Часть 1

Ранним утром, когда лучи весеннего солнца через незашторенные окна проникали в комнату, наполняя её тёплым светом, Сириус открыл глаза. Немного поморщившись и привыкнув к свету, он взглянул на открытое окно и увидел за ним голубое безоблачное небо. Оно казалось насмешливо ярким — будто мир нарочно демонстрировал свою красоту в тот момент, когда внутри Блэка всё рушилось. Это не значило для него почти ничего — кроме того, что сегодня он ещё жив. Ещё один день, который придётся прожить, отсчитывая минуты до следующего приступа. Парень потянулся на кровати и сел. В груди неприятно защемило и зашевелилось — будто что‑то живое, чужое пульсировало в такт его сердцебиению. Может, вырос новый бутон? За несколько месяцев он привык к этой утренней боли, но легче от этого не становилось — наоборот, с каждым днём она будто была острее, напоминая, что время уходит. В горле запершило — Сириус закашлялся и направился в ванную, прикрывая рот рукой. Склонившись над раковиной, Блэк долго откашливался. Через мгновение на белоснежном кафеле появились капли бордовой крови, а вскоре упали несколько лепестков и, главное, — полураскрывшийся бутон. Он был намного более раскрыт, чем первый, который Сириус увидел целых три месяца назад. Смотря на ярко‑алый бутон, Сириус предался воспоминаниям. Четыре месяца назад он почувствовал недомогание: сперва это был просто временный кашель, который он, конечно, сразу списал на обычную простуду. Но со временем становилось всё хуже. Сириус ненавидел врачей и всё, что связано с лечением, поэтому ждал, что болезнь сама собой отступит. Однако состояние лишь усугублялось. Через три недели после первых симптомов парень откашлял первый лепесток — и сразу всё понял. В тот момент, когда перед глазами возник алый лепесток розы, в памяти всплыл портрет… Её портрет. Улыбка, взгляд, звук её голоса — всё это обрушилось на него волной, и снова — сильный приступ кашля, кровь и сразу первый бутон: ещё совсем не распустившийся, зелёный и маленький. Сириус отмыл его от крови и спрятал в ящик своего стола. Теперь же там хранилось множество бутонов и лепестков — он сохранил всё до единого. Каждый из них был как напоминание о том, что он чувствует, и о том, чего никогда не получит. Сириус долго пытался скрывать болезнь от друзей, соседей по комнате и однокурсников. Но с каждым новым приступом это становилось всё сложнее. Он ловил на себе их обеспокоенные взгляды, замечал, как они переглядываются, когда он в очередной раз выбегает из комнаты. И от этого становилось ещё больнее — не из‑за болезни, а из‑за того, что он заставляет их волноваться. Однажды утром Сириус так закашлялся, что просто не смог встать с кровати. Прикрывая рот рукой, он сидел на краю постели — и вскоре окровавленный бутон, уже начавший раскрываться, в нём были видны алые лепестки, выпал из ладони и упал на пол. В этот момент в комнате находился лишь Джеймс, который с тревогой наблюдал за ужасно кашляющим другом. — Что это? — вскрикнул Поттер, подбегая к другу и глядя на злосчастный бутон. — Ханахаки, — сквозь кашель выдавил Сириус и снова впал в приступ. Казалось, ещё секунда — и парень просто задохнётся на руках у друга. — Давно? Кто она? Почему ты молчал? — Джеймс засыпал друга вопросами, но тот, даже если бы хотел ответить, не смог бы из‑за нескончаемого кашля. На глазах выступили слёзы — то ли просто от приступа, то ли от нескончаемой и усиливающейся боли в груди, а может, от осознания скорой смерти, от мысли, что он так и не скажет ей тех слов, которые крутятся на языке уже столько месяцев. Когда приступ наконец прошёл — спустя долгие пару минут, — Джеймс вновь начал череду своих расспросов: — Тебе лучше? — Да, — всё ещё тяжело дыша, ответил Сириус. — Давно это началось? — повторил самый первый вопрос Поттер. — Не помню. Может, месяц… Больше… — Почему не говорил? — А зачем? Ты мне не поможешь! Слава Мерлину, влюблён я не в тебя, — привычно сводя всё в шутку, отвечал Сириус. Но в этот раз шутка вышла горькой, без привычного блеска в глазах. — Тебе смешно? Это совсем не смешно. — Ну что ты, Сохатый. Это очень смешно. Я ведь думал, что проживу долгую жизнь, счастливую. Буду ша́фером на твоей свадьбе, ты — на моей. А вот оно как всё вышло. — Надо что‑то делать! Искать решения! — Знаешь, только теперь я понял Лунатика. Помнишь, когда мы узнали, что он оборотень, мы тоже говорили: «Надо искать решения», — читали какие‑то книги… А он не верил. А потому что он смирился. Вот и я смирился! Это не лечится. Ну, есть, конечно, одно единственное решение, но оно… Оно проигрышное! — Я знаю! Знаю! Она должна ответить взаимностью! Кто она? — Не скажу! — Почему? — Не хочу! — Но, Бродяга! Ты хотя бы пытался? — Нет! И не буду. Рано или поздно она узнает о моей болезни. Даже если это будет уже после моей смерти… Если она будет знать, что это из‑за неё, она будет страдать. Я не хочу обременять её жизнь таким грузом. Хотя она же не виновата. Никто не имеет права винить её, это лишь моя проблема… — Ты не даёшь себе даже шанса на жизнь. Это эгоистичный поступок! Ты подумал обо мне, Лунатике, Хвосте, своей матери, отце и брате? О десятке девушек, что вздыхают по тебе? — усмехнулся Джеймс, как бы тяжело ему ни было шутить в этой ситуации. — Как мы все переживём твою смерть?! — Как‑нибудь. Все мы смертные. — Но не так рано. Тебе лишь семнадцать… — Умру молодым и красивым. Запомните меня таким. Как говорится, «проживём коротко, но ярко». Знай, что я ни о чём не жалею: ни о своём решении, ни о чувствах к этой девушке, ни о всех шалостях, что мы совершили. Я благодарен тебе за дружбу. Это лучшее, что случалось в моей жизни. Моей чертовски короткой жизни. — Это уже предсмертное прощание… — Нет, всё не настолько плохо. Я не умру сегодня. — А когда?.. Ну, то есть я к тому… — Да я понимаю. Не знаю… Может, месяца четыре. Пока сложно судить. У меня тут есть одна книга — там описаны все стадии, симптомы, этапы раскрытия бутона. Там можно рассчитать, сколько осталось… Но я не считал. Не хочу. — Может, всё‑таки можно что‑то… — Оставь меня, безнадёжного больного. Ты не вылечишь меня — в этом всё дело. Спасётся лишь тот, кого можно спасти, а меня спасти нельзя… Это было долгих и мучительных два месяца назад. За это время Джеймс не раз предпринимал попытки помочь другу, но всё было тщетно. Казалось, Сириус полностью смирился с происходящим и лишь ждал своего последнего «судного» дня. Блэк терпеливо старался молчать, скрывать свою болезнь — аккуратно складывал новые лепестки и бутоны в свой стол. Он запрещал друзьям даже прикасаться к злосчастному ящику, веря, что они могут этими лепестками навлечь беду и на себя. Хотя Джеймс уже обрёл счастье — его горячо возлюбленная Лили Эванс спустя долгие шесть лет наконец ответила взаимностью, — а Питера и Римуса, казалось, совсем не интересовали девушки, Сириус всё равно тревожился за них. Кто знает, как жизнь обернётся? Сам Блэк тоже никогда не догадывался, что попадёт в такое положение. Вслед за Джеймсом о недуге Сириуса узнали и Люпин с Петтигрю — в тот же вечер. Поттер собрал всех в общей гостиной, когда там удачно было малолюдно, где потрескивал камин, а за окном бушевала непривычная февральская метель, прерывая спокойствие. Строго, но с дрожью в голосе Джеймс сказал лучшему другу, что тот должен рассказать всё остальным. И Сириус признался — тихо, почти шёпотом, опустив глаза. В тот момент он почувствовал себя особенно уязвимым: будто сорвали последнюю защиту, обнажили то, что он так долго прятал. При этом Блэк старательно скрывал подробности своей болезни от остальных учеников школы. Каждый раз, чувствуя новый приступ на уроке, он поспешно выходил в туалет. А такое случалось слишком часто — порой по два‑три раза за день. К несчастью, причиной его страданий стала девушка, учившаяся с ним на одном курсе и даже на одном факультете. Каждый раз, видя её в учебном кабинете, коридоре или в паре метров от него за столом в Большом зале, Сириус не мог не думать о ней. А каждый раз, думая о ней, он не мог сдержать нового приступа. Казалось, с каждой мыслью о ней внутри него прорастает новый цветок, впиваясь шипами в лёгкие, разрывая их на части. Возвращаясь в реальность, Блэк достал бутон из раковины и, сполоснув его холодной водой, привычно понёс в комнату. Сириус открыл ящик и уже хотел положить туда розу, но вдруг замер. На столе лежала уже привычная книга о ханахаки — потрёпанная, с загнутыми страницами и пятнами крови на обложке. Она выглядела так, будто пережила вместе с ним каждый приступ, каждое мгновение нарастающей боли. Парень быстро открыл её на нужной странице, отмеченной закладкой — хотя, даже без неё, ему казалось, он нашёл бы это место с закрытыми глазами. Иллюстрации настолько въелись в память, что порой снились ночами: схемы стадий болезни, графики раскрытия бутонов, мрачные прогнозы. Сириус взглянул на бутон на картинке, сравнил со своим. По самым скромным расчётам, ему оставалось жить два месяца. Но, может, больше… А может, судьба смилостивится над ним, избавит от страданий — и смерть заберёт его раньше. В этот момент он почувствовал, как внутри всё сжимается: не от физической боли, а от осознания, что скоро всё закончится. Что он не увидит, как Джеймс женится на Лили, не будет шафером на его свадьбе, не посмеётся в очередной раз над неуклюжими шутками Питера, не обсудит с Римусом очередную лунную ночь, не будет вместе с друзьями смеяться над Нюниусу , никогда не увидят её… — Покажи, — раздался ещё сонный, а потому хриплый голос Джеймса. Он недавно проснулся, но всё ещё лежал в кровати, глядя на друга покрасневшими от недосыпа глазами. В них читалась не просто тревога — в них была боль, будто он уже сейчас прощался с тем, кто был ему ближе брата. — Вот, — продемонстрировал Сириус бутон, протягивая его на ладони. — Уже наполовину раскрыт. Ещё столько же продержаться. — А‑а‑а… — Поттер тяжело вздохнул и уткнулся лицом в подушку, сжимая пальцами её край. В этом звуке было столько отчаяния, что у Сириуса защемило сердце. Он вдруг отчётливо понял, как тяжело приходится друзьям — видеть, как он угасает, чувствовать свою беспомощность, знать, что ничего нельзя изменить. Джеймсу невыносимо было каждый день наблюдать, как друг постепенно угасает. Как Сириус постоянно кашляет, бегает в ванную, а потом приносит оттуда новые лепестки и всё больше и больше с каждым разом раскрывшиеся бутоны, как он перестал ходить на квиддич, хотя раньше они вместе посещали тренировки, Блэк буквально был правой рукой Джеймса. Поттер готов был сделать всё что угодно, лишь бы спасти друга: отдать все свои деньги, бросить учёбу, даже, если потребуется, пожертвовать частью себя. Ему казалось, что со смертью Сириуса в любом случае умрёт и частичка его души — если не большая её часть. В такие моменты Джеймс ловил себя на мысли, что готов поменяться с Сириусом местами, лишь бы тот жил. Блэк достал из другого ящика стола пачку сигарет и подошёл к окну. На небе всё так же светило яркое солнце, прямо ему в глаза, заставляя щуриться. Но он не отворачивался — будто хотел впитать в себя последние лучи тепла, запомнить их, унести с собой в ту неизвестность, что ждала впереди. — Бродяга, — послышался голос Римуса, как только Сириус закурил. Лунатик стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на друга с тревогой. В его глазах читалось что‑то большее, чем просто беспокойство, — там была боль человека, который слишком хорошо понимал, каково это — чувствовать себя обречённым. — Тебе не кажется, что так ты только усугубляешь положение и приближаешь свою... смерть? Последнее слово далось Люпину особенно тяжело — Нет, — усмехнулся Блэк, выпуская дым в сторону. — А вдруг от сигарет цветы хоть немного завянут и замедлят свой рост? Конечно, Сириус шутил и смеялся. Он прекрасно знал, что Римус прав. Ему и так было тяжело дышать, а с каждой выкуренной сигаретой это становилось ещё труднее — лёгкие жгло, в груди нарастала боль. Но ему было уже глубоко плевать. Он наслаждался последними радостями жизни: дымом, прохладным ветром из окна, теплом дружеского присутствия рядом — цеплялся за эти мгновения, словно за спасательный круг. В такие минуты он пытался запомнить всё: запах табака, скрип половиц под ногами Джеймса, тихий шелест страниц книги Римуса, неловкое покашливание Питера. Он хотел унести эти звуки и ощущения с собой — как последнее сокровище. Последние несколько дней Сириус без конца думал о том, что же будет дальше. Он понимал, что не успеет уйти на каникулы — умрёт раньше, в стенах этой школы. Но так даже лучше. Здесь, среди друзей, в Хогвартсе, где он впервые почувствовал себя свободным, где научился ценить дружбу и радость простых моментов. Парень не хотел умирать дома. Не хотел, чтобы первым его бездыханное тело обнаружила ненавистная мать с её ледяным взглядом и вечными упрёками. Или брат — слепой последователь глупых законов семьи, свято верящий в чистоту крови и готовый ради неё на всё. А может, его найдёт этот мерзкий домовик Кикимер, вечно брюзжащий. Нет, лучше умереть здесь, среди друзей, где каждый уголок напоминал о счастливых днях, где эхо их смеха всё ещё звучало в коридорах. Но одна мысль не выходила из головы: что он будет делать, когда станет совсем плохо? Когда приступы участятся и станут ещё болезненнее? Когда он перестанет успевать добегать до туалета из кабинета какой‑нибудь трансфигурации или зельеварения на уроке? Когда начнёт валиться с ног, задыхаясь в собственной крови и этих злосчастных цветах, прорастающих внутри? От этой мысли внутри всё холодело — не от страха смерти, а от страха стать обузой, от страха заставить друзей смотреть на его мучения. Сириус сидел на подоконнике. Он задумчиво покрутил в пальцах сигарету, затем поднёс её к губам, затянулся и медленно выпустил дым. Взгляд его был устремлён вдаль, за пределы замка, туда, где простирались Запретный лес и горы. Там, за горизонтом, была целая жизнь — но она уже не для него. — Что же я буду делать через месяц? — потушив сигарету о подоконник, вздохнул Блэк. — Когда совсем не смогу сидеть на уроках… Питер, сидевший рядом на диване с учебником по зельеварению, пожал плечами: — Скажешь, что болен, и будешь сидеть в комнате. — Я и так болен! — чуть повысив голос, отозвался Сириус, повернувшись к другу. В его глазах мелькнула тень раздражения, но тут же угасла, сменившись усталостью. — Если ты не заметил… — Ну я имел в виду другое… — замялся Питер, нервно перелистывая страницы учебника. — Ну, что просто простуда… — Тогда ему придётся идти к мадам Помфри, — вмешался Джеймс, наконец вставая с кровати. Он подошёл к окну и встал рядом с Сириусом, глядя на тот же пейзаж за окном. — А если он пойдёт к ней, она сразу поймёт, что болеет он не простудой. И всё вскроется. — Я не подумал… — тихо произнёс Питер, опустив глаза. Сириус невесело усмехнулся: — Для тебя, Хвост, вообще не свойственно думать, — вздохнул он, но без злости, скорее устало. В этот момент он вдруг осознал, как сильно любит этих ребят — за их неуклюжесть, за их попытки помочь, за то, что они просто есть рядом. В комнате повисла тяжёлая тишина. Римус, до этого молча читавший книгу в кресле у камина, поднял глаза и внимательно посмотрел на Сириуса. В его взгляде читалась глубокая тревога — он, как никто другой, понимал, каково это — скрывать от всех свою тайну, бояться, что она станет известна всем. —Ладно, давайте уже собираться и пойдём на завтрак, — спрыгивая с подоконника произнёс Сириус, и горько усмехнувшись добавил: — пока я ещё могу на него ходить.