Глава 17. Кровные узы

Сентябрь 1996 года Осень обрушилась на Москву — тяжело, беспощадно, словно саван. Небо затянуло грязно-серой пеленой, цвета застиранного бинта, пропитанного болью. Дождь не просто шёл — он лил, бил, заливал, превращая дороги в чёрные реки грязи, в которых тонула надежда. Витя собирался в Берлин. Нефтяная сделка. Большие деньги. Новые горизонты. Слова, которые звучали как приговор. Он стоял в прихожей нашего дома-крепости — нашей тюрьмы — застёгивая пальто, и я знала, знала, что это может быть в последний раз. Я сидела на банкетке, потому что стоять больше не могла. Девятый месяц. Я была огромной, беспомощной, похожей на дирижабль, готовый разорваться от напряжения. Спина горела — не просто болела, а горела живым огнём. Ноги распухли так, что я с трудом втискивалась в растоптанные кроссовки, и каждый шаг отдавался болью. — Я быстро, — Витя опустился передо мной на корточки, его губы коснулись моего огромного живота — нежно, отчаянно. — Туда и обратно. Подпишем бумаги, выпьем шнапса и домой. Привезу сыну настоящую немецкую железную дорогу. — Не улетай, — вырвалось из меня, словно крик. Голос дрожал, ломался, умолял. — Юрьевна, ты чего? — он попытался улыбнуться, но улыбка была мёртвой, а глаза — полны тревоги, страха, который он пытался спрятать. — Это ж бизнес. Надо. — У меня плохое предчувствие, Витя. Очень плохое. Ужасное. Останься. Пожалуйста. Пусть кто-нибудь другой летит. Кто угодно. Витя выпрямился, провёл рукой по лицу — устало, обречённо. Я видела, как он отчаянно ищет слова, чтобы успокоить меня. Или себя. — Слушай, — он снова присел, взял мои руки в свои — крепко, до боли, — помнишь, когда ты в прошлый раз просила меня остаться? Перед той историей с пакетом? Я кивнула. Как можно было забыть. Как можно было забыть тот ужас. — Тогда тоже всё обошлось. Это просто нервы, Юрьевна. Беременность, гормоны. Всё будет хорошо. Но его собственные слова звучали фальшиво, пусто, неубедительно даже для него самого. Я слышала ложь в каждом слоге. — Не могу. Там моя подпись нужна. В этот момент раздался телефонный звонок. Резкий. Пронзительный. Словно сирена. Витя вздрогнул, нахмурился, схватил трубку. — Да? — пауза, которая тянулась вечность. — Кто это? Алло?! Голос на том конце был странным, искажённым, нечеловеческим — словно говорили через ткань, через маску, через смерть. — Не лети в Берлин. Не сегодня. Щелчок. Гудки. Пустота. Витя медленно — слишком медленно — положил трубку. Лицо его потемнело, окаменело. — Кто это был? — я прошептала, чувствуя, как сердце бешено, отчаянно колотится в груди, готовое вырваться наружу. — Не знаю. Какой-то шутник. — Витя... — Это провокация, Алина. Конкуренты хотят сорвать сделку. Не дам им этого удовольствия. Он снова проверил документы, похлопал по карманам. Я видела, как его руки дрожат — предательски, заметно. — Может, это знак? — я прошептала, умоляя его услышать. — Может, правда не надо? Пожалуйста. Витя подошёл ко мне, обнял за плечи — крепко, отчаянно. — Юрьевна, если я буду реагировать на каждый анонимный звонок, мы никогда не выберемся из этого болота. Я должен ехать. Ради нас. Ради него. — Он снова коснулся моего живота, и в этом прикосновении была вся его боль. В животе ребёнок вдруг забился — сильно, отчаянно, яростно, будто пытался выбраться наружу, предупредить, закричать. Я охнула от боли. — Что?! Что такое?! — Он... он так сильно толкается. Обычно он спокойный, а сейчас... сейчас он в панике. Витя положил свою руку на мой живот. Сын пнул его прямо в ладонь — раз, другой, третий. Удар. Удар. Удар. — Богатырь растёт, — Витя попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной. — Характер показывает. Но я видела ужас в его глазах. Он чувствовал то же самое, что и я. Что-то было не так. Что-то ужасное приближалось. Внезапно в доме погас свет. Всё разом — лампы, телевизор, даже мигающий индикатор сигнализации. Темнота обрушилась на нас. — Чёрт! — Витя вскочил. — Макс! Макс появился мгновенно, словно материализовался из темноты, из ночи, из страха. В руке у него был фонарик. — Виктор Палыч, обесточило весь дом. Проверяю. Он вышел. Витя достал свой телефон, включил подсветку экрана. В бледном, мертвенном голубоватом свете его лицо казалось чужим, призрачным. — Витя, это неспроста. Сначала звонок, теперь свет. Не уезжай. Пожалуйста. Умоляю. Он не ответил. Мы стояли в темноте, холодной, давящей, слушая, как за окном воет ветер и барабанит дождь, словно по крышке гроба. Я представила, как где-то в темноте кто-то режет провода, подбирается к дому, готовится убить... Макс вернулся через десять минут — десять мучительных минут. Мокрый, с грязью на ботинках, с мрачным лицом. — Кабель перерезан. Чисто, профессионально. Это не короткое замыкание. Воцарилась тишина — страшная, гнетущая. Я смотрела на Витю умоляюще, отчаянно. — Диверсия, — сказал Витя тихо, мертво. — Хотят нас запугать. — Или задержать, — добавил Макс. — Или предупредить, — прошептала я, и голос мой дрожал от ужаса. Витя посмотрел на часы — нервно, судорожно. — Вызывай электриков. Аварийную бригаду. Пусть чинят немедленно. Я не могу опоздать на рейс. — Витя! — Алина, хватит! — он повысил голос впервые за всё утро, и это было словно удар. — Я должен ехать! Ты понимаешь?! ДОЛЖЕН! Я замолчала. Захлебнулась слезами. Электрики приехали через сорок минут — сорок мучительных минут ожидания. Возились ещё час. Витя нервно ходил по дому, метался, смотрел на часы, звонил в аэропорт, переносил вылет на более поздний рейс. Когда свет наконец включился, он схватил чемодан — резко, отчаянно. — Всё. Еду. Я позвонила Оле. Мне нужно было услышать знакомый голос, почувствовать, что я не одна в своей тревоге, в своём ужасе. — Оль, это я. — Алин! Как ты? Скоро уже? — Да, скоро. Оля... у меня такое странное чувство. Страшное. Витя уезжает в Берлин, а я боюсь. Очень боюсь. На том конце помолчали — долго, тяжело. — Знаешь, — голос Оли был тихим, надломленным, — у меня тоже. Саша сегодня куда-то собирается. Не говорит куда. Я спрашиваю — он отмахивается. Говорит, дела. — Может, мы просто мнительные? — Может, — Оля попыталась рассмеяться, но смех вышел истеричным, фальшивым. — Беременные женщины всегда чувствительные. — Да... Мы обе молчали. В трубке потрескивало, словно время истекало. — Алин, давай встретимся завтра? Сходим куда-нибудь, отвлечёмся. — Давай. Я тебе позвоню. Я положила трубку, но легче не стало. Совсем не стало. Витя стоял у двери, проверяя документы в последний раз. Обернулся к Максу, который снова стоял у двери, сливаясь с тенью, растворяясь. — Макс. — Да, Виктор Палыч. — Головой за неё отвечаешь. Чтоб ни один волос не упал. Глаз не спускай. Если начнется — вези в ЦКБ, там всё договорено. — Понял. Не волнуйтесь. Но когда Витя отвернулся, я заметила, как Макс сжал и разжал кулаки. Раз. Другой. Этот жест — я видела его у него только в моменты настоящей опасности — когда в дом подбрасывали чёрную ленточку, когда на улице следила странная машина, когда смерть была рядом... — Макс, — я не выдержала, голос дрожал, — всё в порядке? Он посмотрел на меня. Секунду. Две. Вечность. — Всё нормально, Алина Юрьевна. Но глаза его кричали другое. Они кричали: «Беги. Прячься. Спасайся». Витя подошёл ко мне, обнял — крепко, отчаянно, так, будто это был последний раз. Я уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая запах его одеколона, пытаясь запомнить, впитать, сохранить это ощущение. — Позвони мне, как приедешь. Сразу. — Позвоню. Обещаю. — И из Берлина тоже. — И из Берлина. Витя поцеловал меня — крепко, отчаянно, словно хотел передать свою силу, защитить, спасти. Я чувствовала, как его руки дрожат, как всё его тело напряжено. — Люблю тебя, Юрьевна. — И я тебя. Так сильно. Он коснулся моего живота в последний раз — нежно, трепетно. — Береги его. И себя. — Обещаю. И ушел. Дверь захлопнулась — с грохотом, окончательно. Я стояла в прихожей, слушая, как удаляется звук машины, как он растворяется, исчезает. Потом подошла к окну. Смотрела, как чёрный «Мерседес» исчезает за воротами, растворяется в сером дожде, уходит в небытие. Я осталась одна в огромном пустом доме. Совсем одна. Только я, нерожденный сын и Макс. Я пошла на кухню, поставила чайник. Руки тряслись — бесконтрольно, отчаянно. Макс стоял у окна, смотрел в сад. Я видела его отражение в стекле — напряжённое, настороженное, готовое к худшему. — Макс, вы правда думаете, что это просто запугивание? Он не ответил сразу. Молчание тянулось. — Не знаю, Алина Юрьевна. Честно — не знаю. Эта честность испугала меня больше любой лжи. Гораздо больше. Через два часа зазвонил телефон. Я схватила трубку, отчаянно надеясь услышать голос Вити из аэропорта. — Алина! — голос Оли срывался, захлёбывался визгом. — Алина, немедленно включи телевизор! Прямо сейчас! Трубка выскальзывала из мокрых от пота пальцев. Я судорожно сжала её, до боли, до побелевших костяшек. — Что случилось?! Оля, что?! — Машина... Мерседес... Они взорвались! Алина, они взорвались! Мир остановился. Замер. Перестал существовать. В ушах зазвенело — пронзительно, нестерпимо. Я попыталась сделать вдох — не смогла. Лёгкие сдавило, сжало железным обручем, выдавило весь воздух. — Оля... какая машина? Какой Мерседес? — Саши! Витя же должен был с ними ехать! Алина, включи новости! Немедленно! Я выронила трубку. Она грохнулась на пол, из неё доносился истеричный, надрывный голос Оли, но я уже не слышала слов. Только оглушающий шум крови в ушах, только удары собственного сердца, готового выскочить из груди. Пульт лежал на диване. Руки тряслись — неконтролируемо, яростно — так, что я три раза промахнулась мимо кнопки включения. Витя целовал меня этим утром. Прижимал к груди. Шептал "люблю". А теперь он может быть мёртв. Наконец телевизор ожил. Сначала — серая рябь, издевательски медленная. Потом — картинка, которая разорвала реальность пополам. Я включила новости. Экран рябил, но картинка была безжалостно чёткой. Горящий остов «Мерседеса» посреди трассы. Пожарные заливают пену. Чёрный дым поднимается к серому небу, растворяясь в дожде, словно душа уходит в небытие. И тут я увидела это. На асфальте, в нескольких метрах от обгоревшего остова, лежал брелок. Серебряный, с гравировкой. Камера показала его крупным планом — всего на секунду, но я успела разглядеть инициалы: В.П. Виктор Павлович. Я подарила ему этот брелок на день рождения. Он всегда носил его с собой. Всегда. Каждый день. Каждую секунду. — Нет... — прорвалось из меня, сдавленно, задушенно, чувствуя, как горло сжимается в тиски. — Нет, нет, НЕТ... Диктор говорил механически, бесстрастно: «...покушение на известного бизнесмена Александра Белова. Взрывное устройство сработало во время движения. По предварительным данным, есть жертвы...» Я судорожно схватила телефон с пола, набрала номер Вити. Пальцы соскальзывали с кнопок, дрожали, не слушались. Гудки. Длинные. Бесконечные. Убийственно медленные. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». — Нет... нет, нет, НЕТ... Я набрала снова. И снова. И снова. Витя, возьми трубку. Господи, умоляю, возьми трубку. Я отдам всё, только пусть он будет жив. В этот момент зазвонил домашний телефон — пронзительно, требовательно. Я схватила трубку. — Витя?! — Алина Юрьевна, это Тамара Ивановна, — голос матери Вити дрожал, ломался. — Я только что видела новости... Скажи мне, что это не так... Скажи, что мой мальчик жив... Пожалуйста... Я не могла говорить. Горло сдавило так, что не выходило ни звука, ни вздоха, ничего. — Алина! — голос Тамары Ивановны поднялся до крика, до визга, до истерики. — Отвечай мне! Где мой сын?! ГДЕ МОЙ СЫН?! — Я... я не знаю, — выдавила я, задыхаясь. — Он сказал, что едет в аэропорт... Но я не знаю... Господи, я не знаю... Тамара Ивановна всхлипнула — надрывно, безутешно — и бросила трубку. Мир качнулся. Поплыл. Рухнул. Взорвались. Витя должен был ехать с ними. Или нет? Он же в аэропорт... Он сказал, что едет в аэропорт. Но мог передумать. Мог поехать с Сашей. Они всегда вместе. Братья. Всегда вместе. На экране показали крупным планом номера машины. Я не могла разобрать — дым, огонь, всё расплывалось, сливалось в кошмар. Но тип машины был узнаваем. Чёрный «Мерседес-600». Такой же, как у Саши. Точно такой же. Камера переместилась. Показали место взрыва с высоты — съёмка с вертолёта. Кольцевая дорога. Я узнала этот участок. Витя проезжал здесь каждый раз, когда ехал к Саше на дачу. Каждый раз. — Макс! — закричала я. Голос сорвался, превратился в хрип, в животный вой. Макс влетел в комнату мгновенно, пистолет в руке, весь напряжённый, готовый к бою. Глаза метнулись по комнате, оценивая угрозу, ища врага. — Что? — Включи звук! Там... там наши! Макс подошёл к телевизору, прибавил громкость. Его лицо окаменело. Я видела, как он сглотнул. Один раз. Второй. Побледнел — до мертвенной бледности, до серости. На экране показали обгоревшие останки салона. Я разглядела кожаные сиденья — или то, что от них осталось, почерневшие ошмётки. Камера скользнула по разбросанным вещам. Портфель Саши. Я узнала его по металлическим уголкам. Тот самый портфель. Макс застыл. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих пистолет — до боли, до судорог. — Алина Юрьевна, — голос тихий, но твёрдый, слишком твёрдый, — Виктор Палыч не был в этой машине. Он поехал в аэропорт. — Откуда ты знаешь?! — я подскочила к нему, схватила за руку, вцепилась. — Откуда ты можешь знать?! Позвони ему! Узнай! Макс посмотрел на меня. В его глазах я увидела что-то... Сомнение? Страх? Отчаяние? Но оно мелькнуло и исчезло, погасло. — Я знаю, потому что сам видел, как он уехал в сторону Шереметьево. Другая дорога. — А если он развернулся?! — я почти кричала, срывая голос. — А если поехал к Саше?! А ЕСЛИ ОН ТАМ?! Макс молчал. Потом достал пейджер, быстро набрал сообщение. Пальцы двигались уверенно, профессионально, механически. Нажал кнопку отправки. Мы стояли, глядя на маленький экранчик. Секунда. Две. Пять. Десять. Вечность. Ответа не было. По телевизору заговорил другой репортёр. Женщина в красном пиджаке, стоящая на фоне оцепления. Её голос звучал механически, бесстрастно — как приговор. «По словам очевидцев, взрыв произошёл около трёх часов дня. Мощность была такова, что машину разорвало на части. Водитель и пассажиры не имели шансов...» Не имели шансов. НЕ ИМЕЛИ ШАНСОВ. Мир провалился под ногами. Я почувствовала, как подкашиваются колени, как уходит пол из-под ног, как всё вокруг начинает медленно, мучительно кружиться. Макс подхватил меня под локоть — жёстко, уверенно, не давая упасть в эту чёрную воронку ужаса. — Сядьте, Алина Юрьевна. — Я не могу сидеть! — голос сорвался на крик, я вырвала руку, будто его прикосновение обжигало. — Мне нужно знать! Мне нужно... Пейджер пискнул. Этот звук разорвал тишину как выстрел. Мы оба замерли. Время остановилось. Весь мир сжался до этого маленького чёрного устройства в руке Макса. Он посмотрел на экран. Лицо осталось каменной маской, но я видела — видела каждую микросекунду, каждое мгновение — как дрогнула мышца на его скуле, как на долю секунды расширились зрачки. — Что там? — я шагнула к нему, едва держась на ногах. Горло сжало так, что слова выходили хрипом. — Макс, что там?! — Сообщение от Лёхи. Охранника Саши, — Макс поднял глаза, и в них я увидела то, чего боялась увидеть больше всего. Страх. Неуверенность. — Он пишет, что... что в машине было трое. Саша. Водитель. И ещё один. Сердце остановилось. Просто остановилось — замерло в груди холодным, тяжёлым комком. — Кто? — голос не слушался, превратился в шёпот, в жалкое, умоляющее дыхание. — Кто этот третий? — Он не знает. Говорит, опознать невозможно. Невозможно. НЕВОЗМОЖНО. Я схватилась за спинку дивана. Пальцы впились в обивку с такой силой, что ногти чуть не прорвали ткань. Комната закружилась, поплыла, размазалась в серое пятно. Пол ушёл из-под ног. Стены надвигались, давили, душили. — Может, он уже на борту, — Макс говорил ровно, слишком ровно, но я видела правду — видела, как бешено дёргается мышца на его скуле, как он сжимает челюсть до боли, до скрежета зубов. — Там нельзя пейджерами пользоваться. В самолёте их отключают. — А может, он мёртв, — слово вырвалось само, и от него стало ледяно. Так холодно, что зубы застучали. Макс резко отвернулся к окну. Плечи напряглись. Спина застыла прямой линией — слишком прямой, неестественной. Молчание давило, тянулось, разрывало на части. Когда он заговорил, голос был глухим, мёртвым: — Когда Виктор Палыч уезжал, он попросил меня присмотреть за вами. Сказал: «Если что-то случится, ты вытащи её. Любой ценой». Он знал, Алина Юрьевна. Он знал, что может быть опасность. Я уставилась на него. Мир сузился до его профиля, до этих слов, которые падали камнями в пропасть. — Что ты хочешь сказать? — прошептала я, но уже понимала. Боже, я уже понимала. — Я хочу сказать, что Виктор Палыч не дурак. Если бы планировал ехать с Сашей, он бы предупредил меня. Изменил бы план охраны. Он бы... В этот момент меня разорвало изнутри. Боль. Не в сердце — в животе. Нечеловеческая, дикая, первобытная боль — словно кто-то воткнул раскалённый нож и медленно, с наслаждением проворачивал его, разрывая внутренности. Я охнула — нет, я завыла, согнувшись пополам. Схватилась за спинку дивана. Костяшки пальцев побелели до прозрачности, до костей. — Алина Юрьевна! — Макс рывком развернулся, и на его лице — впервые за всё время — мелькнул неприкрытый ужас. По ногам потекло что-то горячее, липкое. Воды. От шока, от ужаса, от крика Оли, от взрыва, от неизвестности — организм не выдержал и решил, что пора. Что нужно спасаться. Что ребёнок должен родиться сейчас, немедленно, в этот кошмар, в этот ад. — Началось... — я прохрипела сквозь волну боли, едва держась на ногах, хватаясь за спинку дивана как утопающий за обломок корабля. — Макс... началось... — Господи, — вырвалось у Макса. На секунду — всего на одну проклятую секунду — он растерялся. Глаза расширились от шока, лицо побледнело до мертвенной серости. Он замер, словно не веря. Потом что-то щёлкнуло внутри него, и лицо снова превратилось в каменную маску. — Когда начались схватки? — он шагнул ко мне, голос стал профессиональным, чётким, но руки дрожали — едва заметно, но дрожали. — Только что... — я сжала его руку так сильно, что, точно оставила следы ногтей, глубокие, до крови. — Воды отошли... Макс... — Сколько времени между схватками? — Не знаю! — я задыхалась, слова выходили обрывками, между судорожными вдохами. — Макс, мне нужен Витя! Мне нужен муж! Ты понимаешь?! Мне нужен он, а не ты, не больница, не... Макс не дал мне договорить. Он не запаниковал — не позволил себе. Убрал пистолет в кобуру одним отточенным движением и подхватил меня на руки — легко, невесомо, несмотря на мой вес, на беременность, на весь этот кошмар. — В машину. Держитесь, Алина Юрьевна. Всё будет хорошо. — КАК может быть хорошо?! — я всхлипнула, голос сорвался на рыдание. — Витя... он может быть мёртв! Ты понимаешь?! МЁРТВ! — Виктор Палыч жив. Я знаю. Чувствую. — Откуда ты можешь чувствовать?! — я закричала ему в лицо, так близко, что видела каждую пору на его коже, каждую морщинку, каждый мускул. — ОТКУДА?! Он нёс меня к двери, не сбавляя шага, не останавливаясь. Шаги гулко отдавались в пустом доме. За окнами бушевал дождь. — Потому что если бы он был мёртв, мир бы ощущался иначе. Воздух был бы другим. Тишина была бы другой. Я работаю с ним пять лет. Я знаю. Он вынес меня из дома. Дождь обрушился на нас — хлестал по лицу холодными, безжалостными плетьми. Капли били как пощёчины, как удары, как наказание. Небо рухнуло на землю серой стеной воды. Макс посадил меня на заднее сиденье, накрыл своей курткой — тяжёлой, пропахшей порохом, табаком и мужским потом. — Дышите. Глубоко. Вот так. Считайте до четырёх на вдохе, до шести на выдохе. Дышите. — Я не могу... не могу... — слёзы смешались с дождём на лице. Я не знала, где кончается одно и начинается другое. — Можете. Вы сильная. Виктор Палыч мне говорил. Он верил в вас. Верил. Прошедшее время. Как будто его уже нет. Он сел за руль. Движения резкие, отрывистые. Достал радиостанцию, быстро, на одном дыхании проговорил: — Это Макс. Везу Пчелу-два в ЦКБ. Роды начались. Нужна встреча у входа. Немедленно. Из рации донёсся треск помех, потом мужской голос — далёкий, искажённый: — Принято. Сколько времени? — Пятнадцать минут, если повезёт. Если повезёт. Если. Машина сорвалась с места с рёвом мотора, швырнув меня на сиденье. Мы летели по Рублёвке под проливным дождём — неслись, словно преследуемые самой смертью. Макс вёл машину одной рукой, второй лихорадочно набирал сообщение на пейджере. Я лежала на заднем сиденье, кусая губы в кровь от боли — в кровь, до металлического привкуса во рту. Схватки шли одна за другой, без перерыва, без передышки, без милосердия. За окном мелькали серые панельные дома, размытые дождём магазины, остановки с промокшими людьми. Обычная жизнь. Люди шли, ехали, занимались своими делами — не подозревая, что в эту самую секунду чей-то мир рушится на части. А у меня рушился мир. Разлетался в осколки. Горел. Тонул. В зеркале заднего вида я видела его лицо — напряжённое до предела, сосредоточенное, каменное. Он сжал челюсти так, что желваки ходили ходуном, пульсировали, готовые лопнуть. Впереди замигали красные огни светофора. Макс даже не сбавил скорость — ни на секунду. Пролетел на красный, объезжая замершие машины, рассекая ночь как нож. Кто-то просигналил вслед. Длинно, возмущённо, безразлично. — Макс, — прошептала я между схватками, голос дрожал, ломался, — ты правда думаешь, что Витя жив? Правда? Пауза. Слишком долгая. Убийственно долгая. Макс смотрел в зеркало заднего вида, встретился со мной взглядом — и в этом взгляде я увидела всё. — Да, — ответил он наконец, но голос звучал пусто. — Думаю. — Но ты не уверен. Он не ответил. Это был ответ сам по себе. Самый страшный ответ из всех возможных. Новая волна боли накрыла меня — захлестнула, раздавила, разорвала изнутри. Я застонала, вцепившись в сиденье так, что костяшки пальцев побелели. — Дышите, Алина Юрьевна. Вот так. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Дышите. «А вдруг это наказание? — мелькнула дикая, безумная мысль, въелась в мозг раскалённым гвоздём. — За то, что я знала, чем занимается Витя, и молчала? За то, что закрывала глаза? Прятала голову в песок? За то, что я была трусихой?» Мимо проехала машина скорой помощи — в обратную сторону, в сторону Кольцевой. К месту взрыва. К месту, где разорвало людей на куски. Синие мигалки отражались в лужах, в окнах припаркованных машин — призрачные, потусторонние огни. Я смотрела ей вслед, и меня охватил животный ужас. Одна скорая едет спасать жертв взрыва. Другая повезёт меня рожать. Параллельные жизни. Параллельные смерти. Параллельные миры, которые никогда не должны были пересечься — но пересеклись. Я видела, как Макс отправляет сообщение. Кому? Вите? Саше? Скорой? Или тому, кто подписался буквой «К»? Кто этот «К»? Друг? Враг? Палач? Буквы на экранчике пейджера расплывались. От слёз. От боли. От страха. Я напрягла зрение до рези в глазах, пытаясь разобрать текст. Успела увидеть только часть: «Началось. Белов подорван. Пчелы с ними не было. Везу в ЦКБ». Пчелы не было. Витя не был в машине. Но это ничего не значило. НИЧЕГО. Это могло значить и спасение, и предательство. Я не понимала. Ничего не понимала. Мир перестал подчиняться логике. — Макс, — выдавила я сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь агонию, — что значит «Пчела»? Почему ты так называешь Витю? ПОЧЕМУ? Он молчал, маневрируя между машинами как одержимый. Обогнал фуру, чуть не задев её зеркалом — на волосок от смерти. — Макс! ОТВЕЧАЙ МНЕ! — Это его позывной, — буркнул он наконец, голос жёсткий, как сталь. — Рабочий. Пчела — потому что жалит врагов. Но для своих — всегда мёд. Я закрыла глаза. Пчела. Жалит врагов. Сколько людей Витя «ужалил»? Сколько приказов отдал? Сколько жизней оборвал, уничтожил, стёр с лица земли... Нет. НЕТ. Не сейчас. Не думать об этом сейчас. Не разваливаться на части. Ещё нет. За окном мелькали фонари, размытые дождём в оранжевые пятна — тусклые, больные огни умирающего города. Машина подпрыгивала на ямах, и каждый толчок отзывался новой волной боли, разрывающей меня пополам. Макс выругался — грязно, зло, — объезжая огромную лужу. — Потерпите, Алина Юрьевна, — сказал Макс, и в голосе его прорвалось отчаяние. — Ещё пять минут. Всего пять минут. — Не успеем, — выдохнула я, и это прозвучало как приговор. — Успеем. — Он сказал это так, словно мог заставить реальность подчиниться силой воли. Он резко вывернул руль, срезая угол. Колёса пробуксовали на мокром асфальте, машину занесло — закружило в смертельном танце. Меня швырнуло на бок. Я вцепилась в ручку двери, чтобы не упасть, чтобы не разбиться, не потерять последнее, что у меня осталось. — Простите, — бросил Макс, выравнивая машину, и голос его дрогнул. Дождь барабанил по крыше машины. Барабанил, как автоматная очередь. Как последние удары сердца. Как отсчёт до конца света. В больнице царил кошмарный хаос. Меня швыряли на каталке по коридорам — она визжала, стонала, подпрыгивала на каждом повороте, выбивая последние силы из моего тела. Врачи, капельницы, ослепительно жестокий белый свет ламп, от которого глаза плакали кровью. Запах хлорки и крови сплетались в удушающий, мертвенный коктейль, от которого выворачивало нутро. Где-то в коридоре надрывались голоса — привозили раненых со взрыва. Я слышала обрывки фраз, и каждое слово вонзалось в меня ножом: — Третий не выжил! — Нужна кровь, СРОЧНО! — Фрагментарные ранения, множественные... Чужие смерти захлёбывались в своей крови параллельно с рождением моего сына. — Раскрытие полное! Быстрые роды! — орал кто-то над моим ухом, и этот крик разрывал барабанные перепонки. Я рвала ртом воздух, захлёбывалась им, тонула в нём. Мониторы пищали тревожно, истерично, безумно. Акушерка нахмурилась, глядя на экран, и её лицо стало цвета мела. — Давление падает! Приготовьте окситоцин! БЫСТРЕЕ! — Сердцебиение плода нестабильное! — выкрикнула медсестра, и в её голосе прорвалась неприкрытая паника, от которой всё внутри меня сжалось в ледяной комок. — ЧТО?! — я взвыла, пытаясь приподняться. — Что с ребёнком?! ЧТО С МОИМ РЕБЁНКОМ?! — Лежать! — акушерка вдавила меня в кушетку за плечи, безжалостно, жестко. — Всё будет хорошо, милая, просто дышите! Но я видела их лица. Они врали. Они все врали. Их глаза кричали правду: мой сын умирает. — Телефон... дайте телефон... — прохрипела я, задыхаясь. — Мамочка, вам нельзя сейчас... — ДАЙТЕ ТЕЛЕФОН! — я заорала так, что акушерка шарахнулась и отступила, побледнев. Медсестра дрожащими руками протянула мне трубку. Её пальцы тряслись так сильно, что она едва не уронила телефон. — Только быстро, — пролепетала она. — У вас схватки... Я набрала Витю. Пальцы соскальзывали с кнопок — влажные, непослушные, предательски слабые. Гудки. Бесконечные гудки. Потом механический голос: «Абонент недоступен». Недоступен. Мёртв? Сбежал? Предал? Я набрала Сашу. Гудки. Длинные, бесконечные, невыносимо мучительные. Каждый звук вбивался в виски раскалённым гвоздём. Наконец, трубку сняли. — Алло? — голос Саши был ледяным, страшным. Мёртвым. Голосом с того света. — Саша! Это Алина! Вы живы?! Где Витя?! Пауза. Я слышала его дыхание — хриплое, надорванное, умирающее. Слышала фоновый шум: крики, суету, агонию, звук медицинского оборудования. — Витя? — Саша рассмеялся, и от этого смеха у меня остановилось сердце. Замерло. Умерло. Это был смех сумасшедшего, смех человека, заглянувшего в ад. — А Витя твой, Алина, сука и крыса. Это он нас взорвал. Он не сел в машину. Он отправил нас всех на тот свет, а сам свалил в Берлин. — Нет... — простонала я, и телефон начал выскальзывать из пальцев. — Нет, Саша, это неправда... Витя не мог... — МОГ! — взревел Саша, и я услышала в его голосе боль, ярость, бездонное предательство. — Он единственный знал маршрут! Он не сел в машину в последний момент! Фил умирает, Алина! УМИРАЕТ ПРЯМО СЕЙЧАС! А твой муженёк где-то прячется, как последняя мразь! В коридоре больницы, где лежал Саша, кто-то истерично закричал: — Нужна кровь! Третья отрицательная! У КОГО ТРЕТЬЯ ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ?! Я слышала это сквозь трубку. Каждое слово. Каждый крик. — Забудь про него, Алина, — голос Саши стал тише, но от этого ещё страшнее, ещё мертвее. — Если он ещё жив — это ненадолго. Я дал команду Шмидту. Молись, чтобы он сдох раньше, чем я его найду. Молись, Алина. Молись своему Богу. Он швырнул трубку. Телефон выпал из моих рук, грохнулся на пол. Экран треснул — паутина трещин расползлась по стеклу, как по моей жизни, как по моей душе, как по моему сердцу. Схватка скрутила меня в узел, переломила пополам. Я завыла — от боли и от всепоглощающего ужаса. — Дышите! ДЫШИТЕ! — акушерка впилась в мою руку. Я рвала простыни до крови. Ногти вгрызались в ткань, разрывая её. — Он... он не мог... — бормотала я сквозь слёзы, сквозь кровь на губах. — Витя не мог... Но в голове билась, колотилась, сводила с ума одна мысль: а вдруг мог? Я вспомнила тот вечер, когда Витя сказал, что хочет сына. Мы лежали в постели, он гладил мой живот и нежно шептал: «Максим. Назовём его Максим. Он будет сильным, как дед». Витя улыбался. Он был счастлив. Он светился счастьем. Неужели тот человек мог взорвать своих друзей? — Тужься! — крикнула акушерка. — Давай, милая! Головка идёт! — Я не могу... — я задыхалась, захлёбывалась воздухом. — Не могу... — Можешь! Ради сына! Ради своего мальчика! Ради сына предателя. Мониторы пищали всё громче, истеричнее, отчаяннее. Медсестра рывком склонилась над экраном: — Теряем ритм! Сердцебиение падает! ПАДАЕТ! — НЕТ! — я заорала так, что в горле что-то порвалось. — НЕ СМЕЙТЕ! ОН НЕ УМРЁТ! Дверь распахнулась с грохотом. В коридоре стоял Макс, рвался внутрь. Его с трудом удерживали санитары. — Алина Юрьевна! — надрывался он. — Держитесь! Я рядом! Я никуда не уйду! — Вон отсюда! — рявкнула акушерка. — Это родовая! Дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Я тужилась. Мир сузился, схлопнулся до одной точки — до невыносимой боли, разрывающей меня пополам, раздирающей на куски. — Ещё! Ещё раз! — кричала акушерка. Я думала о Вите. Если ты умрёшь, Витя... Если они тебя убьют... Я не прощу. Я выращу сына, и он отомстит. Он сожжёт этот мир дотла. — Головка! Вижу головку! Ещё одна схватка — последняя, невыносимая, убийственная. И крик. Тонкий, пронзительный крик новой жизни. Крик, разрывающий тишину. — Мальчик! — акушерка подняла красный, мокрый свёрток. — У вас сын! Здоровый мальчик, 3800! Моего мужа объявили предателем. Его ищут, чтобы убить. А я родила его сына. И я совершенно, абсолютно, безнадёжно одна.

***

Где-то в Москве. Витя не улетел. Как только он услышал о взрыве, он развернул машину прямо на въезде в Шереметьево. Сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Он знал, что подумают парни. Он знал, что выглядит как Иуда, как предатель, как падаль. Он метался по городу, задыхаясь от ужаса, пытаясь найти выход. Аптека. Встреча с Олей. — Оля, поверь мне! Я не делал этого! Клянусь всем святым! — он схватил её за плечи, глядя в глаза с отчаянием. Оля плакала навзрыд. Она раздиралась между верой и сомнением. — Витя, они убьют тебя... Саша не в себе, он обезумел... Фил умирает... — её голос срывался на всхлипы. — А Алина?! ГДЕ АЛИНА?! — заорал он. — В роддоме! У неё началось! Витя, беги, умоляю, беги! Но он не убежал. Шмидт и его головорезы выскочили из темноты, нашли его у аптеки. Скрутили, как скотину, швырнули в багажник. Привезли в больницу. К Саше. Витя стоял на коленях перед другом, глядя в черное дуло пистолета, глядя в бездну, глядя в смерть. — Саня, посмотри мне в глаза! ПОСМОТРИ! Ты же меня знаешь! Мы с первого класса вместе! Я НЕ МОГ! Я НЕ МОГ ЭТО СДЕЛАТЬ! — он задыхался, слезы текли по лицу. Саша дрожал всем телом. Он был под кокаином, чтобы заглушить нестерпимую боль и всепоглощающий страх. — Ты не сел в машину, Пчела. Ты единственный знал маршрут. ЕДИНСТВЕННЫЙ! — его голос срывался. — Да я с чурками ехал! Стечение обстоятельств! Саня, ради Бога! В палату ворвался врач, бледный как смерть. — Филатову нужна кровь! Третья отрицательная! СРОЧНО! У нас нет в запасе! Он умирает прямо сейчас! Саша замер. Пистолет дрогнул в его руке. Он медленно опустил его. — У Пчелы третья отрицательная, — прохрипел он. Витя вскочил на ноги, шатаясь. — Бери! Всю бери! Хоть до последней капли! Хоть до суха! Только спаси Фила! СПАСИ ЕГО!

***

Я ***не знала***, что происходит этажом ниже. Я была ***в аду***. Боль ***разрывала меня на части, выворачивала наизнанку, убивала***. Я **кричала до хрипоты**, **кусала руки до крови**, ***проклинала всё на свете — жизнь, судьбу, этот проклятый мир***. Макс стоял в коридоре, **как каменный страж**, охраняя дверь в родилку. Он ***никого не пускал. Никого***. — Тужься! ***Давай, милая, давай! Головка идет!*** Я тужилась ***из последних сил***. Я думала о Вите. *«**Если ты умрешь, Витя... Если они тебя убьют... Я не прощу. НИКОГДА не прощу. Я выращу сына, и он отомстит. Он сожжет этот мир дотла. Он превратит их всех в пепел**».* Этажом ниже Витя лежал на кушетке рядом с ***умирающим*** Филом. Их соединяла прозрачная трубка — ***хрупкая нить между жизнью и смертью***. Темная кровь **толчками, медленно, мучительно** перетекала из вены Пчелы в вену Фила. ***Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Братство до последней капли***. Витя был **бледен как мертвец**, **губы посинели**, **руки дрожали**. — Саня... — **шептал он сквозь стиснутые зубы**, глядя в потолок **пустым, затуманенным взглядом**. — Я ***не предавал***. ***Клянусь сыном... который сейчас рождается. Клянусь его жизнью***. Не трогай Алину. ***Если я сдохну — позаботься о них. Обещай мне. ОБЕЩАЙ***. В коридоре послышался **грохот, топот, крики**. Оля **бежала, спотыкаясь, задыхаясь**, размахивая видеокассетой **как спасительным талисманом**. — Саша! ***Стой! СТОЙ!*** Посмотри! ***Это не Витя! ЭТО НЕ ОН!*** Это Кордон! Я нашла запись! ***Я НАШЛА!*** Саша **выхватил** камеру **трясущимися руками**. Маленький экранчик показал ***правду — страшную, беспощадную правду***. Кордон закладывает взрывчатку. **Предатель. Иуда. Убийца**. Саша **выронил камеру, словно она обожгла ему пальцы**. Он **закрыл лицо руками** и ***сполз по стене, ломаясь, разваливаясь на части***. Он ***чуть не убил брата. Чуть не стал убийцей невинного***. В этот момент дверь реанимации **распахнулась**. Вышла медсестра **с измученным, но облегченным лицом**. — Кто здесь Пчелкин? Саша **медленно** поднял голову, **по лицу текли слезы**. — Он... здесь. Кровь сдает. ***Спасает Фила***. — Передайте ему. ***У него сын родился***. 3800. ***Здоровый. Живой. Кричит***. Витя ***еле держался на ногах***. Мир **плыл перед глазами**, земля **уходила из-под ног**, кровопотеря ***выжигала его изнутри***. Саша и Космос **волочили** его по коридору, ***держали мертвой хваткой***, чтобы он ***не рухнул замертво прямо здесь, на холодном полу***. Они плакали. ***Все трое рыдали навзрыд — от боли, от страха, от невыносимого облегчения***. — Прости, брат... ***Прости меня, ради Бога...*** — **выл** Космос, **размазывая сопли и слезы по лицу**. — Я ***дурак... я урод... я чуть тебя не убил...*** — ***Заткнитесь***, — **хрипел** Витя **через силу**, **цепляясь за последние крохи сознания**. — Просто... ***просто ведите меня к ней. Пока я не сдох***. Дверь палаты **распахнулась**. Я лежала на подушках — **мокрая от пота и слез, измученная до предела, но живая**. ***Живая***. На груди у меня лежал **крошечный сверток, завернутый в белую пеленку**. Витя ***рухнул на колени*** перед кроватью **так резко, что по палате разнесся глухой удар**. Он **уткнулся лицом в мою ладонь** и ***замер, судорожно хватая ртом воздух***. — Алина... — **шептал он, не в силах произнести больше ни слова**. — Ты жив, — я **гладила его по волосам дрожащими пальцами**, ***не веря, что это правда***. — Ты ***жив***... Я думала... ***Господи, я думала, что всё кончено***... — Родился... — он ***медленно, с невероятным усилием*** поднял голову, **посмотрел на сверток затуманенными, полными слез глазами**. — Сын? — Сын. ***Наш сын***. Максим. Витя **протянул дрожащую, измученную руку**, **коснулся крошечного, беззащитного пальчика** — ***так осторожно, словно боялся, что младенец исчезнет, растает, окажется миражом***. — Максим Викторович... — он ***сломался окончательно***, **зарыдал в голос, не стесняясь никого и ничего**, ***выл от счастья, от боли, от невыносимого облегчения***. — Господи... ***спасибо... спасибо, что не забрал их...*** В дверях палаты ***беззвучно*** стояла тень. Макс. Он смотрел на эту сцену — на ***слезы, на объятия, на младенца, на разбитую семью, которая чудом осталась жива***. Его лицо было ***мертвенно непроницаемым, как маска***. Он **медленно** сунул руку в карман, **нащупал телефон холодными пальцами**. И **отправил сообщение**. *«Мальчик. Все живы. Пчела оправдан. Кордон — труп. Жду указаний».* Ответ пришел ***мгновенно***. *«Пусть растут. Время работает на нас. Береги крестника. К.»* Макс **убрал телефон, спрятав его глубоко в карман**. — Поздравляю, Виктор Палыч, — сказал он **нарочито громко, с фальшивой теплотой**. — Крепкий пацан. ***Долго жить будет***. Витя **обернулся**, ***сияя сквозь слезы, счастливый, как ребенок***. — Макс! Брат! ***Иди сюда!*** Смотри, ***тезка твой***! Ты ***спас её! Ты спас их обоих!*** Я тебе ***по гроб жизни обязан! Слышишь?! ПО ГРОБ!*** Макс **медленно** подошел. **Посмотрел на ребенка долгим, холодным взглядом**. — Служу семье, — сказал он ***тихо, почти зловеще***. Я **встретилась с ним взглядом**. И мне ***на секунду показалось***, что в глубине его ***ледяных, мертвых*** глаз **мелькнуло что-то** похожее на... ***жалость? Сожаление? Предупреждение?*** Но я была ***слишком счастлива*** и ***слишком измучена***, чтобы думать об этом. Я ***крепко*** прижала сына к груди, **почувствовав его теплое дыхание на своей коже**. ***Мы выжили. Мы все выжили***. Но капкан ***не разжался ни на миллиметр***. Он просто ***стал больше, чтобы вместить нас троих — меня, Витю и нашего крошечного, беззащитного сына***.