Часть 18. «Не совсем»

Мужчина сидел на пороге у крыльца на холодном камне у самой двери, где ступенька переходила в мокрую, стертую временем плиту. Сырой ветер трепал короткие волосы, сбивал порывами полосу сигаретного дыма. Море лежало плоское и серое, вдали мерно блестя в скудных лучах рассветного солнца. Варка курил, смотря на воду. За спиной, в башне, было тихо. Флинс спал. Мужчина выдохнул дым и сжал кулаки. Рано утром, когда только начало сереть, Флинс спустился по лестнице. Прошёл мимо его койки, осторожно замедлив шаг. Зашёл в кладовку, зашуршал тканью занавески. А когда вышел — в руке у него был нож. Варка видел это сквозь полуприкрытые веки. Флинс подошёл к своей койке, засунул нож под подушку. Лёг спиной к нему. Он затушил сигарету, повернул голову вбок. У стены сарая, там, где из щелей меж камней пробивалась чахлая, бледная зелень, копошилась Дура. Хромая, с перевязанной лапой, она деловито тыкала клювом в землю, выискивая что-то среди гальки и сухой травы. Варка смотрел на неё. На то, как она, несмотря ни на что, всё ещё искала зерно там, где его давно не было. Он тяжело поднялся, хрустя коленями, зашёл в сарай, взял пригоршню зерна из мешка, что покосившись стоял у стены. Вышел, не торопясь, подошёл к курице. Присев на корточки, насыпал зерно прямо перед ней на камень. Дура подняла голову. Чёрный круглый глаз уставился на него не мигая. Она опустила клюв и начала клевать. Медленно, с достоинством, словно вельможа за столом. Варка сидел на корточках, наблюдая за ней. Светлые пряди волос то и дело лезли в глаза от ветра, он сдувал их, не отводя взгляда. Курица размеренно и деловито клевала землю. Иногда поднимала голову, поворачивала её вбок, будто размышляя о чём-то своём курином. Потом снова опускала клюв к зерну. — Совсем одна осталась, — тихо сказал Варка. — Всех убили, а ты выжила. Хромая, перевязанная дура. Но живая. — Он помолчал. — Не одиноко тебе? Курица не обратила на него внимания. Она доклевала последнее завалявшееся зерно, подняла голову, поводила её из стороны в сторону, будто проверяя, не осталось ли ещё где, — и вдруг с явным неудовольствием принялась разгребать когтистой лапой землю. Яростно, с каким-то почти человеческим возмущением. Раз-два, раз-два, отбрасывая камешки и сухие травинки в стороны. Потом остановилась, уставилась на пустое место перед собой и снова принялась скрести, будто надеялась, что зерно может появиться из-под земли, если достаточно сильно постараться. Варка смотрел на неё с минуту. Потом разразился громким смехом. Шумно, хрипло, с каким-то надрывом. Смех вырвался из него невесёлой, болезненной, пустой массой. Он смеялся, и звук этот бился о каменные стены маяка, улетал в серое небо, растворясь в сыром ветре. А потом — резко умолк. Словно кто-то дёрнул за переключатель. Он сидел неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом. Глаза его были открыты, но в них ничего не отражалось — ни неба, ни моря, ни этой глупой хромой курицы. Он выглядел потерянным. Словно не знал, куда идти, что делать, зачем вообще встал сегодня утром. — К чёрту, — пробормотал он. Ветер дул в спину. Вокруг было тихо. Только волны шуршали где-то внизу у камней. Он опустил голову. Уткнулся лбом в согнутые колени. Закрыл глаза. И долго сидел так. Спустя время он наконец поднялся с шумным протяжным выдохом. Подошёл к мешку с зерном, зачерпнул ещё пригоршню, вернулся, высыпал новую порцию перед курицей. — Жри, — сказал он. — Пока дают. Потом повернулся к сараю и остановился. Мешок стоял у стены, прямо на мокрой земле. Нижняя часть уже потемнела от сырости, ткань набухла, кое-где проступила плесень. Зерно там, наверное, уже начинало подгнивать. Варка смотрел на него минуту. Потом подошёл, нагнулся, провёл рукой по краю. Влажно. Он ухватился за край мешка и дёрнул. Мешок был тяжёлым, но не настолько, чтобы не сдвинуть. Он перетащил его к двери сарая, потом — внутрь, в сухое место, под навес, где не капало с крыши. Поставил на старые доски, выпрямился, вытер руки о штаны. В сарае пахло деревом, пылью и запустением. Взгляд его скользнул по стенам — и зацепился за угол. Там, за баллоном и пучком сухих веников, торчали уже знакомые удилища. Два. Простые, потёртые, с потрескавшимся лаком. К ним была привязана леска в аккуратном мотке, рядом стояла жестяная коробка, наполненная доверху крючками. Варка подошёл ближе, провёл пальцами по гладкому, узкому, прохладному дереву. Он взял одно удилище, взвесил в руке. Лёгкое, но крепкое. Леска не пересохла, не выцвела — что означало, что за ней следили. Или просто само время здесь стояло на месте, не трогая угодные ему вещи. — Флинс, что ли, рыбачил? — спросил он вслух. Спросил и замер. Слова повисли в воздухе, разрозненные, осели на стенах, как пыль. И вместе с ними в голову пришло другое. Утро. Нож. «А если он больше не заговорит? — пронеслось в голове. — Если он теперь вообще не будет со мной разговаривать?» Он представил, как Флинс будет пуще прежнего проходить мимо, как будет молчать, как будет избегать его взгляда. Или — хуже — как однажды утром он просто исчезнет. Снова. На несколько дней. А может, навсегда... «А если он уйдёт? — подумал он. — Если я его спугнул окончательно?» Он почувствовал, как в груди что-то сжалось. Что-то глухое, тягучее, похожее на тоску. Варка не знал, что хуже: то, что он сделал, или то, что он не знает, что будет теперь. Он оглядел сарай в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как наживку. Но ничего, кроме старого ведра с засохшей глиной, не нашёл. Оставалось идти в башню или на берег и искать червей самостоятельно. Он вышел из сарая с лопатой в одной руке и пустой жестяной банкой в другой. Остановился, оглядываясь в поисках места, где земля была влажной и мягкой. Камни, трава, снова камни, песок у причала. Он пошёл туда, где вода подходила ближе всего к скалам, где волны оставляли после себя мокрые, тёмные полосы на гальке. Он вонзил старую лопату с обломанным черенком в мягкую илистую землю, та поддалась легко, почти без усилия. Копнул раз, другой. Пахнуло сыростью и гниющими водорослями. Лопата наткнулась на что-то твёрдое — он поддел, вывернул ком глины. Длинный, тёмно-розовый, почти бурый червь, разделённый лезвием лопаты на две подвижные части. Они извивались на свету, каждая по-своему судорожно, пытаясь уползти обратно в землю. Варка поднял обе половинки, бросил в банку и продолжил копать. Когда банка наполнилась, он выпрямился, поставил её на камень, поднял голову, стирая пот со лба, — и замер. Солнце. Оно стояло над морем — яркое, почти белое, рассыпающееся по воде мерцающими дорожками. Варка смотрел на него и не понимал. Как оно могло здесь появиться? Здесь, где небо всегда было низким и плотным. Где маяк вечно стоял в промозглой дымке, не дающей ни проблеска, ни тени, ни надежды. Он не заметил, когда оно вышло. Или оно всегда было, просто скрыто от недостойных? Варка смотрел на солнце, и свет его был мягким, тёплым, почти нежным, что только нагоняло необоснованную тревогу, словно тишина перед сильной бурей, грозящейся разразиться вот-вот. Солнечные лучи робко касались его лица, его рук и плеч. Мужчина стоял не дыша, боясь, что если моргнёт — оно исчезнет. Но солнце не исчезало. Варка нехотя перевёл от него взгляд на маяк. На привычный, непоколебимый чёрный силуэт башни на фоне светлого неба. Вернулся с рыбой он только к обеду. Небольшая, серебристая, с влажными, ещё дышащими жабрами — поймал с первого заброса, будто море само отдало ему эту рыбу, будто наконец сжалилось, приняло. Варка шёл по камням медленно, стараясь ступать ровно, чтобы не нарушить тишину, которая привычно висела над островом. Банка с червями осталась на причале — он забыл её там, когда поднимался, и теперь те, словно в железной ловушке, остались стоять на нагревающейся, раскалённой чёртовой сковороде без шанса на выживание. Дверь в башню скрипнула, и он на мгновение замер, прислушиваясь. Внутри было тихо. Солнце падало сквозь оконную раму, проложив кривоватую светлую дорожку до тёмного угла с кроватями. Он зашёл внутрь, закрыл дверь за собой, стараясь, чтобы та не хлопнула. Снял сапоги, оставил их у порога. Прошёл на цыпочках мимо стола и печки. Флинс всё ещё спал. Он лежал на боку, отвернувшись лицом к стене, с одеялом, натянутым почти до подбородка. Лучи света робко цеплялись за край кровати, но не смели подбираться к самому силуэту. Грудь того медленно, ровно вздымалась, дыхание было почти неслышным. Создавалось впечатление, что парень вымотался до предела и провалился в сон, который не хотел отпускать. Обычно Кирилл спал четыре-пять часов, не больше. После ночи у лампы — всегда одно и то же: ложится на рассвете, встаёт через несколько часов, бледный, усталый и с тенями под глазами. Идёт работать на улице или просто часами где-то бродит у берегов, словно призрак. Но прошло уже семь. Восемь. Может, больше, а он всё спал. Варка перевёл взгляд на подушку. Ручка ножа торчала из-под края. Тёмная деревянная с потёртым навершием. Он смотрел на него несколько секунд. Потом тихо выдохнул. «Мальчишка, — подумал он. — Думает, что сможет защититься ножом против солдата, который прошёл войну?» Он знал, что Флинс может быть быстрым, когда надо. Видел, как тот уворачивался, выскальзывал, исчезал в темноте. Но против человека, привыкшего к рукопашной, к ножевой, к тому, чтобы добивать, не глядя, — этот нож не помог бы. Да никакой нож не помог бы. И вдруг Варка понял, что это знание не приносит ему облегчения. Наоборот — оно отдавало чем-то горьким, почти стыдным. Он не собирался причинять Флинсу боль. Не собирался больше хватать, сжимать, делать больно. Он не знал, что будет делать, но знал точно — не это. Мужчина бесшумно развернулся, шагнул к печке, взял с полки старый, зазубренный нож для разделки. Провёл пальцем по лезвию — не остро, но сойдёт. Рыба лежала на столе, неподвижная, с открытым ртом и пустыми, безжизненными глазами. Он взял рыбу за хвост. Она была ещё гибкой, мышцы сокращались с запоздалой судорогой, когда он прижал её к разделочной доске. Голова свесилась через край, глаз — мутный, выпуклый — смотрел в одну точку на стене, где пятно сырости напоминало очертания материка. Он провёл ножом от анального плавника к голове, вскрывая брюхо. Кожа поддалась с тихим, влажным звуком, и наружу хлынуло — тёмное, желеобразное нутро с алыми прожилками. Внутренности выскользнули на доску, влажные и тёплые, пахнущие морской тиной и железом. Варка отбросил их в ведро, пальцами нашарил в полости позвоночник, подцепил, потянул. Хребет отделился с сухим хрустом, потянув за собой тонкие кости. Печень была тёмной, почти чёрной, с жёлтым пузырём, набухшим и тугим. Варка вырезал его, стараясь не повредить, и желчь не пролилась — только тонкая, горькая капля стекла на палец. Он машинально лизнул её, поморщился и вытер руку о штаны. Разглядывая пустое, открытое нутро, он вспомнил, как Венти говорил: «Мёртвое — не так уж и страшно, страшно, когда пока живое ещё дышит, а ты уже знаешь, что оно всё равно умрёт». Чешуя прилипла к пальцам, блестела на солнце. Он соскрёб её ножом — тусклые, серебристые пластинки веером разлетелись по столу, некоторые упали на пол, смешались с пылью. Рыба лежала теперь голая, влажная, обнажённая до самой сути: белая плоть, прозрачная плёнка, оставшаяся вдоль хребта, и чёрная полоса вдоль позвоночника, будто кто-то провёл по ней углём. Глаз всё ещё смотрел. Наблюдал за выверенными действиями рук, за собственной препаровкой. Он перевернул рыбу, срезал второй филей. Нож шёл ровно, с лёгким сопротивлением, оставляя за собой чистый, ровный край. Варка не отрываясь смотрел на её остов — рёбра, прилипшие к хребту, тёмные перепонки между ними, похожие на опавшие листья, на пальцы, сжатые в кулак. — Просто рыба, — сказал он вслух. Голос дрогнул. — Просто рыба. Взгляд упал на стол, на лужу воды с кровью, на чешую, на отброшенные внутренности. Всё это было когда-то частью живого существа. Оно дышало под водой, плыло, искало корм, боялось теней. А теперь лежало на столе, превратившись в набор плоти, который он должен был пожарить, чтобы утолить голод. Рыба ждала. Он поставил, чёрную, от застарелой копоти, вогнутую сбоку сковороду на печку, бросил сало. Когда жир зашипел, он положил кусочки — ровно, один за другим. Кожа начала золотиться, запах поплыл по каморке, пробиваясь сквозь сырость и запах старого дерева. Варка тихо стоял у печки, наблюдая за тем, как края начинают загибаться кверху, как пузырится жир на раскалённом металле. Позади раздался тихий, сдавленный звук. Сначала Варка подумал, что это зашуршала мышь. Но звук повторился — уже громче. Дыхание, перехваченное горлом, как будто кто-то пытался закричать и не смог. Флинс пошевелился. Сначала чуть заметно — пальцы на одеяле дрогнули, сжались, разжались. Потом глубже — он повернул голову, уткнулся лицом в подушку, выдохнул. И вдруг резко, словно его толкнули, распахнул глаза. Несколько секунд он смотрел в стену, не двигаясь. Варка обернулся. Кирилл полусидел на койке. Его глаза были невидяще широко открыты. Он не двигался, но его грудная клетка ходила ходуном, пальцы впивались в край одеяла. Варка быстро поставил сковороду в сторону, налил в железную кружку воды из бочки. Подошёл к койке, опустился на колени, протягивая кружку. — На, пей. Флинс смотрел на него несколько секунд, не узнавая. Потом перевёл взгляд на кружку. Принял — неохотно, пальцы дрожали, но он взял. Поднёс к губам, начал жадно пить, захлёбываясь, вода стекала по подбородку, по шее, исчезала за воротом рубахи. Варка придерживал его за плечо, чувствуя, как под тканью бьётся мелкая дрожь. Он медленно, с усилием, сбросил руку Варки со своего плеча усталым грубым жестом. Варка отстранился, не комментируя. Убрал руки, сел на пятки, выпрямился. — Ты долго спал, — сказал он тихо, ровным голосом. — Я приготовил рыбу. Тебе нужно поесть. Флинс оторвался от кружки. Перевёл дыхание. Осмотрелся — будто не понимал, где находится. Взгляд скользнул по каморке, по печке, на стол. На сковороду, от которой ещё шёл пар, на куски рыбы, лежащие на тарелке, на лужу воды с кровью и чешуёй. — Откуда рыба? — настороженно спросил он. Варка смутился. Отвёл взгляд, посмотрел на бардак на столе. — Увидел удочки в сарае. Взял. Словил в море. Флинс недоверчиво уставился на него. — Тебе удалось что-то поймать? Варка кивнул. — Да. А что не так? — спросил он. Флинс хмыкнул. Он попытался встать, опираясь на руку, но от долгого лежания шатнулся назад, падая на постель. — Я ни разу не смог ничего поймать, — ответил он с обидой в голосе. После чего замолк, долго смотря на рыбу в сковороде так, словно она лично его предала. Спустя время они впервые вместе ужинали, сидя друг напротив друга за маленьким деревянным столом у окна. В каморке было темновато. Солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи, пробиваясь сквозь мутное стекло, окрашивали комнату в густые красноватые тона, из-за которых всё казалось чужим, призрачным, как будто они были не в башне, а внутри старой фотографии, выцветшей и тронутой временем. В печке дотлевали угли, изредка вспыхивая багровым, от чего тени на стенах оживали, дёргались, тянулись к потолку. Варка ел. Медленно, без аппетита, просто чтобы занять руки. Вилка звякала о тарелку, создавая единственный звук в каморке, кроме потрескивания углей и далёкого гула прибоя. Флинс сидел напротив. Перед ним стояла тарелка с рыбой, но он не притронулся к ней. Руки лежали на столешнице, пальцы сплетены в замок. Он даже не посмотрел на еду. Угрюмо отвернулся к окну, где закатный свет разливался алым по серым камням. Ему было неуютно. Это чувствовалось по тому, как он сидел — напряжённо, будто готов был в любой момент встать и уйти. Как будто сам факт того, что он сидит за одним столом с кем-то, уже нарушал какой-то давний, привычный порядок вещей. Варка украдкой посматривал на него. Кирилл выглядел уставшим. Несмотря на то, что проспал почти весь день, он не выглядел отдохнувшим — наоборот, казалось, сон только вымотал его ещё больше. Тени под глазами стали глубже, лицо ещё бледнее, в красноватом свете заката оно казалось почти прозрачным. Волосы спутались, ворот свитера сбился набок. Он сидел, опустив плечи, словно нёс на себе что-то невидимое, что не снималось ни днём, ни ночью. Тишина затягивалась. Звук посуды смолк. Варка дожевал последний кусок, отложил вилку в сторону, она звякнула в последний раз о край тарелки. Варка перевёл взгляд на свои руки. Они лежали на столе, тяжёлые, чужие, освещённые багровым светом. Потом снова на профиль Кирилла. Флинс наконец взял вилку. Неохотно, будто делал одолжение. Он отломил кусок рыбы, поднёс ко рту — и замер. Варка смотрел, как тот жуёт. Медленно, без аппетита. Как будто не чувствовал вкуса. Как будто ему было всё равно, еда это или камень. — Не нравится? — спросил Варка. Флинс пожал плечом. Прожевал. Проглотил. Поставил вилку на край тарелки — и больше не притронулся к еде. Варка смотрел на нетронутый кусок. На бледное лицо напротив. На руки, которые лежали на столе неподвижно, как у статуи. Спустя время в тишине в комнате раздалось спокойное: — Так значит, я мёртв. Варка полусидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок. Голос его был ровным, почти отстранённым, как будто он говорил о чём-то, что его не касалось. Флинс медленно поднял голову, посмотрев на мужчину перед собой. Его блёклые глаза, подсвеченные закатом, смотрели в упор, пытаясь найти в человеке напротив что-то одному ему понятное. Спустя время он уронил короткое: — Не совсем. Вокруг вдруг стало холодно, и Варка вздрогнул, будто его окатили холодной водой из ледяного омута. Нахмурившись, он снова посмотрел на Кирилла. Тот сидел неподвижно, всё так же с чуть опущенной вбок головой, но его пальцы больше не были сплетены в замок. Они лежали на столе теперь расслабленные и безвольные. — Не совсем, — повторил Варка.