значащим. Мужчина в углу, в тёмном костюме, едва заметно кивнул. Я нахмурилась, тревога пронзила меня, как игла, но Витя уже говорил: — Вот, — Витя указал на него пальцем, властно, безапелляционно. — Макс. С сегодняшнего дня ты — тень Алины Юрьевны. Спишь у её двери. Ешь после неё. Ходишь за ней в туалет, если надо. Макс кивнул. Коротко, чётко. Как робот. Как машина для убийства. — Понял, Виктор Палыч. — Если с её головы хоть волос упадёт, — Витя наклонился к нему, и в его голосе прорезалась сталь, лёд, смертельная угроза, — я тебе голову оторву. Лично. Понял? — Так точно. Головой отвечаю. В этот момент Саша Белов снова поднял бокал. Музыка стихла — резко, напряжённо. — Братва! — его голос гулко разнёсся по залу, словно приговор. — Ещё один тост. За верность! За настоящих друзей, которые не предадут, что бы ни случилось! Он обвёл взглядом зал, и его улыбка стала жёстче, хищнее, опаснее. — Потому что предатели... предатели у нас долго не живут. Правда, пацаны? Его взгляд задержался на ком-то в толпе — долго, тяжело, обвиняюще. Я проследила за ним. Мужчина средних лет, в дорогом костюме, побледнел — смертельно — и поднял бокал дрожащей рукой. Все вокруг него тоже подняли бокалы, но атмосфера стала гуще, тяжелее, удушливее. Воздух сгустился от страха. Толпа заорала одобрительно — яростно, животно. Я поёжилась, и по спине побежали мурашки ужаса. В его словах был скрытый яд, адресованный кому-то конкретному. Или всем сразу. Я посмотрела на Макса. Он встретил мой взгляд спокойно — слишком спокойно. В его глазах не было ничего — ни преданности, ни злобы, ни человечности. Только профессиональная пустота. Бездна. — Вы давно работаете у Вити? — спросила я, отчаянно пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, заполнить эту давящую тишину. — Три года, Алина Юрьевна. — И вам... нравится? Он помолчал, словно обдумывая ответ — или взвешивая, сколько правды можно сказать. — Работа как работа. Платят хорошо. Виктор Палыч — справедливый человек. — А семья у вас есть? — Нет. — Совсем? — Совсем. Не до того было. Он говорил коротко, без эмоций, но в последней фразе прозвучало что-то... усталое. Опустошённое. Как будто он уже давно смирился с тем, что его жизнь — это только работа. Только смерть. — А друзья? — не знаю, зачем я продолжала расспрашивать. Может, отчаянно хотела увидеть в нём человека, а не бездушную машину для убийства. Макс усмехнулся — едва заметно, но горько. — В нашем деле друзей не бывает, Алина Юрьевна. Бывают коллеги. Бывают партнёры. Но друзья... это роскошь. Это слабость. — Звучит печально. — Звучит реалистично, — жёстко поправил он. Я попыталась встать, и мир качнулся — резко, пугающе. Макс мгновенно подхватил меня под локоть — слишком быстро, слишком уверенно, словно ждал этого. Его реакция была отточенной, как у хищника, готового к броску. — Осторожно, — его голос был ровным, но я почувствовала железную хватку, от которой заныли кости. — Спасибо, — я выдохнула, отчаянно стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мимо нас прошёл один из охранников и что-то шепнул своему напарнику, бросив странный, настороженный взгляд на Макса. Второй кивнул, и они разошлись в разные стороны — быстро, молча. Мне показалось, или в их взглядах была настороженность? Предупреждение? — Пойдёмте, Алина Юрьевна, — сказал Макс тихо, почти нежно. — Машина у входа. Он подал мне руку, чтобы помочь встать. Его ладонь была сухой и холодной — мёртвой. Я оперлась на него. Я не знала тогда, что опираюсь на руку своего палача. Что доверяю тому, кто убьёт меня. Мы переехали через два дня. Это был не дом — это была тюрьма, замаскированная под роскошь. Трёхметровый кирпичный забор, ощетинившийся камерами, как игольница. Будка охраны на въезде — первый КПП в моей новой жизни. Злые овчарки в вольерах, готовые разорвать любого, кто посмеет приблизиться. Сам дом — чудовищный, из красного кирпича, с нелепыми башенками и колоннами — выглядел как монумент деньгам, страху и паранойе. Внутри пахло свежей краской, лаком и пустотой — такой пронзительной, что хотелось закричать. Я бродила по огромным комнатам, держась за поясницу, и каждый шаг отдавался болью. Эхо моих шагов гуляло под высокими потолками, насмехаясь надо мной. Здесь было холодно — ледяно холодно, несмотря на июльскую жару за окнами. Холод шёл не от стен. Он шёл изнутри. Когда я проходила мимо гостиной, один из рабочих, заканчивающих отделку, уронил ящик с инструментами. Грохот взорвался по пустым комнатам, многократно усиливаясь, превращаясь в оглушительный рёв. Я вздрогнула так сильно, что сердце замерло, а ноги подкосились — я чуть не рухнула на пол. Макс мгновенно оказался рядом, его рука впилась мне в локоть, удерживая. — Осторожнее! — рявкнул он на рабочего таким голосом, что тот не просто побелел — он сжался, словно ожидая удара. — Извините, Алина Юрьевна, — пробормотал мужик, судорожно собирая инструменты дрожащими руками. — Всё нормально, — выдохнула я, прижав руку к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Оно билось так, будто пыталось вырваться наружу. Витя был в диком восторге. Он носился по этажам, как ребёнок в игрушечном магазине, показывая мне «владения». — Вот здесь будет детская! — он распахнул дверь в самую светлую комнату с таким триумфом, будто открывал врата в рай. — Смотри, уже всё привезли! Комната была завалена коробками до потолка. Кроватка из натурального дуба, пеленальный столик, горы плюшевых медведей, электрическая железная дорога (зачем она новорождённому?!), какие-то немыслимые развивающие коврики. Это было безумие. Абсурдное, дорогое безумие. — Витя, ему это не нужно, — вздохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ему нужна мама и покой. Просто мама и покой. — Ему нужно всё самое лучшее! — отрезал он, и в его голосе не было места возражениям. — Макс! Макс возник в дверях бесшумно, как призрак, как тень. — Помоги Алине Юрьевне разобрать вещи. Тяжёлое не давай поднимать. — Слушаюсь. Витя посмотрел на часы, нахмурился — уже опаздывал на свою очередную важную встречу. — Мне надо ехать. Встреча в администрации. Ты как, нормально? — Нормально, — солгала я. — Позвонишь, если что. Макс всегда на связи. — Он чмокнул меня в щёку — механически, рассеянно — и исчез, оставив меня в этой позолоченной могиле. Витя уехал «решать вопросы» (теперь он решал их в Кремле и Белом доме), а я осталась в этой золотой клетке наедине с Максом. Он распаковывал коробки молча, быстро, аккуратно, как робот. Складывал крошечные распашонки в стопки. Расставлял игрушки. Мне было мучительно неловко. Здоровый мужик с кобурой под мышкой перебирает кружевные чепчики — абсурд. Я наблюдала за его движениями, не в силах отвести взгляд. Они были удивительно осторожными, почти нежными — невероятно нежными для таких грубых, натруженных рук. Словно он боялся разрушить эти крошечные вещи одним неловким касанием. — Макс, — позвала я, и голос прозвучал слишком громко в тишине. — Давайте сделаем перерыв. Чай будете? Он замер, глядя на меня с таким явным недоумением, будто я предложила ему что-то немыслимое. — Я на работе, Алина Юрьевна. — И что? Даже на работе люди пьют чай. Или вам запрещено? Он помолчал, явно потерявшись, не зная, как реагировать на такое предложение. — Можно, но... я должен быть начеку. — Ну так выпьете начеку, — я поднялась с кресла, с трудом. — Только помогите мне дойти до кухни, а то эти лестницы... Мы спустились вниз. Кухня была огромной, сверкающей новенькой техникой — всё блестело, всё было идеальным и мёртвым. Я поставила чайник, достала кружки. — Сахар? — Два, — коротко ответил он, стоя у окна, как часовой на посту, наблюдая за двором. Я налила чай, протянула ему кружку. Макс взял её, но пить не стал — просто держал в руках, застыв, продолжая смотреть в окно. — Вы часто занимались такими вещами? — кивнула я в сторону детской. — Детскими. Его челюсть окаменела. — Бывало. — У родственников? — У сослуживца. Помогал жене, когда он был в командировке. Он замолчал, и я поняла, что тема закрыта намертво. В его голосе было что-то... законсервированное. Мёртвое. Как будто он говорил о другой жизни, которой больше нет и никогда не будет. Внезапно снаружи раздался оглушительный лай. Макс мгновенно поставил кружку, рука молнией метнулась к кобуре. — Оставайтесь здесь, — бросил он и вылетел из кухни. Я осталась одна на кухне, замерев, слушая, как его быстрые шаги удаляются. Через окно было видно, как он выбежал во двор, жёстко поговорил с охранниками. Один из них показал в сторону забора. Макс кивнул, сказал что-то ещё — коротко, резко — и они разошлись. Он вернулся через мучительно долгие пять минут. — Всё в порядке. Соседская кошка. — Серьёзно? Из-за кошки такая паника? — Алина Юрьевна, — его голос стал жёстче стали. — Виктор Палыч приказал проверять любое движение у забора. Любое. Я кивнула, чувствуя, как ледяной холодок пробежал по спине. Даже здесь, за этими проклятыми стенами, мы не были в безопасности. Мы просто притворялись. Играли в безопасность. Мы вернулись наверх. Макс снова принялся за коробки. Я села в кресло у окна, положив руки на живот, измотанная. И вдруг — толчок. Отчётливый, сильный. Я ахнула. — Что?! — Макс обернулся, напрягшись всем телом, рука снова потянулась к оружию. — Вам плохо? — Нет, нет, — я рассмеялась, и это был первый настоящий смех за много дней — живой, искренний. — Он пнул меня. Первый раз так сильно. Макс чуть расслабился, и на его лице мелькнула тень улыбки — едва заметная, но настоящая. — Значит, боец растёт. — Похоже на то, — я погладила живот, и на глаза навернулись слёзы. — Эй, малыш, потише там. Ещё один толчок, будто в дерзкий ответ. — Упрямый, — пробормотала я сквозь слёзы и смех. — Весь в отца. Макс вернулся к коробкам, но я заметила, что он поглядывал на меня намного чаще, чем раньше. Словно убеждаясь, что всё действительно в порядке, что я не исчезну. Зазвонил телефон. Макс достал трубку из кармана, нахмурился, глядя на экран, и я увидела, как его лицо застыло. — Виктор Палыч, — сказал он мне и ответил: — Слушаю. Я не слышала, что говорил Витя, но по лицу Макса было предельно понятно: что-то серьёзное. — Понял. Будет сделано, — Макс убрал трубку. — Виктор Палыч спрашивает, как вы. Велел мне никуда вас не отпускать без него или без его разрешения. — То есть я теперь официально пленница? — Вы под защитой, — механически поправил он. — Это одно и то же, Макс. Он не ответил. Просто продолжил складывать крошечные одежды, и в его молчании было согласие. — Макс, тебе не скучно? — спросила я, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то человеческом разговоре. Он поднял на меня глаза. — Нет, Алина Юрьевна. Работа такая. — У тебя семья есть? Дети? — Нет. — Почему? Он пожал плечами — безразлично, но в этом жесте была боль. — Не сложилось. Работа такая. — А хотелось бы? Он замер, держа в руках крошечную распашонку, и я увидела, как что-то дрогнуло в его лице. — Когда-то хотелось, — наконец сказал он очень тихо, почти шёпотом. — Очень давно. — И что случилось? — Жизнь случилась, Алина Юрьевна. — Он аккуратно сложил распашонку, но пальцы дрожали. — Афган. Потом Чечня. Потом эта работа. Для семьи нужна другая жизнь. — Какая? — Нормальная. — Он усмехнулся горько, безнадёжно. — Та, где ты знаешь, что доживёшь до завтра. Я смотрела на него, и мне стало невыносимо жаль этого человека. Нестерпимо жаль. Он был как сломанный механизм, настроенный только на одно — защищать. Всё остальное осталось за бортом. Всё живое. — А друзья у вас есть, Макс? — Были. Некоторые погибли. Некоторые разъехались. — А сейчас? — Сейчас есть коллеги. — Это не одно и то же. — Знаю, — он кивнул, и в этом слове была вся его боль. — Но безопаснее. Он снова вернулся к коробкам, пряча лицо. — Макс, а вы в отпуск ездите? Он усмехнулся — сухо, безрадостно. — Куда мне ездить, Алина Юрьевна? На рыбалку, что ли? — Ну, не знаю. Где-нибудь отдохнуть. На море. — Последний раз на море был в восемьдесят седьмом. Военный санаторий в Крыму. — И как? — Скучно было, — он пожал плечами, но в голосе прозвучала тоска. — Привык к делу. Мы замолчали. Я смотрела, как он методично расставляет игрушки на полках, проверяет устойчивость кроватки, раскладывает пелёнки — бесконечно одинокий. И в этот момент мне показалось, что он — единственный нормальный человек в этом чёртовом дурдоме. Он не пил, не орал, не строил наполеоновских планов. Он просто был рядом. Надёжный, как скала. Единственный. Я начала привыкать к нему. Я начала ему доверять. И не знала тогда, что это будет моей самой страшной ошибкой. Через неделю мы поехали в город — и каждый километр этой дороги отзывался во мне тревожным предчувствием. Мне нужно было в клинику на осмотр, а потом я хотела заехать в «Детский мир» — купить то, что не смог выбрать Витя (мелочи вроде сосок и бутылочек). Обычные дела. Нормальные. Но ничего здесь уже не было нормальным. Макс вел машину с пугающей сосредоточенностью — каждая его мышца была напряжена, взгляд не отрывался от дороги ни на секунду. Еще двое охранников ехали в джипе сзади. Кортеж, как у президента. Абсурд. Кошмар. — Макс, а вы когда-нибудь детей возили? — спросила я, глядя на его напряженную спину, пытаясь хоть как-то разрядить атмосферу. — Возил, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от дороги. — И как? — Нормально. Главное — аккуратно на поворотах. Я усмехнулась — горько, безнадежно. С Максом всегда было так — минимум слов, максимум дела. И это пугало. Потому что за этими короткими фразами скрывалось слишком много опыта. Слишком много того, о чем я не хотела даже думать. По дороге в клинику я заметила серый «Жигуль», который держался в двух машинах позади нас. Сердце сжалось. Когда мы свернули на светофоре, он тоже свернул. Не совпадение. — Макс, — я наклонилась вперед, и голос дрогнул, — за нами кто-то едет? Он посмотрел в зеркало заднего вида, задержал взгляд — слишком долго. — Серые «Жигули»? — Да. — Свои, — спокойно сказал он, но я чувствовала напряжение в каждом его слове. — Виктор Палыч распорядился усилить сопровождение. Я откинулась на сиденье, но паника не отпускала. Свои. Или те, кого он считает своими? Как я могу знать? Как я могу доверять? Кому угодно? В клинике всё прошло быстро — слишком быстро, механически. Врач осмотрела меня, сказала, что всё хорошо, ребенок развивается нормально, давление в порядке. Только нервничать меньше. Нервничать меньше. В этом дурдоме. — Легко сказать, — пробормотала я, одеваясь, и руки дрожали. Макс ждал в коридоре, рядом с кабинетом. Как всегда — спиной к стене, лицом к выходу. Всегда начеку. Никогда не расслабляется. Как он живет так? В «Детском мире» было шумно и людно — невыносимо людно. Макс шел впереди, раздвигая толпу плечом, и каждое его движение было предупреждением. — Осторожнее, — рычал он на зазевавшихся покупателей, и в голосе была угроза. Я шла за ним, чувствуя на себе любопытные взгляды — десятки взглядов, сотни. Беременная женщина с огромным телохранителем — зрелище, конечно, то еще. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Мне хотелось исчезнуть. В отделе для новорожденных я остановилась перед витриной с колясками. Красивые, импортные, с мягкими чехлами и хромированными ручками. Совсем не такие, как советские громоздкие коляски на рессорах. И я вдруг поняла, что ненавижу их. Все. Потому что они — часть этой лживой жизни. — Хотите посмотреть? — подошла продавщица, молодая, с ярким макияжем. — Нет, спасибо, — я отошла, и в горле пересохло. — У меня уже есть. Продавщица проводила меня взглядом — внимательным, слишком внимательным, изучающим. Я поймала себя на мысли, что запомнила её лицо. На всякий случай. На всякий чертов случай. Я зашла в отдел для новорожденных. Выбрала пару упаковок памперсов, набор бутылочек, красивые пинетки — голубые, вязаные. Руки тряслись. Зачем я здесь? Зачем мне всё это? — А соски возьмете? — спросила другая продавщица, пожилая, в выцветшем халате. — Вот эти хорошие, латексные. — Возьму, — кивнула я, и голос показался чужим. Она начала упаковывать покупки, аккуратно складывая всё в большой пакет, и эта обыденность казалась издевательством. — Первый у вас? — спросила она, улыбаясь — искренне, тепло. — Да. — Мальчик? — Да. — Вот и хорошо, — она завязала пакет. — Счастья вам. Счастья. Я взяла пакет, и в этот момент из громкоговорителя раздалось: — Внимание! Покупатели! В торговом зале потерялась девочка, четырех лет, в розовой куртке. Просим откликнуться родителей или тех, кто видел ребенка. Макс мгновенно напрягся — весь, как пружина. — Алина Юрьевна, идем к выходу. Быстро. — Что? Почему? — паника захлестнула. — Стандартная отвлекающая схема, — он взял меня под локоть, и пальцы впились, направляя к выходу. — Создать суматоху, пока все ищут ребенка. — Макс, может, это просто потерявшаяся девочка? — я умоляла, чтобы это было правдой. — Может. А может, и нет. Не будем проверять. Мы двигались к выходу, и сердце билось так громко, что я слышала только его. Когда вдруг прямо передо мной возникла женщина — из ниоткуда. Знакомое лицо — Лена, моя бывшая коллега из офиса. Нет. Боже, нет. — Алина?! — голос Лены ударил как обухом по голове. — Это ты? Мир остановился. Я замерла, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Макс тоже застыл — каменная статуя, но рука его молниеносно легла на пояс, где под курткой был пистолет. Готов убить. Готов защищать. — Привет, Лена, — слова выдавились из меня, как кровь из раны. — Боже мой, ты... ты беременна! — её глаза расширились до предела, вылезли из орбит. — И где ты пропала?! Мы все думали, ты уехала! Все! А ты... — её взгляд метнулся на Макса, на его хищную позу, на руку у пояса, и я увидела, как страх мелькнул в её глазах. — Всё... всё в порядке? — Да, всё отлично, — я попыталась выдавить улыбку, но получилась гримаса. — Просто... вышла замуж. Переехала. — За кого? — За... бизнесмена. Лена смотрела на меня, и я видела — физически видела — как в её голове складывается проклятая картинка: беременная бывшая коллега, огромный телохранитель с пистолетом, дорогая одежда, смертельная нервозность. Преступный мир. Опасность. Кровь. — Понятно, — она кивнула, и голос её изменился — стал чужим, осторожным, испуганным. Не осуждение — страх. Животный страх. — Ну... поздравляю. Счастья тебе. — Спасибо, — я попятилась, как от хищника. — Мне пора. — Да-да, конечно. Пока, — она бежала прочь, спасалась. Мы вышли из магазина. Макс буквально волок меня к машине, пальцы впились в локоть так, что больно. — Кто это был? — рычал он, швыряя меня на заднее сиденье. — Бывшая коллега. Из прошлой жизни, — голос сорвался. Он кивнул, но я знала — он запомнил её лицо. Навсегда. На всякий проклятый случай. По дороге домой я снова увидела серые «Жигули». Они держались на том же расстоянии. Свои, сказал Макс. Но паника разрывала меня изнутри. А если нет? А если это они? — Я в дамскую комнату, — прохрипела я, когда мы остановились на заправке. Мочевой пузырь взрывался — беременность не щадила. — Я проверю, — Макс вырвался из машины, ворвался в женский туалет (единственная посетительница, красившая губы у зеркала, взвизгнула как зарезанная и вылетела оттуда), пинками открыл кабинки, кивнул мне. — Чисто. Я у двери. Я умылась ледяной водой, дрожащими руками привела себя в порядок. Посмотрела на себя в зеркало. Труп. Бледное, мертвое лицо, провалы под глазами. Кто я? — кричала мысль. Кем я стала? Монстром? Вышла. Макс стоял там же, спиной к двери, хищник, готовый к прыжку. В этот момент к нему метнулся один из охранников из джипа — молодой парень с короткой стрижкой. — Макс, там машина какая-то странная крутится, — голос его был напряженным, и я услышала — сквозь рев крови в ушах. — Какая? — Черная «девятка». Третий раз мимо проезжает. Макс посмотрел в сторону дороги, прищурился — снайпер, охотник. — Номера? — Не успел разглядеть. — Засеките, если еще раз появится. Алина Юрьевна, в машину. БЫСТРО. Мы рванули к машине. Охрана швырнула пакеты в багажник. Я упала на сиденье, и мы понеслись домой — Макс летел, нарушал, постоянно впивался взглядом в зеркала, ища врага. — Макс, что там было? — голос мой дрожал, срывался. — Ничего. Перестраховка, — бросил он, но я чувствовала — видела насквозь — как его челюсти стиснуты, как плечи окаменели от напряжения. Дома я начала разбирать покупки. Памперсы. Бутылочки. Соски. Руки двигались механически, автоматически. Взяла пакет с пинетками — голубыми, крошечными, невинными. И замерла. Внутри, поверх нежной голубой шерсти, лежало что-то черное. Чужеродное. Мертвое. Сердце ухнуло вниз. Я медленно, двумя пальцами — будто прикасалась к ядовитой змее — достала это. Черная траурная лента. Узкая, атласная, зловещая — какую вяжут на гробы, на венки, на могилы. И маленькая записка, сложенная вчетверо. Аккуратно. Методично. Пальцы тряслись так, что я едва смогла развернуть её. Пол уходил из-под ног. Стены качались. Знакомый, размашистый почерк — издевательски ровный, спокойный. «С новосельем, Алина Юрьевна. Хороший дом. Крепкий. Но от судьбы забором не отгородишься. Максиму привет. К.» Меня затопило — ледяная волна ужаса, паралич, удушье. Легкие отказали. Я не могла вдохнуть. Как? КАК это попало в пакет?! Макс был рядом. ВСЁ ВРЕМЯ. Он стоял у двери туалета. Пакеты не выпускал из рук или держал в машине под замком. Кто?! Кто положил это?! Продавщица? Та молодая, что слишком внимательно смотрела на меня — слишком долго, слишком пристально? Или пожилая, что упаковывала покупки дрожащими руками? Или это было в машине? Кто-то из охраны?! Или… сам Макс? Я медленно — будто в кошмарном сне — подняла голову. Посмотрела на дверь. Макс стоял в коридоре, неподвижный, как каменный истукан. Разговаривал по рации, голос ровный, профессиональный. Не может быть. Макс — свой. Витя доверяет ему безоговорочно — как себе. Больше, чем себе. Макс спасал его. Прикрывал собой. Но тогда кто?! Значит, Каверин совсем рядом. Он невидимка. Он призрак, проникающий сквозь стены. Он ВЕЗДЕ. Он внутри нашей крепости. Он дышит мне в затылок. Руки двигались сами. Я скомкала ленту и записку — отвратительные, ядовитые — побежала в туалет, спотыкаясь, задыхаясь. Спустила их в унитаз. Смотрела, как они кружатся в водовороте, исчезают — но не исчезают. Остаются. Въедаются в сетчатку. Я не сказала Вите. Если я скажу — он взорвется. Он убьет всю охрану. Он убьет Макса — своими руками, медленно. Он СОЙДЕТ С УМА. Он превратится в зверя. А нам сейчас нельзя сходить с ума. Нельзя. Потому что если мы сойдем — мы все умрем. Вечером приехали Саша и Оля. «Обмывать» дом. Стол накрыли на террасе — шашлыки, вино, фрукты, всё как положено. Саша был вальяжен, сыт и доволен, как кот после сливок. Рассказывал про новые контракты, про встречу с каким-то министром, и голос его звучал победно, самодовольно. Оля сидела рядом, улыбалась правильной улыбкой, но глаза у неё были мертвые. Совсем мертвые. Париж не помог. Новая шуба не помогла. Ничего не помогло. Она просто научилась лучше носить маску, вживаться в неё, срастаться с ней. Саша достал из машины огромную коробку, перевязанную золотой лентой — торжественно, с размахом. — Вот! Для будущего наследника! — Он поставил её на стол с грохотом, который прозвучал как выстрел в моей голове. — Коляска. Немецкая. Заказывал через знакомого, три месяца шла. Витя благодарно хлопнул его по плечу, не подозревая. — Спасибо, брат. Серьёзная вещь. Я смотрела на коробку и чувствовала, как леденеет внутри, как стынет кровь, как сердце сжимается в холодный комок. Три месяца назад мы ещё не знали о беременности. ОТКУДА Саша знал? Откуда?! Совпадение? Или он всегда знает больше, чем показывает? Или он знает всё, а мы просто марионетки в его игре? — Алин, ты чего такая серьёзная? — Оля коснулась моей руки, и я вздрогнула. — Не нравится подарок? — Нет-нет, просто... устала немного. Переезд, всё такое. — Голос мой звучал чужим, фальшивым. Оля кивнула, но её взгляд стал острым, пронзительным. Она наклонилась ближе и тихо, почти шепотом, спросила: — Можно минутку? Наедине? Мы отошли к краю террасы. Внизу, в холодном свете фонарей, патрулировала охрана — тени с автоматами. Оля закурила, затянулась так глубоко, будто хотела вдохнуть забвение. — Береги себя, — сказала она негромко, и в голосе её была боль, настоящая боль. — Этот мир... он ломает всех. Всех. Даже самых сильных. Особенно самых сильных. — Оль... — Не надо. Я просто... — Она смахнула что-то с ресницы, и я поняла, что это слеза. — Я просто хочу, чтобы хоть у кого-то всё сложилось. Хоть у кого-то в этом проклятом мире. Хорошо? Я обняла её, и она прижалась ко мне, цепляясь, как тонущий за спасательный круг. Она была худая, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, готовая разбиться от одного неловкого движения. Мы вернулись к столу. Саша уже наливал водку, щедро, до краёв. — Ну, за наследника! — Саша поднял бокал, и свет отразился в нём кроваво-золотым блеском. — Пчела, ты молодец. Дом построил, дерево посадил, сын на подходе. Полный комплект! Витя сиял. Он вскакивал поминутно, суетился, бегал проверять мониторы охраны, возвращался, подкладывал мне лучшие куски мяса, заботливо, нежно, не зная, что черная лента уже затягивается вокруг нашей шеи. — Ешь, ешь, тебе за двоих надо. Саша откинулся на спинку кресла, закурил сигару. Дым поплыл над столом, тяжелый, удушающий. — Кстати, Пчела, у меня есть одно предложение. Помнишь того турка, с которым мы в прошлом году работали? Витя напрягся. Я почувствовала это всем телом — как он сжался, насторожился. — Ага. И что? — Он хочет расширяться. Предлагает долю. Хорошую долю. Можем войти вместе, пятьдесят на пятьдесят. — Саш, я сейчас в другом. Мне стабильность нужна, а не авантюры. Саша усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то хищное, опасное, что-то, от чего захотелось отшатнуться. — Стабильность? В наше время? Пчела, ты романтик. — Он произнес это слово так, будто это был диагноз. — Может быть. Но я хочу, чтобы мой сын рос в нормальном мире. Насколько это вообще возможно. — Ну-ну. — Саша затушил сигару, медленно, с нажимом. — Подумай. Предложение открыто. — И в этих словах была угроза. Завуалированная, но угроза. Напряжение сгустилось, повисло в воздухе, как грозовая туча. Оля быстро, почти отчаянно, сменила тему: — А вы имя уже выбрали? — Да, — ответил Витя, и лицо его смягчилось, просветлело. — Если мальчик — Максим. Если девочка — Алиса. — Красиво, — улыбнулась Оля, и улыбка эта была настоящей, единственной настоящей за весь вечер. Внезапно во дворе взорвались лаем собаки. Резко, яростно, истерично. Макс сорвался с места, схватился за рацию. — Западный сектор, что там?! Все замерли. Окаменели. Витя побледнел до синевы, рука метнулась к поясу — там, под рубашкой, я знала, был пистолет. Из рации взвизгнуло: — Ложная тревога. Кот пролез через забор. Макс выдохнул, и этот выдох прозвучал как стон облегчения. — Понял. Контролируйте периметр. Саша рассмеялся, но смех вышел натянутым, деревянным, фальшивым. — Ну вы даёте. Из-за кота весь дом на уши. — Лучше перебдеть, — коротко, жестко бросил Витя. Но атмосфера уже была разрушена, отравлена. Оля посмотрела на часы, и в её движении было что-то поспешное, бегущее. — Нам пора. Завтра рано вставать. Они собрались стремительно, торопливо. Саша похлопал Витю по плечу — покровительственно, властно. Поцеловал меня в щёку, и губы его были холодными. Оля обняла крепко, отчаянно, прошептала на ухо, и дыхание её обожгло: — Держись. Мы проводили их до ворот. Машина уехала, оставив за собой облако пыли, которое медленно оседало в темноте, как пепел. Я вернулась на террасу, стала собирать посуду. Руки тряслись. Витя помогал молча, мрачно. — Ты чего такой? — спросила я, и голос дрогнул. — Да так. Саша иногда... перегибает. Он думает, что все должны играть по его правилам. Только по его. — А ты не хочешь? — Я хочу, чтобы ты и ребёнок были в безопасности. Всё остальное — вторично. Понимаешь? Всё. Он обнял меня со спины, положил ладонь на живот, и в этом прикосновении была вся его любовь, весь его страх. — Ешь, ешь, тебе за двоих надо, — повторил он тихо, нежно. И тут меня скрутило. Резкая, жгучая, адская боль внизу живота. Живот окаменел, стал железным. Я охнула, схватилась за край стола, ногти впились в дерево. — Алина?! — Витя развернул меня к себе, и лицо его исказилось от ужаса. — Что?! Что случилось?! — Живот... тянет... больно... — Я едва могла говорить. Витя побелел. Смертельно побелел. — Врача! Макс, машину! СКОРУЮ! — Не надо скорую, — прохрипела я, задыхаясь. — Это тонус. Нервы. Просто дайте полежать. Но-шпу... Макс принёс аптечку. Руки его были твёрдыми, уверенными, когда он доставал таблетки — профессиональными. Он протянул их мне со стаканом воды, и наши взгляды встретились. В его глазах было что-то... сочувствие? вина? жалость? Я не могла понять, и это пугало ещё больше. — Спасибо, — выдавила я сквозь боль. Витя подхватил меня на руки — бережно, как самое хрупкое в мире. — Несу тебя в спальню. Макс, вызови врача на дом. НЕМЕДЛЕННО. — Уже звоню. Витя отнёс меня наверх. Я легла, свернувшись калачиком вокруг живота, защищая, оберегая. — Тише, маленький, тише, — шептала я, и слезы текли по щекам. — Не бойся. Это просто страх. Мой страх. Не твой. Только мой. Витя сидел рядом на коленях, держал мою руку, сжимал так, что было больно. Его трясло, всего трясло. — Если с вами что-то случится... я этот мир в труху сотру. В ТРУХУ. — И я знала, что это не угроза. Это обещание. — Витя, не надо. Всё будет хорошо. — Я гладила его руку, успокаивала, хотя сама была на грани. — Откуда ты знаешь?! — Он почти кричал, и голос срывался. — ОТКУДА?! Я не могу... я не могу вас потерять. Понимаешь?! Я не выживу. Я умру. Я ПРОСТО УМРУ. Я притянула его к себе. Он уткнулся лицом мне в плечо, и я почувствовала, как его плечи вздрагивают, как он давится рыданиями, которые не может выпустить. — Мы никуда не денемся, — прошептала я в его волосы. — Обещаю. Обещаю. Врач приехал через двадцать минут — вечность. Пожилой мужчина с добрыми глазами, усталыми, много видевшими. Осмотрел, послушал сердцебиение ребёнка. — Всё в порядке. Гипертонус. Нужно больше отдыхать, меньше нервничать. Я выпишу магнезию и успокоительное. — Он посмотрел на меня внимательно. — Берегите себя. Витя проводил его, сунул в карман пачку долларов — щедро, благодарно. — Спасибо. И... никому ни слова. — Конечно. — Врач кивнул понимающе. Когда врач уехал, Витя вернулся ко мне. Сел на край кровати, и в нём не осталось ничего от прежней уверенности. — Прости. — За что? — За всё. За этот проклятый мир. За то, что я втянул тебя в это. За то, что не могу защитить. За то, что боюсь. — Голос его сломался. Я смотрела на него и видела не мужа, а натянутую струну, готовую лопнуть в любую секунду. Наш мир был хрустальным, прозрачным, хрупким. Огромный дом, охрана, деньги — всё это висело на волоске. На одной черной ленточке, подброшенной в пакет. На одном неверном шаге. На одном выстреле в ночи. Ночью сон не приходил. Боль отступила, но страх впился когтями в душу и не отпускал. Он дышал в углах комнаты, шептал из теней, скрёбся под кроватью. Витя спал рядом — беспокойно, судорожно, дёргаясь во сне, словно отбиваясь от невидимых врагов. Под подушкой у него лежал пистолет. Холодный. Тяжёлый. Готовый. Я тихо встала, накинула халат. Ноги несли меня к окну — сами, против воли. Двор был залит мёртвым светом фонарей. Камеры медленно поворачивали свои стеклянные головы — слепые всевидящие глаза. Овчарки спали в вольерах, но даже их сон казался настороженным, неспокойным. У ворот, в тени кирпичного столба, застыл человек. Макс. Он курил. Огонёк сигареты то вспыхивал ярко, то затухал до тлеющей точки. Он смотрел на мои окна. Прямо на меня. Я знала, что он меня не видит за плотными шторами, но холодок пронзил спину, впился ледяными иглами в позвоночник. Он смотрел. Он всегда смотрел. В темноте вспыхнул зеленоватый свет — тревожный, неестественный. Экран мобильного телефона (тогда это была редкость, огромная трубка, но у охраны были). Макс набивал сообщение. Быстро. Привычно. Уверенно. Кому он пишет в три часа ночи? Девушке? Другу? Или тому, кто подписывается буквой «К»? Тому, кто послал чёрную ленточку? Тому, кто знает, где мы живём, как мы дышим, когда мы спим? Макс закрыл телефон. Щелчок — и тьма. Снова посмотрел на окна — долго, пристально, изучающе. Я положила руку на живот. Ребёнок спал. Безмятежно. Доверчиво. Не зная. «Мы в крепости, сынок. У нас высокие стены и злые собаки. Но ключи от ворот — у того, кто стоит внизу. И я не знаю, чей он пёс. Наш? Или того, кто хочет нас убить?» Я задёрнула штору — резко, с силой, словно это могло отрезать его взгляд. Капкан захлопнулся. Мы внутри. Заперты. В ловушке. И сторож у ворот — может быть наш палач.