Часть 19. Молитва морскому дьяволу.

Мне было семнадцать, когда я впервые подумал о том, чтобы уйти. Я хотел в город. К людям. К шуму. К яркой жизни, в которой не нужно каждый вечер зажигать свет, и каждое утро тушить, медленно сходя с ума. Но отец не отпускал. Он говорил: «Маяк — это твоё место. Раз здесь родился — здесь и помрёшь». Я снова видел этот сон. В башне пахло керосином и старым табаком. Отец сидел у стола, положив локти на столешницу, и перебирал старые отчёты недозволенные читать самому Кириллу, сшивал их нитью и грубой острой иглой. Руки отца крупные, с мозолями, с жёсткими ногтями. Кирилл помнил, как эти руки сжимали его за затылок, когда он ошибался, и пригибали к столу, к чертежам, к журналу или механизму линзы. Он сидел напротив, на табурете, сложив руки на коленях, и ждал. — Посмотри на меня, — сказал отец. Кирилл поднял глаза. Лицо отца было грубым, обветренным, с глубокими морщинами у глаз и рта. Глаза — тёмные, почти чёрные, как ночное небо затянутое предгрозовыми тучами скрывавшие россыпь ярких звёзд. В них не было злобы, но и тепла тоже, не было. — Ты верно думаешь, что я тебя держу, — сказал отец прессуя последние пожелтевшие листы бумаги и придерживая иглу в зубах. — Что я не даю тебе уйти, потому что мне нужна твоя помощь. Или потому что я боюсь остаться один. Он закончил с отчётами и откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. — Я не боюсь остаться один. Уже нет. Я боюсь, что ты уйдёшь и будешь жалеть. Ты ещё сам не знаешь, чего хочешь а уже рвёшься к людям. Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы. — Люди жестоки, сын, — сказал он. — Они гневливы. Падки на блага и роскошь. Они обманчивы. Им ничего не стоит улыбаться тебе в лицо, а за спиной держать нож. Им нельзя верить. На них нельзя надеяться. Они не такие, как мы. Мы знаем свет. Мы знаем тьму. Мы знаем, что море не прощает ошибок. Они же не знают меры своим собственным желаниям. И это делает их опасными. Свеча на столе дрогнула — сквозняк потянул из щелей, и пламя заметалось, отбрасывая всполохи света на его грубое усталое лицо. Отец проводил взглядом этот танец, как будто видел в нём что-то, чего не мог разглядеть я. — Ты думаешь, что там, за морем, есть что-то хорошее, — сказал он. — Что это я слишком жесток с тобой. Но там нет ничего, кроме таких же жестоких людей. Таких же злых, и таких же пустых. Только вот я не притворяюсь хорошим. А они используют тебя, пока ты им нужен, и выбросят, когда станешь бесполезен. Как ненужную вещь. Ты этого хочешь? Ты выживешь здесь но не там. Кирилл тихо, почти не надеясь быть услышанным, ответил: — Я устал выживать. Я хочу жить. Отец помолчал. Долго. Так долго, что Кирилл уже решил — разговор закончен. Но Чудомир тяжело вздохнул, устало провёл ладонью по лицу. — Я не отказываю тебе, — сказал он глухо. Голос его сел, стал чуть хриплым, будто слова давались с трудом. — Отработаешь девять лет. И я отпущу тебя. Обещаю. Никогда больше не встану у тебя на пути. Кирилл смотрел на него, не веря. Отец никогда не сдавался. Никогда не отступал. Он просто стоял на своём, как скала, и ждал, пока сын сломается и примет его волю. — Но ты должен понять одну вещь, Кирилл. — Чудомир поднял на него тяжёлый, усталый взгляд. — Наследие не отпускает просто так. Наш род… проклят. Морской дьявол не прощает тех, кто отворачивается от маяка. Он вцепился в нас, в нашу кровь, в наши кости. Если ты уйдёшь — он придёт за тобой как приходит за другими грешниками. Возможно не сразу. Но он найдёт тебя, где бы ты ни был, и тогда… — Чудомир замолчал, потом медленно покачал головой. — Тогда будет хуже, чем если бы ты остался. Он положил руку на лоб, будто пытался сдержать головную боль, которая не давала покоя годами. — И ещё, — добавил он тише. — Ты не сможешь уйти просто так. Должна быть замена. Кто-то, кто останется здесь вместо тебя твоего возраста. Не каждый человек согласится на это. Не каждый сможет выдержать это. А без замены — ничего не выйдет. Ничего. Ты понял? Кирилл сидел неподвижно, сжимая пальцы на коленях. — Девять лет, — сказал он. — Девять лет, — эхом отозвался отец. Они смотрели друг на друга. Свеча догорала. Ветер бил в стены, и где-то далеко, в темноте, билось о скалы море. Кирилл молчал. Он не знал, верит ли в это проклятие. Но он знал другое: отец никогда не лгал ему. Он мог быть жестоким, мог быть холодным, мог не замечать его годами — но он никогда не лгал. Чудомир поднялся, тяжело опираясь руками о стол. Подошёл к сыну, положил тяжёлую ладонь с обломанными ногтями ему на плечо. — Я люблю тебя, сын, — сказал он, голос его непривычно дрогнул. — Я не хочу, чтобы ты был проклят. Я не хочу, чтобы остров забрал тебя, как забрал твою маму и всех кто был до нас. Мы не можем отнять у него то, что он считает своим. Он не даст замены. Он не принимает чужих так легко. Только свою кровь. Только тех, кто родился здесь или в морской пучине. Он сжал плечо Кирилла крепче, почти до боли. — Я не держу тебя, потому что я жесток. Я держу тебя, потому что ты — всё, что у меня удалось сохранить от неё. Кирилл поднял голову. В глазах отца, впервые за долгие годы, он увидел не гнев или усталость. Он увидел страх. Настоящий, глубокий страх перед чем-то таким, что нависает над ними поколениями словно дамоклов меч, то что невозможно объяснить простыми словами, только почувствовать самому. --- Годы шли. Кирилл считал их — каждое утро полное забот, и каждый вечер, когда близилось время зажигать свет. Он верил отцу. Он терпел и покорно ждал. Раз в месяц, иногда реже, к маяку причаливал привычный ржавый корабль с припасами. Кирилл выжидал его — не из-за них. Он ждал людей. Он спустился к причалу, неся список, сжимая его так, что бумага мялась в руках, и смотрел на прибывших людей. В этот раз их было двое. Один — пожилой, с седыми усами, молчаливый. Он разгружал ящики, не глядя на Кирилла. Второй — молодой, с тёмной щетиной — оглянулся, когда Кирилл подошёл к причалу. Матросы с мозолистыми руками разгружали ящики, молодой то и дело перешучивался и смеялся с собственных жаргонов. Кирилл стоял у причала и смотрел на них. Он хотел подойти. Хотел сказать что-то — что угодно, — лишь бы они посмотрели на него не как на расплывчатую и сросшуюся часть пейзажа маяка. Молодой, со щетиной — оглянулся, когда Кирилл подошёл ближе к причалу. — Ты новый? — спросил он. Кирилл не сразу понял, что вопрос обращён к нему. Он замер, сжимая в руке список. Слова застряли в горле и он просто кивнул. Старик посмотрел на него, хмыкнул. — Чудомира сын, — сказал пожилой, не оборачиваясь. Он поддевал ящик ломиком, и голос его был ровным, без интереса. — Он редко выходит. Я его ещё мальцом знаю. Матрос обернулся к старику: — А ты чего молчал Пётр? — спросил он с лёгкой улыбкой. — А чего мне говорить? — буркнул пожилой. — Ты и так за двоих языком горазд молоть. Я бы на его месте и не выходил, если б знал, что ты приплывёшь. Парень засмеялся, отмахнулся и снова посмотрел на Кирилла. — А мать твоя где? — спросил он. — Тут одна тоска. Сбежала, небось от вас с батькой? Кирилл поднял глаза. Посмотрел на матроса — и не ответил. Он просто угрюмо стоял ссутулившись и смотрел из-подо лба от чего молодому стало неловко. — Да я… — матрос замялся. — Я не в смысле… Ну тут от скуки смертной кто б не сбежал. Здесь же, — он обвёл рукой остров, — ни черта нет. Я бы и сам сбежал, если б меня тут держали. Он усмехнулся, но усмешка вышла нервной. Кирилл молчал. — Слушай, а сколько тебе лет-то? — спросил тот, чтобы сменить тему. Кирилл не ответил. Он только чуть сжал челюсти и перевёл взгляд на ящики. На причал. На море. Куда угодно, только не на матроса. Пожилой, Пётр, крякнул, не оборачиваясь. — Восемнадцать должно быть, — сказал он. — Если я правильно помню. Вымахал знатно уже. Он поднял палку, которой поддевал ящики, и шлёпнул ею матроса по заду. — Но! Но! Не лясы точи, помогай! Матрос отскочил, засмеялся, но смех его был уже не таким свободным. — Успеется, успеется! Дай с парнем поговорю, он тут один вообще. Он подошёл к Кириллу что стоял в ступоре. Ему сложно отвечать на такие вопросы — про мать, про возраст, про то, почему он здесь. Матрос похлопал себя по карманам, достал потрёпанный конверт, внутри которого угадывались тонкие листы брошюр. — На, — сказал он, протягивая конверт Кириллу в руки. — Чтоб не одиноко было. Тут, — он кивнул на конверт подмигивая, — всякое. Картинки, истории. Вечера скрасит. Кирилл смотрел на конверт и не знал, что с ним делать. Он чувствовал, что это — что-то другое. Не отчёты. Не списки. Что-то, чего он не должен видеть. Он протянул его назад — неуклюже, неловко, как будто конверт жёг ему пальцы. — Бери, бери, — сказал матрос, снова усмехнувшись. Он не взял конверт обратно. Он мягко, но настойчиво подтолкнул его к Кириллу, будто это был не конверт, а щенок, которого нужно пристроить. — Не бойся. Сзади послышался голос Петра: — А журнал? Где журнал? Я ж его на бочку клал! — Та здеся он! — крикнул матрос, оборачиваясь. — У меня! Он побежал к лодке, оставляя Кирилла стоять у причала с конвертом в руках. Флинс осторожно приоткрыл конверт. Внутри лежали брошюры. Несколько штук. Картинки — женщины и мужчины, тела, переплетённые в позах, о которых Кирилл даже не знал, что они возможны. Он смотрел на них, и кровь приливала к лицу. Он захлопнул конверт так быстро, что чуть не порвал край. Сзади послышались шаги. Отец спустился к причалу. — Чего стоишь? — спросил он. — Ящики нужно сверить по списку. Иди, проверь. Кирилл сунул конверт во внутренний карман куртки. Быстро, почти незаметно. Отец не должен был знать. Он почувствовал, как бумага легла камнем у сердца. — Иду, — сказал он. Он пошёл к ящикам, сжимая в кармане конверт. И впервые за долгое время — он почувствовал, что его увидели. И ему от этого стало только стыдно и страшно. --- — Ты чего с ним разговорился? — тихо спросил Пётр, не оборачиваясь. Он затягивал верёвку на последнем ящике, и голос его был ровным, но в нём слышалась осторожность. — Не надо было. Юрка обернулся, посмотрел на старика. — А чего такого? Парень один сидит, тоскливо ему. — Тоскливо, — повторил Пётр. — Ты думаешь, он тут просто так сидит? И отец его — тоже. Ты знаешь, что с теми, кто много болтает с маячниками, случается? Он наконец поднял голову и посмотрел на Юру. — В море конечно всегда что-то случается. Шторм. Туман. Судно, которое не возвращается. Я не говорю, что это из-за них. Но я говорю: не надо лишнего. Не накликай беду. Юра засмеялся — коротко, беззаботно. — Старый, ты в морские байки веришь? Море есть море. А парень — просто парень. Никто никого не проклинает. — Он помолчал, усмехнулся. — Да и если уж выбирать, от какой байки умирать, то я предпочту утонуть от пения красивой русалки, чем от простого разговора с маячником. Пётр покачал головой. — Ты молодой. Тебе всё равно. А я видел, как один маячник разговорился с грузчиком — и тот упал за борт на следующий день. На ровном месте. Тишина была. А он упал. — Совпадение, — сказал Юра. Старик насупился. — Может, совпадение. А может, и нет. Он помолчал. Посмотрел на море — непредсказуемое и бесконечное — и ритуально сплюнул в воду. Призывая сжалиться стихии над неудачливыми моряками. Плевок упал в серую гладь, разошёлся кругами, исчез. — И всё-таки, — сказал Юра, понизив голос, — а мать его где? Ты знаешь? Пётр сухо усмехнулся. — А кто ж его знает. Может, и русалка та самая, которую ты так жаждешь встретить. У них это бывает: приходят, любят, уходят. А дети остаются. Юра посмотрел на него, нахмурился. — Ты серьёзно? — Я серьёзно про одно: не трогай их. Не говори с ними больше, чем нужно. Не смотри им в глаза. И уж точно — не давай им ничего своего личного. Юра опешил. Пётр не мог видеть, как он отдал конверт. Он стоял у лодки, возился с верёвками, не оборачиваясь. Но слова его звучали так, будто он видел всё. Юра нахмурился, почесал затылок. — С чего это мне за бесплатно вещами раскидываться? Тоже мне, благодеятеля нашёл. Он хотел, чтобы это прозвучало легко. Чтобы Пётр отстал. Но старик не обернулся. Только покачал головой, и в этом движении было больше усталости, чем в любом его слове. — Дай бог, чтобы так, — сказал он. И больше ничего не добавил. В тот вечер их корабль не вернулся в порт. Через неделю его обломки нашли у скал в трёх верстах от маяка — доски, обрывки снастей, кусок мачты с остатками паруса, разбитый ящик с надписью «Май. Башня». Тел не было. Никого. --- Той ночью я не мог уснуть. Лежал на скрипучей железной койке, глядя в потолок. Уже смеркалось. Конверт лежал под подушкой — я проводил пальцами по его зазубренному рваному краю, чувствовал его шершавый срез. Достал его, когда отец уже давно затих наверху. Тихо поджёг керосиновую лампу. Рассматривал нагие картинки при тусклом свете. Краснел. Отворачивался. Смотрел снова. Не понимал, почему так тянет к ним — к этим сплетённым телам, к этим лицам наполненным удушливой страстью. Мне было стыдно. Но я не мог перестать смотреть. Женщин я почти не видел. --- Ещё давно в башне на отцовской полке стояла глиняная фигурка — русалка. Старая, потрескавшаяся, с обломанным хвостом и стёртыми чертами лица. Её груди были едва намечены, но Кирилл знал их — он смотрел на них тайком, когда думал, что никто не видит. Когда ему было девять, он часто подходил к полке и осторожно касался пальцем её холодной, шершавой глины. Она притягивала его — может быть, потому что была единственным напоминанием о том, что существуют и другие люди. Совсем не похожие на него, отца или редко проплывающих матросов. Однажды он решился взять её в руки. Осторожно, боясь уронить держал в вспотевших ладонях. Крутил в разные стороны, рассматривая её поближе — как изогнут хвост, как намечены линии тела, как стёртое лицо смотрит в никуда. Он повернул её, и в тот же миг она выскользнула из пальцев и разбилась о каменный пол. Кирилл замер. Осколки разлетелись по доскам — голова, хвост, кусок туловища. Он смотрел на них, не дыша. Сердце заколотилось где-то в горле. — Что ты уже натворил?! — голос отца ударил сзади, как удар плетью. — Я… я просто хотел посмотреть, — выдавил он. Голос его сорвался на тонкий писк. — Я не хотел… я просто… Отец подошёл ближе. Кирилл слышал его тяжёлое, злое дыхание. Он знал — это дурной знак. Рука Чудомира грубо легла на его затылок — пальцы вцепились в волосы, сжались. Кирилл вздрогнул, но не отстранился. Отец наклонил его голову вниз, к разбитым частям. — Посмотри, — сказал он. Голос его был тихим, но в нём от того было больше угрозы, чем если б он просто кричал. — Посмотри на то, что ты сделал. — Смотри сучёныш, — повторил отец. — Вещи не разбиваются от того, что на них просто смотрят. На кой чёрт ты взял её с полки? Кирилл молчал. Слёзы навернулись на глаза — он не хотел плакать. Не здесь. Не сейчас. Он закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Только бы не скулить. Если он начнёт скулить, отец точно разозлится ещё больше. Он знал это. — Я… — начал он пытаясь оправдываться, но голос сорвался. Отец сжал пальцы на его затылке сильнее. — Лучше молчи, — прошипел он. — Не то хуже будет. Кирилл замолчал. Он стоял, согнувшись, глядя в пол. Крупные слёзы капали на доски стекая с дрожащего подбородка, смешиваясь внизу с пылью. Чудомир грубо схватил его за плечо, развернул и потащил к углу у печи. Кирилл споткнулся, но отец удержал его, встряхнул, как тряпичную куклу, и бросил в угол. — Я тебя сгною в этом углу! — сказал он, тыча пальцем в стену. — Будешь, паскуда, стоять здесь до самого утра! И не дай бог я увижу, что ты сидишь или хотя бы опираешься о стену! Сжав кулаки он наклонился к лицу Кирилла и почти рыча проговорил. — Всё, к чему ты притрагиваешься, в тот же миг сгинает! Чёртово морское отродье на мою голову! — в его глазах пылало что-то дикое, злое и почти безумное. Ещё раз больно вздёрнув сына за плечо он развернулся и уже сделал шаг к двери, как Кирилл не выдержал и залепетал. — Пр… прости… — вырвалось у него. Голос его дрожал, срывался, заикался. — Па… па… про… сти… Чудомир замер на это. Медленно повернул голову назад. Он схватил со стола сковороду и с силой швырнул её в стену, в сантиметре от головы Кирилла. Металл с грохотом ударился о камень, отскочил, зазвенел по полу. Кирилл коротко, испуганно вскрикнул — и закрыл голову руками, сжавшись в комок, прижался к стене и зажмурился. — Тебе велено было молчать! — заорал старший мужчина. Чудомир стоял посреди комнаты, тяжело дыша и успокаиваясь. Он смотрел на сына — на его дрожащие плечи, руки закрывающие голову, мокрое распухшее от слёз красное лицо. Ярость ушла и на его лице отразилась усталость, граничащая с отвращением. — Успокойся, — сказал он. Голос его вдруг стал ровным, холодным. — Успокойся, или я дам тебе реальный повод для слёз. Он подошёл к столу, сел, отвернулся к окну. Больше не смотрел на Кирилла. Мальчик стоял в углу, прижимаясь к стене, и пытался дышать. Руки дрожали. Он сжимал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы перестать плакать. Но слёзы всё текли и текли, и он не мог их остановить. Он простоял в углу всю ночь. Ближе к утру ему стало плохо. Не только от затёкших ног — голова раскалывалась от слёз, которые он не мог остановить. В глазах двоилось, мир поплыл, а потом — навалился холод. Он хотел позвать отца. Тот был наверху, в фонарной, — Кирилл слышал шаги, скрип половиц, иногда — голос. Чудомир говорил с линзой. Говорил тихо, как будто боялся, что кто-то ещё услышит, хотя на весь остров никого кроме них и не было. Кирилл хотел позвать его, но только собирался с силами, чтобы крикнуть — и голос пропадал. Он открывал рот, но вместо звука вырывался только хриплый, мокрый выдох. И тогда он снова начинал плакать от безысходности. Он даже не понял, когда начал падать. Просто почувствовал, что стена уходит из-под рук, а пол поднимается навстречу. Мягко и тихо как вода. Чудомир спустился с фонарной, когда небо за окном начало сереть. В башне было тихо. Кирилл лежал в углу, сжавшись в комок, лицом к стене. Его плечи мелко почти незаметно вздрагивали. Чудомир обошёл стол, подошёл ближе, наклонился. Коснулся плеча. Кожа была горячей. Слишком горячей. Словно он прикоснулся к печной дверце. — Кирилл, — сказал он. Сын не ответил. Он даже не пошевелился. — Кирилл, вставай. — сказал он уже громче. Голос его был ровным, но в нём проскользнуло обеспокоенность. Чудомир опустился на колени, перевернул его на спину. Лицо Кирилла было красным, мокрым, губы потрескались, а глаза — полуприкрытые, мутные — смотрели сквозь него. Чудомир прикоснулся к его лбу. От пальцев до локтя пробежал холод. — Чёрт, — выдохнул он. Он подхватил сына под мышки, поднял — перенёс на койку. Кирилл не сопротивлялся. Даже не открыл глаз. Он просто лежал, тяжело дыша, и его тело горело, как старое полено в печи. Чудомир метнулся к аптечке, стоящей на полке. Вывалил содержимое на стол: бинты, зелёнка, ножницы, засохшая мазь, старый градусник с облупившейся шкалой. Он схватил его, встряхнул. Потом подошёл к койке, поднял руку Кирилла, засунул градусник под мышку. — Не двигайся, — сказал он, хотя знал, что сын всё равно не слышит. Он отошёл к окну. Закурил. Смотрел на море, на серое, плоское небо, на тусклые краски утра, которые разливались по горизонту, не обещая ни тепла, ни света. В башне было тихо, только слышно было тяжёлое дыхание Кирилла. Он курил, глядя в окно, и ждал. Может быть того, что сын вот-вот откроет глаза. Или что градусник покажет что-то, что можно будет исправить. Когда он снова подошёл к койке и вытащил градусник, ртуть застыла на отметке сорок. Он тут же вновь подхватил Кирилла на руки — тот был лёгким, почти невесомым, будто в нём уже не осталось ничего, кроме костей и жара. Чудомир закутал его в свою фуфайку, натянул на голову капюшон, прижал к груди — и побежал. Вниз через каменистую тропу, к причалу. Сапоги скользили по мокрым камням, но он не сбавлял шага. Ветер бил в лицо, срывал дыхание, но он не чувствовал ничего. Только тяжесть сына на руках и его горячее, прерывистое дыхание у самого уха. Лодка качнулась, когда он спрыгнул в неё, едва не упав. Он усадил Кирилла на дно, накрыл своей курткой, сам схватился за вёсла. Грёб, не оглядываясь, не думая о том, что оставляет маяк без присмотра. Не думая ни о чём, кроме того, чтобы добраться до материка до того, как сын перестанет дышать. Волны били в борта, швыряли лодку из стороны в сторону. Ещё совсем недавно спокойная вода перехлёстывала через край, холодная и тяжёлая заливала сапоги. Чудомир грёб, сжимая вёсла так, что дерево скрипело под пальцами. Но волны становились всё выше, ветер всё злее, и лодка не двигалась вперёд — её крутило на месте, как щепку в водовороте. Мужчина взметнул голову к небу. Оно было низким, чёрным, без единого просвета — как крышка гроба, которая захлопывалась над ними. Он бросил вёсла. Упал на колени на мокрое дно лодки, рядом с сыном, который лежал неподвижно. Ветер рвал слова, уносил их в море, но он говорил — громко, отчаянно, впервые за много лет обращаясь с просьбой к тому, что жило в глубине, в темноте, в самом сердце воды. — Я знаю, ты слышишь меня! — крикнул он в ветер. — Я знаю, ты всегда здесь! Ты смотришь, ты ждёшь, ты дышишь в каждой волне! Мой род служит тебе с тех пор, как первый из нас зажёг этот свет! Мы держим его для тебя! Мы не уходим! Мы не оставляем тебя! Ты не имеешь права забирать его! Он замолчал, тяжело дыша. Вода вокруг лодки стала тише. Волны перестали бить в борта. Только лёгкая зыбь колыхала лодку, как колыбель. Чудомир прижал ладонь к груди сына, чувствуя слабое, прерывистое биение сердца. — Это всё, что у меня осталось, — сказал он тише. Голос его дрогнул, сорвался на шёпот. — Ты уже забрал её. Ты забрал всех, кто был до нас. Но не его. Не моего сына. Он нужен тебе, он нужен маяку, он будет держать свет, когда меня не станет. Я обещаю. Я обещаю тебе это. Только дай ему жить. Он поднял голову к небу. Дождь резко перестал капать. Ветер стих. Море вокруг лодки стало гладким, как стекло. Чудомир перевёл дыхание. Он не знал, слышит ли его кто-то. Может быть, это был просто шторм, который кончился так же внезапно, как начался. Может быть, совпадение. Может быть, он сам придумал весь этот разговор, чтобы не чувствовать себя таким беспомощным. Но он взял вёсла. И начал грести. Лодка пошла вперёд, легко, как по маслу. Берег приближался. Чудомир грёб, не оглядываясь. Он не знал, что, если он обернётся, то увидит нечто — стоящее на воде, белую сгорбленную фигуру, словно мираж, такую же древнюю, как это море и скалы. Будь это галлюцинация, или же тот самый «Морской дьявол», которому он только что молился. Он не обернулся. Просто грёб, пока лодка не ткнулась носом в берег причала портового города. Он выпрыгнул на песок, подхватил сына на руки и побежал. Не оглядываясь. Не думая. Только вперёд. Тогда лёжа в лодке, Кирилл видел эту фигуру. Сквозь полуприкрытые веки, сквозь жар и дымку бреда — белую, сгорбленную фигуру старца, стоящую на воде. Она не двигалась. Просто смотрела. И Кирилл знал — она видит его, знает и помнит. Он хотел закричать, но тело не слушалось. Только дыхание — частое, горячее, как у загнанного зверя. Фигура стояла неподвижно, пока лодка не скрылась за поворотом скал. Кирилл закрыл глаза и провалился в темноту. А когда открыл их снова — над ним был серый, мокрый от сырости потолок башни. И запах рыбы, жарящейся на сковороде.