Часть 2

Ночь давно опустилась на Хогвартс, окутав его тяжёлым, почти осязаемым мраком — словно тёмное бархатное покрывало, сотканное из древних тайн и заклинаний. Холодный сумрак будто давил на стены древнего замка, а тени в углах коридоров, казалось, становились живее с каждым часом, будто пробуждались к какой‑то зловещей жизни. Большинство учеников давно спали в своих кроватях, видя прекрасные сны, далёкие от тревог и печалей. По замку бродили лишь несколько профессоров, дежурные старост и старый завхоз Филч со своей кошкой миссис Норрис. Они неустанно следили за порядком, чтобы ученики не покидали гостиных после отбоя и не нарушали устав. Но правила, строгие и незыблемые для большинства, для Сириуса Блэка давно потеряли всякий смысл — они казались ему такими же далёкими и нереальными, как звёзды на ночном небе. Сириус стоял на астрономической башне, облокотившись на холодные железные перила. Он смотрел на безоблачное звёздное небо, но не видел его красоты — перед глазами стояла пелена боли, застилающая всё вокруг. Скоро со дня на день должно было наступить полнолуние — сегодня же яркая белая луна уже освещала окрестности, заливая всё вокруг призрачным, мертвенным светом, который казался Сириусу насмешкой судьбы. Прохладный ветер хлестал по лицу, заставляя тёмные волосы беспорядочно развеваться, а внутри всё сжималось от тяжёлой, давящей боли, словно чьи‑то невидимые руки сдавливали грудь. Сириус слабо кашлянул, прикрыв рот рукой, — в ладони осталось что‑то влажное и алое, и на мгновение ему показалось, что это не кровь, а лепестки тех самых проклятых роз, что росли в его груди. Внезапно за спиной он услышал какой‑то шорох — тихий, едва уловимый, но в тишине ночи прозвучавший как раскат грома. Резко обернувшись, Сириус увидел прямо за своей спиной однокурсницу Маргарет Керрол. Девушка совершенно бесшумно подошла к нему и только сейчас, стоя в метре от него, случайно оступилась, нечаянно выдав своё присутствие. Её силуэт в лунном свете казался почти нереальным — словно видение, сотканное из тумана и лунных лучей. Последние несколько дней Маргарет не могла уснуть. Бессонные ночи изматывали, мысли крутились в голове, не давая покоя, — они были похожи на рой беспокойных светлячков, мечущихся в темноте. В эту ночь она решила прогуляться в надежде, что холодный воздух хоть немного прояснит сознание, поможет забыться или хотя бы скоротает бесконечно тянущееся время. Каштановые волнистые волосы Маргарет трепал ветер, а карие глаза внимательно смотрели на Сириуса, часто моргая, будто пытаясь прочесть что‑то в его измученном лице, разглядеть за маской привычной бравады настоящую боль. Уголки губ были приподняты в робкой, добродушной улыбке, но в глубине глаз читалась тревога — такая глубокая и искренняя, что у Сириуса защемило сердце. Сириус смотрел на девушку, не в силах отвести взгляда и что‑либо произнести. Последнее время он старательно её избегал — не из равнодушия, а из отчаянной попытки защитить и себя, и отчасти её. Он надеялся, что это хоть немного замедлит развитие болезни, отсрочит неизбежное, даст ему ещё немного времени, чтобы запомнить каждую черту её лица, каждый изгиб улыбки. Да, это была она — та, из‑за которой в груди прорастали алые розы, чьи шипы впивались в сердце и лёгкие с каждым днём всё глубже, разрывая душу на части. Та, из‑за которой через месяц он покинет этот мир, оставив после себя лишь воспоминания. Та, при виде которой боль становилась невыносимой, и он снова закашлялся, с трудом сдерживая приступ, чувствуя, как силы покидают его с каждым спазмом. Сириус резко отвернулся, моля всех богов и великих волшебников о том, чтобы те дали ему силы, хоть каплю выдержки, чтобы не сломаться прямо сейчас. «Только не сейчас, когда угодно, но не сейчас», — мысленно повторял он, словно заклинание, способное отогнать беду. Мольбы были услышаны: после особенно громкого кашля приступ отступил, оставив после себя лишь горечь и усталость, тяжёлую, как свинцовый плащ. — Это правда, что про тебя говорят… — неуверенно начала Маргарет, её голос дрожал, словно осенний лист на ветру, готовый сорваться и улететь прочь. Она боялась услышать ответ, боялась, что правда разрушит хрупкий мир, который она создала в своём воображении. — Что говорят? — резко спросил Сириус, по‑прежнему не оборачиваясь. Его голос прозвучал жёстче, чем он хотел, — словно треснувшее стекло, готовое разлететься на осколки. — Будто ты болен… — девушка неловко засмеялась, сама не понимая почему, и тут же почувствовала, как краска стыда заливает лицо, обжигая щёки. — Да нет, бред. Ну знаешь… Мне сказала, что ты болен ханахаки… Кажется, так это называется. Бред же, да...? — Кто тебе это сказал? — Сириус резко обернулся к Маргарет и невольно прижал её спиной к ограждению астрономической башни. Высота под ногами казалась пугающе далёко, а в глазах парня читалась смесь отчаяния и страха — такого глубокого и всепоглощающего, что он едва мог дышать. — Кто говорит? Кто «все»? — Сириус, пусти. Ты меня пугаешь! — Маргарет вцепилась в перила, но уже наполовину оказалась за пределами башни. Ветер усилился, словно пытаясь унести её прочь, оторвать от этого места, от этого разговора, от этой правды. Сириус мгновенно пришёл в себя. Отпустив девушку, он сделал шаг назад, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь в руках — дрожь не от холода, а от внутренней бури, бушующей в душе. — Прости, прости. Просто… Скажи, кто говорит! — Эванс! Эванс сказала мне, это… Ну и что с того? — голос Маргарет дрогнул, и в нём прозвучала нотка обиды — не на Сириуса, а на весь мир, такой несправедливый и жестокий. — А ей Сохатый?! — Наверное… Кто ещё. — Ну конечно, — Сириус горько усмехнулся. Он пытался понять друга, оправдать его, представить, что тот действовал из лучших побуждений, но в груди защемило — на этот раз не от болезни и растущих цветов, а от непривычной, острой боли обиды и разочарования в лучшем друге. Предательство ранило не меньше, чем проклятие, — оно проникало глубже, затрагивая те струны души, которые, казалось, были защищены от любых ударов. Немного помолчав, Сириус тихо спросил: — Ещё кто‑нибудь знает? — Кажется, нет. Лили только мне рассказала. — Почему только тебе? — в его голосе прозвучала отчаянная надежда, почти мольба, что, может быть, ещё не всё потеряно, и никто не узнает об этом кроме них, что есть ещё шанс сохранить эту тайну, спрятать её от всего мира. — Ммм… Это не важно. Там просто так вышло… — Маргарет опустила взгляд, не решаясь сказать больше, чувствуя, как слова застревают в горле, словно колючие шипы тех самых роз. — Ясно, — выдохнул Сириус. Он вновь отвернулся от девушки и облокотился на перила. Луна по‑прежнему холодно освещала башню, звёзды равнодушно мерцали в вышине, а где‑то далеко внизу слышался отдалённый вой — то ли ветра, то ли кого‑то из животных, затерявшегося в ночи. Сириус закрыл глаза, пытаясь унять боль — физическую и душевную, — но знал, что ни то ни другое уже не излечить. Боль стала частью его, такой же неотъемлемой, как дыхание, как биение сердца. Маргарет подошла к парню со спины вплотную, почти неслышно — её шаги заглушал мягкий ковёр, устилавший пол астрономической башни. В воздухе витала тяжесть предрассветного часа: ночь клонилась к концу, но тьма ещё не отступала, держалась за каждый уголок, за каждую тень. Её руки аккуратно коснулись его плеч, едва ощутимо, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие между ними, разрушить тот невидимый мост, что соединял их души. Одна из ладоней девушки осторожно легла на грудь Сириуса — там, где под тканью рубашки билось сердце, терзаемое колючими лепестками проклятых цветов, словно пыталось вырваться на свободу. В груди что‑то зашевелилось — не просто боль, а острая, режущая волна, пронзившая всё тело, заставившая его содрогнуться. Сириус вновь закашлял, хрипло и надрывно, с каждым спазмом чувствуя, как силы покидают его, как жизнь медленно утекает сквозь пальцы. Кашель вырывался из груди, будто пытаясь вытолкнуть наружу то, что уже пустило корни в его душе, то, что было одновременно и проклятием, и благословением. Маргарет резко отпрянула от него, испуганно прижав руки к своей груди. Её глаза расширились от ужаса — она испугалась, что из‑за неё у него вновь случился приступ. Девушка даже не догадывалась, насколько попала в точку этой мыслью: прикосновение, полное заботы и нежности, стало катализатором, пробудившим болезнь, словно разбудило дремлющее зло, готовое поглотить Сириуса целиком. В этот момент ей показалось, что сама судьба наказала её за попытку проявить теплоту — будто любовь и забота теперь были под запретом, когда речь шла о нём. — Ой, прости, это из‑за меня! — ахнула девушка, делая пару шагов в сторону. Её голос дрожал, а в глазах заблестели слёзы, готовые вот‑вот скатиться по щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Она закусила губу, пытаясь сдержать рыдания, но они рвались наружу, как и её чувства, которые она так долго держала взаперти. — Нет, — сквозь кашель пытался выговорить Блэк, с трудом выпрямляясь. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь взять себя в руки, собрать по кусочкам рассыпающуюся волю. — Ты… Ты не… Не причём. На глазах Маргарет выступили слёзы. Ей было безумно жаль друга — он казался таким уязвимым, таким хрупким, будто вот‑вот рассыплется на части прямо на её глазах, как старинная фарфоровая статуэтка, потрескавшаяся от времени. Она чувствовала собственное бессилие: хотелось помочь, поддержать, обнять, прижать к себе и шептать слова утешения, но она не знала как. Её руки беспомощно повисли вдоль тела, а губы дрожали, не в силах вымолвить ни слова — будто весь мир вокруг замер, оставив их наедине с болью и отчаянием. Казалось, целую вечность Сириус задыхался и пытался откашляться, но всё было тщетно. Каждый вдох давался с трудом, каждый выдох сопровождался хрипом, от которого сжималось сердце, словно кто‑то невидимый сжимал его в тисках. Последнее время приступы становились всё хуже, всё тяжелее — они накатывали волнами, оставляя после себя опустошение и усталость, высасывая из него последние капли жизни. Каждый воспринимался им как последний, как прощание с миром, который он так любил, с людьми, которые были ему дороги. «Только не сейчас… Как смешно: последние месяцы старательно избегать причину своей болезни — и умереть у неё на руках, — проносилось в голове Блэка. — О Мерлин, дай мне прожить хоть до утра, встретить рассвет живым. Умереть в следующем приступе — только не у неё на глазах. Как же она после этого сможет пойти в свою комнату? Как она сможет уснуть? Как в принципе после этого можно спать? А может, ей будет всё равно… Умру и умру… Нет, нет, она не такая… Она не забудет. Она будет помнить. И это будет её бременем — помнить меня таким, слабым, сломленным, умирающим. Не хочу, чтобы она несла этот груз. Не хочу оставлять ей такую память обо мне». Перед глазами проносились разные воспоминания — яркие, тёплые, почти нереальные теперь, словно картинки из какой‑то другой жизни. Их общение до того, как всё изменилось. Как они вместе иногда сидели за одной партой на уроках, как шутили, смеялись, делились глупыми секретами, строили планы на будущее, которое теперь казалось таким далёким и недостижимым. Они были друзьями — хорошими, настоящими друзьями, связанными невидимой нитью доверия и взаимопонимания. И как всё обернулось? В один день его жизнь перестала быть прежней: проклятие ханахаки, расцветающее в груди алыми розами, превратило каждую встречу с Маргарет в пытку. Любовь, которая должна была дарить радость, стала приговором, тяжёлой ношей, которую он нёс в одиночку, стараясь не показывать, как ему больно. Сейчас Блэку было так плохо, что ему казалось: ещё мгновение — и он просто шагнёт вперёд, перевалится через перила и бросится вниз, разом покончив со своей болезнью, лишив себя мучений и страданий, избавив всех от необходимости видеть его агонию. Ветер, холодный и безжалостный, будто подталкивал его к краю, нашептывал соблазнительные слова об избавлении, о покое, который ждёт его внизу. Но что‑то удерживало — взгляд Маргарет, полный тревоги и неподдельной заботы, её дрожащие губы, её слёзы, сверкающие в свете бледной луны, словно маленькие звёзды, упавшие с неба. В этих слезах было столько любви и боли, что он не мог просто так уйти, не мог оставить её одну с этим грузом. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Боль физическая на мгновение заглушила душевную, вернула его в реальность, напомнила, что он ещё здесь, ещё дышит, ещё чувствует. Сириус глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь во всём теле, и тихо произнёс, почти шёпотом, вкладывая в эти слова всю оставшуюся силу: — Всё… Всё в порядке. Просто… дай мне минуту. Он говорил это из последних сил, сам не веря в свои слова, с одним лишь желанием, чтобы Маргарет поверила в это, чтобы хоть на мгновение смогла успокоиться, перестать бояться за него. Хотя как тут можно поверить, когда он буквально задыхается, глаза краснеют, наполняясь слезами от боли, а губы синеют, выдавая всю тяжесть его состояния. — Прости… — когда кашель парня наконец, казалось, стих, нерешительно начала говорить девушка. Её голос дрожал, а пальцы невольно сжимали край плаща — так она пыталась унять внутреннюю дрожь, которая пронизывала всё её существо. — Я хочу кое‑что спросить, но, наверное, такое нельзя спрашивать… Можно? — Спрашивай всё, что хочешь, — отозвался Сириус. Голос его был хриплый, слабый, он говорил очень медленно, будто каждое слово давалось с огромным трудом, словно он выталкивал их из себя, преодолевая сопротивление болезни. — Мне уже всё равно. — А сколько времени у тебя есть? — едва слышно прошептала она, боясь услышать ответ, боясь, что цифры, произнесённые вслух, сделают неизбежное ещё более реальным. — Как хорошо ты поставила вопрос… — Блэк слабо улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что‑то горькое и одновременно восхищённое, словно он оценил красоту формулировки даже в такой момент. — Даже красиво звучит. — Прости… Это нехороший вопрос, — девушка опустила взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком, сдавливающий дыхание, мешающий говорить. — Нет‑нет, хороший, — он мягко покачал головой. — На самом деле я сам не знаю… Не больше месяца. Если честно, только что я думал, что умру… Наверное, это первый раз, когда мне стало по‑настоящему страшно. Но я боялся не смерти — я боялся умереть на твоих глазах. Боялся, что ты будешь помнить меня таким — слабым, задыхающимся, беспомощным. Не хотел оставлять тебе такое воспоминание. — Ты… не боишься умирать? — её голос сорвался на последнем слове, прозвучав как последний вздох надежды. — Нет. Совсем нет, — он произнёс это просто, без пафоса, словно констатировал факт, который давно принял. — А я боюсь, — прошептала Маргарет, и в её глазах вновь заблестели слёзы, готовые вот‑вот скатиться по щекам, оставляя за собой следы боли и отчаяния. — Боюсь потерять тебя. Боюсь, что больше никогда не увижу твою улыбку, не услышу твой голос. — Хорошо, что ты не умираешь. Тебе рано, — Сириус попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, словно маска, скрывающая бурю внутри. — Я бы не хотел, чтобы ты умерла. Ты должна жить, радоваться, любить… — А тебе… не рано? — она подняла на него глаза, полные боли и невысказанной мольбы, словно пытаясь взглядом передать всё то, что не могла выразить словами. — Не знаю. На астрономической башне воцарилось тяжёлое молчание. Ветер играл прядями волос, где‑то вдалеке кричали ночные птицы, напоминая, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Сириус закрыл глаза, наслаждаясь минутами, когда он мог свободно дышать полной грудью, впитывая последние мгновения спокойствия. А девушка всё мучилась вопросом: может ли она задать ещё один — или это слишком личное, и она не имеет права лезть к нему в душу, тревожить его и без того израненное сердце? — Сириус, а кто она?.. — наконец решилась она, затаив дыхание, словно от ответа зависела вся её дальнейшая жизнь. — Я не могу сказать! — твёрдо отозвался парень, и в его голосе прозвучала такая боль, что Маргарет невольно вздрогнула, почувствовав, как эта боль отдаётся в её собственном сердце. — Прости, просто так надо… — Хорошо, я понимаю, — она поспешно закивала, чувствуя себя виноватой за то, что затронула эту тему, за то, что заставила его снова пережить эту боль. — Мне вообще не надо было это спрашивать. И вообще… Ты знаешь, я, наверное, пойду. — Хорошо. Иди, а я останусь, — тихо произнёс он, не открывая глаз, словно хотел запомнить её образ таким — живой, настоящей, любимой. Маргарет отвернулась и направилась прочь. Шаги её были твёрдые, но недолгие — их было не больше четырёх, — как вдруг она остановилась и резко обернулась. В этот момент время будто замерло: луна на мгновение скрылась за облаком, а ветер стих, словно затаил дыхание, ожидая её слов. — Блэк, какой ты глупый! — её голос дрожал от переполнявших эмоций, срывался на каждом слоге, выдавая всю бурю чувств, что копилась в душе долгие месяцы. — Я люблю тебя. А ты… ты умираешь! Слова прозвучали так громко в ночной тишине, что, казалось, их услышали все звёзды на небе, все камни древнего замка, все тени, прячущиеся в углах коридоров. Они повисли между ними, тяжёлые и неотвратимые, как приговор, который она сама только что вынесла. В голосе Маргарет смешались отчаяние, боль, нежность и невысказанная мольба — мольба о том, чтобы он опроверг её слова, сказал, что это неправда, что у них ещё есть время, много времени, целая жизнь впереди. Девушка вновь отвернулась и побежала вниз по лестнице, спотыкаясь на ступенях — то ли из‑за темноты, то ли из‑за слёз, застилавших глаза. Слёзы текли ручьём, обжигая щёки, капали на плащ, оставляя тёмные пятна. Она смахивала их тыльной стороной ладони, но они всё равно катились и катились, словно сама природа решила выплакать за неё всю накопившуюся боль. Она не знала, зачем это сказала, — слова вырвались сами собой, прорвались сквозь все барьеры, которые она так старательно возводила в своей душе. Они вырвались наружу, как птица из клетки, как крик, который больше невозможно сдерживать. Она ничего не понимала и была словно в забытьи — в том странном состоянии, когда тело движется само по себе, а разум будто отделился и парит где‑то высоко, наблюдая за происходящим со стороны. В груди всё сжималось от боли — острой, колючей, такой сильной, что было трудно дышать. Каждая ступенька, которую она преодолевала, отдавалась в сердце глухим ударом. А в голове билась одна мысль: «Почему всё так? Почему именно он?» Эта мысль крутилась в сознании, как заевшая пластинка, повторялась снова и снова, не давая ни секунды передышки. «Почему судьба выбрала его? — метались мысли в её голове. — Почему не кого‑то другого? Почему тот, кого я люблю больше жизни, должен уйти? Почему я не могу забрать его боль себе? Почему не могу отдать ему свои силы, свою жизнь, лишь бы он остался?» С каждым шагом вниз она словно оставляла позади частичку себя — ту, что ещё надеялась, что верила в чудо, что думала: может быть, всё обойдётся. Теперь же реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью, придавила к земле, заставила согнуться под её непосильным грузом. Маргарет бежала всё быстрее, словно пытаясь убежать от собственных слов, от правды, которую только что выпустила на свободу. Но она знала — эти слова уже нельзя забрать обратно. Сириус остался стоять на башне, словно окаменев. Слова Маргарет ударили его в самое сердце — не как обвинение, а как откровение, которое он так долго хотел услышать. Ветер снова поднялся, хлестал по лицу, но он не чувствовал холода. Всё внутри него будто остановилось, а потом взорвалось вихрем противоречивых эмоций. Он медленно повернулся к перилам, сжал их так сильно, что побелели костяшки пальцев. В голове крутились её слова: «Я люблю тебя. А ты… ты умираешь!» Они звучали снова и снова, эхом отдаваясь в сознании. Впервые за долгое время проклятие ханахаки отступило на второй план — боль в груди утихла, вытесненная чем‑то другим, гораздо более мощным. «Она любит меня, — пронеслось в его голове. — она любит... И что теперь? Я не умру? Я буду жить?» Эта мысль пронзила его, как молния, осветив всё вокруг новым светом. Сириус закрыл глаза и глубоко вдохнул. Ночной воздух, пропитанный запахом весны и далёких трав, наполнил лёгкие. Он вдруг отчётливо осознал, что не нужно больше прятаться, не нужно убегать от своих чувств. — Маргарет… — прошептал он, и имя прозвучало как заклинание, как признание, которое он наконец позволил себе произнести вслух. Не раздумывая больше, Сириус бросился к лестнице. Ступени летели под ногами, он почти скатывался по ним, перепрыгивал через две сразу, не замечая, что чуть не теряет равновесие на крутых поворотах. Он должен догнать её, должен сказать то, что так долго держал в себе. Тем временем Маргарет, задыхаясь от слёз, добралась до нижнего этажа башни. Она прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь прийти в себя. Дыхание сбивалось, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. — Что я наделала… — прошептала она, голос прерывался. — Зачем я это сказала? Теперь всё стало ещё хуже… Она хотела уйти, направиться в гостиную факультета, спрятаться там, забраться под одеяло и попытаться забыть этот момент. Но крик Блэка остановил её: —Маргарет! Это ты! — Сириус обхватил ен лицо руками, приподнимая её голову так, чтобы она смотрела прямо ему в глаза. Он медленно большими пальцами поглаживал её щёки, стирая дорожки слёз, — Ты — та которую я люблю!