Часть 1

В аду, как всегда, стоял чудесный рабочий хаос. Громыхали цепи, кипели котлы, сновали черти — кто с ведром серы, кто с кипой протоколов греховности. В дальнем углу, где стены были особенно закопчены, а от потолка свисали сталактиты сажи, двое безалаберных чертей — Попелаке и Угелаке — пытались делать вид, что они вообще-то заняты важным и ответственным делом. — Давай быстрее, — шепеляво бурчал Попелаке, у которого рожки вечно сидели под странным углом, — Люцифер велел эту душу уже к обеду оформить! У нас тут очередь, а ты всё с надписями мудришь. Угелаке, долговязый, с копытами, которые всё время путались в собственном хвосте, стоял над котлом. В котле бурлила мутная, серая субстанция, то принимая форму заискивающей улыбки, то растекаясь в туман. Это и была душа очередного грешника — из тех, которые особенно уверены, что «я-то уж точно ни в чём не виноват». — Так ему и напишем, — вздохнул Угелаке, выводя угольком на табличке: «Самый невиноватый виноватый». — Болтливый, придирчивый, жадноватый… к порядку, к людям, к себе… фу, какой неприятный. — Это ты сейчас про него или про себя? — фыркнул Попелаке. Угелаке, желая придать документу официальный вид, отступил на шаг, размахнулся, чтобы красивее поставить печать, поскользнулся на кляксе адской слизи и, разумеется, с разбегу врезался в котёл. Котёл жалобно звякнул, качнулся — и, нарушив все правила техники нечеловеческой безопасности, опрокинулся. Душа не стала терять ни секунды. Шмыгнула дымком меж рогов Угелаке, юркнула под лавку, потом в щель между плитами, а дальше — по старому, ещё не залатанному адскому ходу — к самому краю инфернального мира. — ЛОВИ ЕЁ! — завопил Попелаке. — ЧЕМ?! — в панике заорал Угелаке, хватая первое попавшееся: собственный хвост, кочергу и табличку с надписью «Посторонним вход разрешён, но крайне нежелателен». Но было поздно: душа уже ускользнула туда, где пахло сыростью, холодком и… свободой.

***

Через некоторое время, измеряемое в адских единицах «совсем скоро всё узнаете», в зале Преисподней, выложенном черным обсидианом, воцарилась напряженная тишина. Перед троном, высеченным из единого куска тьмы и утыканным острыми, как приговор, шипами, стояли двое: Попелаке и Угелаке. Люцифер не горел — он светился. Холодным, рассудочным сиянием существа, которое видело всего и до фига, а особенно — чьих-то косяков. — Итак, — размеренно проговорил он, делая вид, что только уточняет детали, а не решает, кого запечь, а кого послать на внеплановую стажировку в реактор Вечного Огня. — Вы снова уронили этот котёл и упустили душу. Одну из особо ценных: она должна была занять кресло в отделе «Незабываемые мучения за мелочную придирчивость». И у меня… — он прищурился, — пропуск в реестр. Прекрасно. Попелаке судорожно сглотнул. — Ну… понимаете… она такая скользкая была… — Это же душа грешника, а не мыло, — устало заметил Люцифер. — Хотя и мыло вы, я уверен, смогли бы упустить. Он перевёл взгляд на Угелаке. — Ты. Угелаке вытянулся, как столб. — Ты двигаешься, как недоделанный табурет, падаешь, как плохо прибитая полка, и у тебя талант в самый интересный момент стоять там, где ничего стоять не должно. Но… — Люцифер откинулся на троне, задумчиво постукивая когтем по подлокотнику, — иногда такие, как ты, бывают полезны в мире людей. Они создают… кхм… ситуации. — Это комплимент? — шепнул Попелаке. — Это приговор, — прошипел Люцифер. Он щёлкнул пальцами. В воздухе, с тихим скрипом проклятых петель, разверзся тёмный проём, в котором слабо мерцали огоньки человеческого мира: окна, фонари, свечи. — Так. Слушать оба. Вы снова отправляетесь наверх. Снова в мир людей. Каждый из вас должен принести сюда по душе грешника. Не просто согрешившего по мелочи, а такого, чтобы мне было не стыдно ставить его в коллекцию. Не душу соседа, спёршего огурец, а настоящего, добротного грешника. — Какого калибра? — робко уточнил Попелаке. — Крупного, — отрезал Люцифер. — Чтобы грехи не влезали в один томик. Он хищно улыбнулся. — Не вернётесь с душами — сами пойдёте в отдел «Учебные пособия». Будете показывать новичкам, как вечно делать не надо… Попелаке и Угелаке переглянулись. Выбор был невелик. — Значит так, — продолжал Люцифер. — Каждый ищет сам. Помогать друг другу запрещено — вы тогда вместе дел натворили, мне пришлось расхлёбывать. Попелаке — в город, там у тебя шанс затеряться в толпе. Угелаке… — он всмотрелся в него, оценивая. — А ты — в деревню. — В деревню?! — опешил Угелаке. — Там же… куры, коровы, дети, печки… Простите, конечно, но это же страшнее любого котла! — Вот именно, — спокойно ответил Люцифер. — Считай это искуплением за котёл. Темнота щёлкнула, как кнут, и на следующую секунду двое безалаберных чертей были вышвырнуты из ада, словно особо неаккуратный мусор.

***

То, что было «тогда», в деревне, Угелаке вспоминал смутно. Черти вообще редко запоминают хорошие поступки — у них на это нет ни практики, ни инструкции. Тогда его тоже отправили наверх — правда, не за подвиги, а «подальше от глаз, пока я не передумал» (это Люцифер так нежно прощался). Угелаке вынырнул в мире людей прямо в сугроб на заднем дворе одной захолустной деревни. Был мороз, звёзды висели над полем острыми иголками, а воздух казался хрупким, будто его можно было раскрошить пальцами. Угелаке мёрз, путался в снеге, ругался всеми известными и парой собственных ругательств, пока не наткнулся на старую избу, где пахло хлебом и бедой. Там он — совершенно случайно, да и вообще не то чтобы добровольно — спас людей от очень нехорошей, очень голодной сущности, забредшей к ним за душами, как в лавку за продуктами. Угелаке, конечно, пытался сперва спрятаться за печкой, потом за коровой, потом за собственным хвостом, но в результате, в суматохе, подскользнувшись, споткнувшись, и один раз нечаянно кого-то укусив, он как-то так всё перевернул, что сущность вылетела через трубу обратно к себе, обиженно завывая. Деревенские, не видя всей внутренней кухни инфернального конфуза, решили, что к ним явился какой-то могучий, пусть и странный, дух и спас их. А глава семейства, здоровенный бородач, у которого от благодарности даже усы дрожали, торжественно заявил: — Слово моё крепко: как подрастёт моя младшенькая, Настёнка, так и отдам её за тебя, нечистого, замуж, если только примешь! Чтобы род наш всегда был под твоей… кхм… защитой. Угелаке хотел возразить. Очень хотел. Но в этот момент что-то громыхнуло в небесной канцеля… …а потом уже он стоял перед Люцифером с очередным отчётом, и деревня, и девочка, и бородач как-то сама собой улетучились из памяти, как сон после третьего удара будильника. В аду редко помнят давно данное людьми слово. В аду привыкли к тому, что люди слова не держат.

***

Сейчас же, спустя годы, адский пейзаж остался позади. Над головой Угелаке раскинулось небо — слишком синее, слишком высокое, подозрительно бескровавое. Он вывалился в мир людей в том же месте, где когда-то вывалился в первый раз, — на опушке близ той самой деревни. На опушке стояла старая избушка. Когда-то она принадлежала многодетному деду-охотнику, потом его внуку, потом… ну, дальше у человеческих историй почти всегда одно и то же: кто-то ушёл, кто-то не вернулся, а избушка осталась. Чуть покосилась, обросла бурьяном, но упрямо держалась на земле, словно не желала с неё исчезать. — Ну и ну… — пробормотал Угелаке, выбираясь из кустов, к которым его швырнуло порталами. — Люцифер, конечно, умеет выбирать места. Хоть бы раз в кабаке выкинул, а не в дебрях. Он встряхнул рожками и кудряшками, стряхивая прилипшие веточки, поправил хвост, пытаясь придать себе вид хоть чуть-чуть внушительный, и огляделся. Снега уже не было — стояла тёплая, мягкая весна. Земля была влажная, как свежее тесто, и пахла так вкусно и живо, что у черта даже в животе что-то предательски заворчало. Птицы орали с деревьев без всякого уважения к тишине и мраку. Где-то вдалеке мычала корова, а над избушкой сизой ленивой змейкой тянулся дымок: значит, кто-то жил. — Прекрасно, — мрачно решил Угелаке. — Спрячусь у людей. Кто-кто, а они-то не будут искать черта в своей избушке. Логика человеческая — штука полезная. Он тихо подошёл к дверям, которые, как раньше, скрипнули от лёгкого прикосновения. Внутри было уютно до неприличия: печка, лавка, стол, покрытый вышитой скатертью, на подоконнике — горшок с цветами, у печи — веники, у двери — аккуратно сложенные дрова. И — запах: свежесваренной каши, тёплого молока и чего-то ещё… неуловимого, но очень человеческого: дома. — Эй, — осторожно сказал Угелаке, заглядывая внутрь. — Есть тут кто… живой? Ответом ему был лёгкий перестук посуды. За печью кто-то шевельнулся. И оттуда, вытирая руки о передник, выглянула она. Не не призрак, не демон, не чудовище. Просто девушка. Но… такая, что у Угелаке на миг в голове заискрили отбившие срок угольки воспоминаний. Ей было, наверное, лет семнадцать или восемнадцать. Высокая, но не слишком, стройная, с косой, в которой густые русые волосы блестели мягким медным светом. Глаза — серые, как утренний туман над рекой, но с тёплыми искорками, от которых казалось, что в избе стало светлее. Лицо открытое, честное, и при этом — с упрямой линией подбородка, как у того бородатого мужика из далёкой зимы. Она спокойно посмотрела на вошедшего черта. На его рога, хвост, на обгорелые, будто подпаленные ветром, края куртки. Не закричала. Не упала в обморок. Не перекрестилась яростно три раза подряд. Вместо этого она чуть наклонила голову и произнесла, как будто встречала запоздалого гостя: — Ну наконец-то. Угелаке моргнул. — Что — наконец-то? — осторожно уточнил он. Всегда полезно знать, что от тебя вдруг «наконец-то» хотят. Девушка облокотилась о стол, рассматривая его внимательнее, и улыбнулась. Улыбка была — тёплой, но отчётливой. Как слово, которое сказали один раз и больше не заберут назад. — Ты — Угелаке, да? — спросила она. — Чертик, который зимой страшную нечисть прогнал… ещё когда я маленькая была. Где-то в глубине памяти у Угелаке лениво дёрнулся огонёк. — Ну… хм… — он почесал затылок между рогами. — Был случай. Но я… не специально. — Папа рассказывал, — кивнула девушка. — Ты тогда ему жизнь спас. И всем нам. Он сказал: «Слово даю нечистому: как вырастет моя Настенька — отдам её за него замуж. Пусть будет у неё муж… необычный. Зато надёжный». Она шагнула вперёд и тихо, без пафоса, без барабанного боя, сказала: — Я — Настёна. Твоя невеста. Угелаке завис. Внутри него, как плохо смазанный механизм, начали шевелиться мысли. «Невеста. Его. Чёрта. Невеста». — Подожди, — медленно выговорил он. — Какая ещё невеста? Это… должно быть недоразумение. Я, конечно, многое натворил, но на такое не подписывался. Настёна чуть насмешливо прищурилась. — А слово моего отца? — спросила она. — Оно в твоём аду ничего не значит? Уголёк воспоминаний вспыхнул ярче. Охотник, борода, мороз, голодная сущность… обещание. Тогда Угелаке решил, что это просто человеческое сотрясение воздуха, вроде «я тебе век обязан» или «лучше я в землю лягу». Слова, которые не нужно записывать в адский реестр. Но было одно «но». Это слово было сказано вслух. С отчаянием. С верой. А такие слова — даже если ад их не записал, — иногда записывает Само Нечто Поглубже. То, что лежит под всеми мирами и любит старые, крепкие обещания. Угелаке на секунду стало не по себе. Он откашлялся. — Скажем так, — попытался он взять себя в руки. — Я черт. У черта, между прочим, обязанности. Я сейчас вообще-то… в бегах. Меня ищут. Очень серьёзные ребята. Ну, этот… наш главный, красноглазый, сияющий, иногда с рогами, иногда без. Нельзя, чтобы я тут засветился. А ты… — он беспомощно махнул рукой в её сторону, — ты… человек. Добрый, наверное. Улыбчивая. Ну куда тебе за меня… — В аду, может, и не держат слова, — спокойно перебила его Настёна, — а у нас — держат. Папа, когда умирал, трижды мне это напоминал. Я обещала. А если уж по-честному: я и сама не против. — Чего это ты не против?! — искренне изумился Угелаке. — Я ж… страшный. И… непутёвый. И хвост у меня топорщится. — Хвост у тебя хороший, — задумчиво заметила она. — Забавный. А страшный — это привычное дело. Большинство людей гораздо страшнее выглядят, когда злятся. Она снова улыбнулась, но теперь чуть мягче. — Я выросла, зная, что обещана черту. Сначала боялась. Потом привыкла. Потом стало интересно. Никто из деревни ко мне не сватался: все знают, что слово есть слово. Так что, хочешь ты того или нет, — она слегка наклонила голову, — ты теперь мой жених. Черту, привыкшему к логике вроде «если что-то можно уронить — оно будет уронено», было трудно спорить с простой, земной прямотой. — То есть… если я сейчас скажу: «Нет, спасибо, мне уже хватило котлов и обещаний», — ты что, обидишься? — осторожно спросил он. Настёна задумалась. На лице её промелькнула лёгкая тень. — Обижусь, — честно сказала она. — И будет очень больно. Но… — она подняла взгляд, — я не имею права тебя держать силой. Я — человек. Не черт. У нас по-другому принято. Она выпрямилась, поправила косу и добавила уже более делово: — Но сначала ты хоть руки помой да поешь. Невеста невестой, а гнать голодного гостя — грех. А ты, как ни крути, пока у меня гость. Это был аргумент, против которого не смог бы устоять ни один уважающий себя черт. Особенно тот, который только что прилетел с адских глубин через все эфирные слои. Угелаке тяжело вздохнул. — Ладно, — пробурчал он. — Поесть — ещё не жениться. — Ну вот и договорились, — просто ответила Настёна.

***

Пока черт отскрёбывал с себя дорогу, мыл руки в тёплой воде и с осторожностью усаживался за стол, в голове у него мелькали мысли, как вспугнутые летучие мыши. «Так. Спасаюсь от Люцифера — это раз. Нужно найти грешника — это два. Сейчас я в деревне, а деревня — не город, тут грешники реже попадаются, но зато попадаются основательно. И ещё — внезапно — у меня… невеста. Красавица. Упрямая. Человеческая». Он украдкой смотрел на Настёну, которая ловко накладывала ему кашу, ставила на стол глиняный кувшин с молоком и тарелку с солёными огурцами. «А ведь, — неохотно признал он сам себе, — Люцифер же сказал: по душе крупного грешника надо привести. Может, тут как раз…» Но мысль оборвалась, потому что в этот момент Настёна подняла на него глаза. Они были серьёзными и… удивительно чистыми. Нет, подумал Угелаке, внутренне кривясь. Нет. Она точно не из тех, кого можно записать в грешники ради отчёта. Ад бы над ним смеялся ещё тысячу лет. И тут новая идея — сумасшедшая, дерзкая, совершенно не по адскому регламенту — зашевелилась в его голове. «А что, если… Что, если не вести её в ад? А спрятаться тут. Вместе. Подальше от Люцифера. И от котлов. И от всех этих… отчётов». — О чём задумался? — спросила Настёна, наливая ему молока. — Ничего, — автоматически ответил черт. — О грешниках. — У нас их хватает, — неожиданно хмыкнула она. — Просто не все об этом догадываются. Поешь, а потом расскажешь, что там у тебя за беда такая, что даже в аду от тебя решили отдохнуть. — Это я от него отдыхаю, — буркнул Угелаке, но послушно взял ложку. Снаружи над избушкой весенний ветер шевелил ветви. В деревне, не подозревая, что на опушке сошлись слово, данное много лет назад, и черт, привыкший к тому, что слова — это так, для виду, люди жили своей жизнью. Но слухи о том, что «у Настёны-то, говорят, жених нечистый, из самой преисподней», уже давно ходили по лавкам и у колодца. И кое-кому эти слухи очень не нравились. А в аду, тем временем, один разъярённый правитель, вглядываясь в мельтешение человеческих судеб, прищурился, уловив тонкую тень чертовской ауры на краю леса. — Нашёл, где спрятаться, — холодно произнёс он. — В избушке. С невестой. И усмехнулся так, что в самых дальних котлах пламя вздрогнуло.

***

То, что начиналось как наказание, плавно превращалось в историю о данных обещаниях, о странной, опасной деревне, где слишком хорошо помнили слово, и о черте, который впервые в жизни задумался не только о том, как бы не попасть под горячую руку начальства, но и о том, что такое — быть чьим-то «женихом» по-настоящему. А пока что он сидел за деревянным столом, ел горячую кашу, слушал, как потрескивает в печи огонь, и ощущал, что в груди у него… чуть-чуть… становится теплее. И это, надо сказать, очень его пугало.