Его жизнь

      Я был рождён младшим братом Шиндо Комэя.       Как и всем детям, мне было дано имя, но его никто не использовал: не звал меня им, им не ругал, не хвалил, не ожидал, и я так его не узнал.       Меня называли «брат Комэя», «тень Комэя», «человек с лицом Комэя».       Я был его младшим братом-близнецом, которого божественный свет обошёл стороной, и стал его пустой оболочкой, к которой можно прикоснуться: которую можно любить, целовать, которую разрешено трогать и сжимать в сакральных местах, которую можно ненавидеть и бить, которую разрешено сломать и собрать заново.       Я стал доступным воплощением Шиндо Комэя, которого больше не называли человеком, которого приравняли к божеству.       Каждое поколение наш клан ждёт своё божество от всех женщин, которые понесли семена. Это мог быть не Комэй — Хаку, Макото, Хирото, Мамору, Фуми, Аки. Это мог быть кто угодно, но стал именно он.       До проявления силы ко всем детям относятся одинаково, и к нам относились не лучше и не хуже, чем к остальным. Каждый находил свою силу, начинал видеть недоступное, но только Комэй сделал это в три года, показав всем, что за него вступилась божественная сущность.       Меня же она оставила. Я не видел ничего до семи лет, а после семи ничего не обрёл.       Я не был наделён ни силой, ни знаниями предков, ни именем, которое зачахло в тени Комэя, и мне предоставили новую роль — я должен был вбирать в себя желания и чувства людей, которые не могут обратиться к Шиндо Комэю.       Я принимал их радость, злость, грусть, слёзы, крики, шёпот, ненависть, страх. Они отдавали мне всё, что не могли удержать в себе. Они отдавали мне, чтобы явиться перед божественной сущностью чистыми и красивыми. Они отдавали мне, чтобы жить самим.       Жил ли я? Такого вопроса не существовало: я не имел права сопротивляться, отказывать, убегать, бить и защищаться. Моей обязанностью было принять каждую каплю чувств каждого члена нашего клана для того, чтобы мы могли существовать мирно и дальше.       Днями я мог не вставать. Днями я мог не чувствовать себя. Днями я желал, чтобы никто не явился передо мной и не обратился в приступе помутнения: «Комэй», не трогал мои волосы, не раздвигал мои ноги, не бросал на татами, не заносил катану и не хлопал сёдзи.       Я желал не существовать, как и моё имя. Я желал исчезнуть, как тень при появлении света. Я желал убежать, как Луна, которая прячется за горизонтом при восходе солнца. Но я лежал на футоне, смотрел в потолок и слушал, как мотылёк бьётся о васи снаружи, привлечённый светом лампы.       Так же все они слетались ко мне, а сгорал я.       — Ох, Комэй… — слышал я от женщин, которые держали моё лицо и плакали.       — Комэй!.. — слышал я от разъярённых отцов, чьи дети не стали божествами.       — Комэй, улыбнись для меня.       — Обними меня.       — Целуй меня.       — Потрогай меня.       — Комэй, скажи, как ты любишь меня…       Я не был владельцем этого имени, но слышал его чаще, чем сам обладатель.       Тело ныло, я — молчал, а Даичи поправлял ворот сбившегося кимоно, который упал с его плеч, и затягивал пояс.       — Говорят, в дом притащили проклятие, — усмехнулся Даичи и бросил взгляд на меня: якобы говорит это мне, говорит это Комэю, который выслушает после того, как его обесчестили. — Проклятие, которое исполняет желание. — И он улыбался мне, а я должен был улыбнуться ему. — Но говорят, что ты раньше умрёшь, чем скажешь, чего хочешь.       Пару дней спустя я узнал от кухарок, что Даичи умер. Тронул проклятие, которое хранилось в глубине дома и готовилось к тому, чтобы божественный свет искоренил его.       Проклятие бы умирать не захотело, но его никто не спрашивал, как и меня. Оно было инструментом, оно было неживым, оно должно было перестать существовать и играться с жизнями людей.       Я скользил вдоль стен, подслушивал разговоры и хватался за каждое оброненное «проклятие», о котором говорить спешно запретили.       Но эти люди были свободны, в отличие от меня, и говорить могли обо всём. Они нужны для защиты, для борьбы, для продолжения рода. Мне они нужны для того, чтобы найти в лабиринте бесконечных сёдзи и фусума ту комнату, в которую проклятие поместили.       Не восточный вход, не южный, не сердцевина — ей бы никогда не подарили проклятие, а западному углу — да.       Проклятие хранилось в химицу-бако, обклеенном расписными красным талисманами. Чтобы снять талисманы, нужна сила и правильные слова.       Ни того, ни другого у меня нет, но есть руки, которые держали других людей за ладони и другие конечности, руки, на которых не раз отрастали свежие ногти, руки, которые, как и у всех других людей, умеют рвать и истязать.       Талисманы жгли кожу, изъедали её, пока не превратились в бесполезные клочки бумаги, ведь кровь тоже стирает письмена.       Несколько движений наугад, понимание, как двигаться, одним слухом, и химицу-бако отдаёт мне свою крышку — показывает хранящееся внутри проклятие.       Кусочек старой кости с остатками высохшего мяса.       Тихое, неприглядное проклятие, которое не отзывается на меня.       Разве оно может убить? Может исполнить желания? От проклятия в кости только имя, но костью легко подавиться и легко задохнуться, а её острые концы раздерут моё горло и мою грудь. Вместе с кровью уйдёт и жизнь. Так легко можно умереть от несуществующего проклятия.       В ладонях я держу его, а потом проглатываю. Но нет ни боли, ни вставшего воздуха. Есть чёрный туман и белый горизонт, а мои ноги крепко стоят на воде.       Это не дом, это сущность проклятия, которое пригласило меня к себе. В свою обитель, в свой рай.       — Давно тут людей не было, — смеётся эхом голос.       Он идёт отовсюду, несётся с каждой линии горизонта, но, когда я хочу обернуться, чужие руки мне не дают — держат за плечи.       — Хотя и проклятий тоже. — Тот, кто обладает голосом, смеётся и улыбается, а мне велит смотреть вперёд. — Чего ты желаешь, человек? — шепчет он на два уха разом.       — Я… пришёл умереть…       Стоит только словам появиться на свет, как я проваливаюсь под воду. Намокшая одежда и собственные ноги тянут ко дну, но что-то ещё удерживает шею на поверхности.       «Нет…»       Руки прорываются сквозь воду, но ни за что материальное в ней не могут ухватиться, а сама вода стремится заполнить меня, как люди своими желаниями и чувствами.       «Не надо…»       В черноте нет света, а в голове нет других мыслей, кроме одной: я хочу жить, но не здесь и не так. Я не хочу этих людей. Я не хочу их слышать, видеть, я не хочу их чувствовать ни на себе, ни в себе. Я хочу убежать, я хочу спастись. Я хочу жить спокойную жизнь.       — Так и надо было говорить!       Проклятие за шкирку вытягивает меня и ставит на колени, а вода снова обращается такой же твёрдой, какой была. С меня течёт и уходит обратно — вниз. Туда, где должен был оказаться я.       Холодный туман набрасывается, а сверху падает чужое тепло — это проклятие льнёт ко мне.       — Ты хочешь жить спокойно.       Я не говорю ни «да», ни «нет».       — Это сложное желание, — без злости отвечает оно. — Мне нравится. Нет смысла в желаньях, которые просто осуществить.       Я поднимаю голову и желаю заглянуть за спину, но проклятие говорит:       — Оборачиваться нельзя, иначе желание не исполнится.       И я слушаюсь, не поворачиваю голову, не ищу его, только слушаю и чувствую, как проклятые силы сливаются со мной: влезают в крохотные поры, пропитывают собой мои волосы и желают стать одним. Не так, как люди, которых я знал: без страсти, без ненависти, без дрожи, в самом проклятии нет желания мной обладать. Для него это необходимость, и я позволяю ей произойти. Позволяю ей обладать мной.       Мгновение, и я снова в комнате, в доме, за закрытыми фусума и сёдзи, а передо мной пустая химицу-бако и мои ладони, на которых нет ожогов от талисманов, в которых больше нет кости.       Она не застряла, не проткнула меня, она стала моей частью.       Химицу-бако я кидаю и убегаю, наугад раздвигая двери и не закрывая их за собой.       Западный угол. Западный выход.       Я пробегаю мимо людей, которые зовут меня, которые пытаются схватить за рукав кимоно, а ноги мне не подчиняются. Я хочу остановиться, замереть, как положено оболочке Комэя, как было заведено в доме Шиндо, но я не могу. Тело не подчиняется, им овладело проклятие, которое, в отличие от меня, знает, где находится свобода.       — Это не твои мысли, — говорит мне оно в голове. — Тебя заставили думать, что это твои мысли.       Лишь несколько шагов, и ветер ловит края одежды, а вместе с ней и меня. Он подталкивает, уводит, и я уже не различаю, кто или что заставляет меня бежать вперёд. Голоса всё тише, менее разборчивы, бурчание одно из-под земли.       Впереди лишь тсукидзи-бэй и мон.       Проклятие улыбается моими губами и без капли сомнения перешагивает границу, за которой только солнечный свет успевает пробиться через листву.       И запах другой, и воздуха больше. Я лишь на мгновение оборачиваюсь — и никого, пустой мон и белые тсукидзи-бэй.       Проклятию много времени не надо, оно уводит нас дальше, погружая и пряча в густоту обширного леса. В нём всю жизнь прятался клан Шиндо, только бы выращивать свои божества. Здесь нет ни храмов, ни тории, только высокие деревья, которые прячут глаза.       — Похоже, тебе нравится, — говорит проклятье.       Только тогда и замечаю, что мы остановились, что я смотрел своими глазами на пёстрое покрывало из листьев.       — Да…       И я дышу, и слышу, как дышу: без надрыва, без ожидания, без стонов, без боли. Впервые — для себя.       — Как тебя зовут, человек?       Казалось бы, проклятие всё должно знать. Но этого даже оно не знает.       — У меня нет своего имени. — Я опускаю голову и гляжу на грязные таби, на выпирающие большие пальцы.       — У всех людей есть, а у тебя нет? — Оно всего лишь удивляется: не понимает, как человек и без имени. Даже у проклятий есть имена.       — Его забыли.       — Так, конечно, не годится, человек. Имя нужно всякому живому. Как бы ты хотел, чтобы тебя звали?       Я берусь за рукава кимоно.       — Ты можешь… называть меня как хочешь.       — Не-ет, так не пойдёт. Имя должен выбрать ты, а не я. С этого начинается спокойная жизнь.       Я не отвечаю. Тереблю края и переминаюсь с ноги на ногу.       Хорошо было бы с именем, только я не знаю с каким.       — Тогда давай выберем, человек: Мичи, Таку или Сора. Какое тебе по душе?       «Любое», — хотелось мне сказать, но я предвидел, что ответит проклятие.       — Таку.       Хотелось быть таким же светлым и необъятным, как небо, но я понимал, что не могу позволить себе такое.       Это имя не про меня. Я меньше, я короче, я незаметнее.       — Таку, значит, — смеётся проклятие, — хороший выбор!       — А тебя?.. Как тебя зовут?       — У всякого есть имя… — выдыхает проклятие, как если бы тяжестью было его собственное. — Шинъя.       — Очень человеческое имя.       — Так и есть. Считай меня человеком, который будет рядом, но которого ты не увидишь.       Я прячу руки в рукавах.       Со мной всегда были те, кого я видел, но кого никогда не было рядом.       Рядом не было даже родного брата, которого увели и спрятали в сердце дома, облачив в ритуальную одежду, сделали его недоступным и неприкасаемым для тех, кто был с ним одной крови, кто делил с ним одну утробу, создали божество из человека, у которого было больше сил, чем у других.       — Куда… мы дальше?       Сырость земли пропитывала таби, а маленькие камни проступали всё отчётливее под моими ногами.       — А куда ты хочешь? — Ответа на такой сложный вопрос у меня не было. — Только не обратно, верно? — Рука Шинъи падает на моё плечо, но там ничего нет, только ощущение, только сознание. — Думаю, я знаю место, которое тебе понравится.       И пусть я не знал, что мне может понравится, я не сомневался в решении проклятия.       Когда он направлял моё тело, я не чувствовал боли, усталости, я мог отдаться миру вокруг: птицам в небе и кронах, животным в корнях и кустах, я мог видеть не только из окна своей комнаты. Я видел мир и проходил через него.       Утром я проснулся на мягком футоне, под толстым одеялом. Забыл вовсе, как шёл, как заснул, и не понимаю, куда Шинъя меня привёл.       Маленькая, но крепкая комната из дерева, а за ней — снова лес. Лес и его обрыв, на котором сносит ветром.       — Держись крепче: красивые места — самые опасные. — До меня снова доносится его уверенный, как река, голос, а присутствие ощущается рядом, за спиной.       — Где мы?       — Там же и не там, где нас смогут найти.       — Здесь был дом?       — Я его сделал.       Я рассматриваю свои руки, но на них ни следа от работы.       Шинъе моё предположение кажется смешным.       — Пусть имя человеческое, но суть — проклятая.       — Ты воспользовался своей силой? — Это был правильный ответ, и Шинъя ничего не сказал. — Но… в моём теле нет силы.       Это не руки защитника, не руки бойца. Этому телу было предначертано подчиняться, а не создавать.       — Сила есть, но её мало.       — И этого достаточно?..       — Мне хватит и зазора между половицами, чтобы проявить себя.       Если бы это был Шиндо Комэй, сколько бы силы было у проклятия?       Это не зазор, это раскрытый якуимон, который даст столько, сколько понадобится, а не столько, сколько получится вытянуть.       — Таку, чем ты огорчён?       Таку… теперь так меня зовут. Так меня называет проклятие, которое до вчерашнего дня не подозревало о моём существовании, а я не думал, что хочу продолжать жить.       На обрыве ветер холодный, хлестает с разных сторон, а я едва ли ему могу противиться. Сажусь на камень и прячу лицо в рукавах.       Только Шинъя в любом случае будет знать, какое у меня лицо, что я испытываю и что хочу скрыть.       — Сюда, правда, никто не придёт?       — Не должен. Не сразу.       — Тогда я хочу остаться здесь.       И Шинъя моё решение не оспаривает. Он сидит рядом — я знаю, со спины, как раньше, а его щека прижимается к моей лопатке.       На обрыве не вздохнуть, не двинуться и не уйти, поэтому Шинъя помогает, когда я готов завалиться назад.       В доме на краю леса хорошо. Потому что никого нет, кроме меня. Меня и проклятья, которое, используя крохи силы, может создавать всё из ничего.       — Так может, я ничего не создаю? — смеётся Шинъя.       Он создал дом, создал мягкий футон, для меня новую одежду и крепкую обувь. Несмотря на то, что он был невидим, он окружал меня видимыми вещами, к которым я мог прикоснуться.       Я днями смотрел в окно, на обрыв, гулял в лесу, пытался доказать мышатам, что я безобиден, но они не верили, а Шинъя говорил, что дело в его проклятом духе.       Проклятый дух был лучше всей семьи, от которой мне помогли убежать.       — Таку, ты не хочешь пойти дальше?       — Нет… не знаю. Мне нравится здесь. — Но Шинъе было необходимо что-то. — Мне здесь спокойно. Очень спокойно, можно считать, что и желание моё ты исполнил. — Я улыбаюсь, хоть передо мной и никого нет, и быть не может.       — Это спокойная жизнь? — Если бы Шинъя мог, он бы стоял передо мной и смотрел в глаза до тех пор, пока я бы не сказал правду. — Страшно представить, какая тогда должна быть неспокойная. — Шинъя не осуждает, он переводит все мои страхи в шутку.       — Но… здесь никого нет, кроме нас. Никто не придёт. — Я помню, помню, что это не навсегда, но сейчас — никого нет.       — Но к тебе все приходят во сне, так ведь?       Улыбаться тяжело, когда ты хочешь этого меньше всего.       Шинъя — это проклятие, которое делит со мной тело, которое живёт вместе с моими мыслями и которое знает ответы на все заданные собой вопросы.       — Если ты разрешишь, — его голос касается края моего уха, — я буду приходить туда и защищать тебя от всех них.       — Т-туда?..       — В твои сны. В каждый из твоих кошмаров.       Я опускаю голову и прижимаю лоб к коленям.       Нельзя зажить спокойной и полной жизнью после недели побега, я понимаю это. Я знаю это, я проживаю это прямо сейчас, но ощущение, что стоит только перешагнуть край обрыва, и станет легче. Навсегда. И это будет не изменить.       Мёртвым сны не снятся. Мёртвых не будут искать. Мёртвых будут проклинать несколько дней, а потом о них забудут.       — Я приду сегодня, хорошо, Таку?       Рука Шинъи касается моей головы, прижимает к своему плечу, а я без слов киваю, позволяя ему проникнуть глубже в меня. В моё основание. Туда, где никогда не были члены клана Шиндо.       У них было моё тело, но никогда не было моих чувств. Они держали в своих руках мир материальный, а я прятался в том, где есть только представления, образы, звуки и воспоминания, когда меня и Комэя ещё не разделили. Когда мы были на равных, когда называли свои первые слова и рыдали по каждому поводу.       Свой плач я не помню, но помню, как отчаянно и безысходно всегда рыдал Комэй. Помнит ли что-то подобное божество нашего клана? Знает ли он хотя бы, как меня звали на самом деле? Думает ли он обо мне или забыл, как только нас разделили?       — Таку, где ты? — зовёт меня Шинъя, а меня нет, я в тех воспоминаниях, которых никогда не должно было существовать.       Рука проклятья прячется в рукаве, я не чувствую его пальцев, не знаю, где начинается ладонь, но его культя гладит меня, пока я не могу пошевелиться, и зовёт по имени, только бы я пришёл, только бы вернулся.       А я не знаю, куда мне возвращаться.       — Такая спокойная жизнь очень страшная, да, Таку?       В доме Шиндо тесно и пахнет плесенью. Во снах мне некуда бежать, как бы я ни старался. Фусума за фусумой, бесконечное скольжение и стуки дверей. Я бегу, рвусь наружу, но всегда возвращаюсь в комнату на три татами, где лежит влажный от пота футон. Меня заставляют упасть на колени и не разрешают поднять голову. Я должен быть благодарен, что бесполезную копию бога оставили. Я должен быть рад, что мне нашли применение. Я должен восхвалять каждого, кто пришёл ко мне, ведь они обращаются ко мне, как к богу — как к Шиндо Комэю.       Бьют меня по лицу, целуют в губы, раздевают или одевают, красят или пытаются отравить, это всё для меня.       Если бы не это, меня бы давно убили.       Мне нельзя прятаться, я всегда должен быть на виду. Я должен приходить по первому зову, мне нельзя кривить лицо. Я должен показать всем тем, кто не может коснуться бога, какой он — перед ними. Он их слышит, он их принимает, он их любит несмотря ни на что.       Даже если в комнате никого нет, её стены напоминают о том, что произошло. Напоминают и повторяют заветные слова: «Ты здесь не для себя, ты здесь ради Шиндо Комэя».       — А если бы мы убили Шиндо Комэя? — спрашивает меня Шинъя, и его проклятый образ укрывает мою спину.       — Е-его не убить…       — А вдруг убьём? — спокойно шепчет он. — Таку, ты здесь не для него, ты здесь для себя и своей спокойной жизни.       Сёдзи раздвигаются, и один за другим приходят люди, которые тоже носят имя Шиндо, но я не могу им улыбаться, не могу держать ровным лицом, я хочу убежать, хочу забиться в угол, спрятаться под мокрым футоном…       Глухой стук. Не один, череда.       Один за другим эти люди теряют свои конечности. Их тела разрезают в воздухе. Любой, кто пытается войти, превращается в корм для проклятья. Татами с усладой принимает кровавое подношение, и запах плесени сменяется запахом меди.       От крови меня укрывает чёрный рукав чужого кимоно, но руки я по-прежнему не вижу. Она прячется от меня. Как и весь Шинъя, который не даёт мне повернуть голову в свою сторону даже во сне.       — Я буду за тобой и буду оберегать тебя.       Я хватаю его руку и прижимаю к себе.       Во снах проклятие меня защищает, в нашей реальности проклятие спрашивает, куда нам пойти.       — Зачем проклятому духу прикладывать столько сил, чтобы исполнить желание? — спрашиваю я, игнорируя не в первый раз попытку Шинъи отвести меня от обрыва.       — Столько — это сколько?       — Много, — не думая, говорю, — это больше, чем убить. Больше, чем утопить. Использовать силу, которой в помине нет, чтобы…       — Неверно. Если бы силы не было, я бы ничего не смог сделать.       — Хорошо, скажу по-другому, — Шинъя любит точности, — использовать силу, которой почти нет. Мне рассказывали: чем меньше доступа к силе, тем ты слабее, тем больше нужно стараться, чтобы получилось…       — Рассказывать можно разное, а я умею использовать. Мало, много — это лишь слова в твоей голове. Главное, что силы есть. — Шинъя ерошит мои волосы.       — И… я тоже могу их использовать, как ты?       — Конечно! Только ты не веришь, а значит, не используешь.       Всё ли дело было в вере?       Комэй в три года поверил в свою силу и обнаружил её? Тогда почему я не последовал примеру старшего брата, который лежал рядом со мной и тянул свою руку ко мне? Почему я остался позади?       Или, увидев Комэя, я понял — уже тогда понял, что не смогу быть как он? Что мою судьбу вершат другие люди? Что я, как и проклятье, инструмент?       — Так зачем тебе… исполнять желание?       — Так приятнее.       Бессмысленно.       — После выполненной работы спится легче.       Мне после работы спать совсем не хотелось.       — Я люблю, когда люди получают желаемое.       Можно ли заполучить спокойную жизнь?       — И я люблю испытания.       Я их ненавижу.       — Куда пойдём дальше, Таку?       Я не верю, а значит, не смогу…       — А куда… мы можем пойти?       — Дай подумать… — Но Шинъе думать не надо. — Ты бывал в городе?       — Нет. Я… честно говоря, ничего о городе не знаю. Я даже его не видел на картинках. Не показывали. Я… почти ничего и никогда не видел. Только если в книжках рисовали.       — А книги давали нечасто? — говорит он грустно.       — Я сам брал, когда успевал. — Когда мог покинуть свою комнату.       — Тогда посмотрим на город. До него не так уж далеко. А на границе города есть море. Море — скопление воды, а город — скопление людей.       На следующий день Шинъя берёт моё тело и направляет, чтобы я не думал о движениях, не думал о своих силах, своей боли, своих сомнениях.       Их много — они советуют остаться у обрыва, дождаться смертного времени, но есть и те сомнения, которые шепчут, что клан Шиндо будет меня искать.       Даже если я тень Комэя, у меня его лицо. У меня его кровь. У меня знания о том, где прячется наш клан.       Было бы кому рассказать, я бы не стал. Если бы это было нужно Шинъе, он бы убил всех ещё тогда, когда мы сбежали, или не убил, а использовал — использовал так, как нужно проклятью.       Когда Шинъя показывает мне дорогу, когда я слышу шум машин, он предлагает поменять одежду. Та изменяется на мне: уже нет кимоно, ботинок, есть свободные штаны, неизвестного мне кроя кофта и ботинки на шнурках.       — У города своя мода. Ты можешь ходить в кимоно, но будешь привлекать внимание. Тебе нравится, Таку?       Я смотрю на своё новое одеяние и не понимаю, нравится или нет. Но я понимаю, что могу двигаться, не ощущать скованности, кандалов. Никто за такие рукава не потянет, никто не откинет полу и не оголит меня, никому я так просто не достанусь.       — В городе можно будет зайти в магазин, посмотреть другую одежду.       — Можно… — соглашаюсь я.       Чем мы ближе к городу, тем меньше тишины, тем меньше животных и птиц, и совсем нет деревьев.       Город заполнен громкими звуками, каменными и стеклянными зданиями и бесконечным шествием людей, которое Шинъя без проблем огибает.       — А ты был… здесь?       — Доводилось. Город с виду страшный, а на деле — как твой клан.       — Что ты имеешь в виду?       — Что на части разбить так же просто.       — Но… тебе этого не надо? — Я останавливаюсь посреди улицы.       Много музыки, цветов, экраны мелькают, показывают рекламу, светофоры дают сигналы, озвучивают приказы. Люди стекаются из одной стороны в другую. Каждый новый предмет Шинъя для меня назвал, объяснил для чего и как им пользуются.       — Тебе достаточно одной человеческой души?       Люди оглядываются на меня, потому что я говорю сам с собой. Они не видят проклятого духа, который стоит за моей спиной и следит за каждым моим шагом, отводит в сторону и приобнимает за плечо. Я не говорю, как они, по телефону. У меня нет наушников. Перед ними я всё равно что голый, но им всё равно.       Говорю и говорю. В городе и не таких людей видали.       — Иногда одна душа лучше десяти, Таку.       В городе и не такие проклятья водятся. Некоторые прячутся в переулках, между зданиями, выглядывают из-под машин и автобусов, рыскают по свалкам и выпрыгивают неожиданно. А некоторые существуют вместе с людьми, только люди не подозревают, с кем разговаривают, дружат, кого любят и кому отдают себя.       — Тебе здесь не нравится? — спрашивает Шинъя.       — Не знаю… тут не так — совсем не так, как в доме Шиндо.       — Это к лучшем или к худшему?       — Надо… посмотреть.       — За один день город не узнаешь. У тебя будет много времени, Таку. Ровно столько, сколько нужно тебе.       Бесконечно много — столько, кажется, мне нужно. И столько же сил готов приложить Шинъя для исполнения желания.       Он делает всё для того, чтобы я мог существовать в городе: создаёт мне документы, деньги, находит жильё, рассказывает о том, как нужно жить в городе и как я могу жить.       Чем больше он пользуется своей силой, тем чаще меня посещают сомнения: на самом ли деле всё это происходит? Может быть, тогда, когда я провалился под воду в его сознании, я умер, а теперь вижу блаженный сон, где нет клана, леса, где новые вещи окружают меня и мне нужно узнать от Шинъи всё, прежде чем делать шаг вперёд.       То, что я ощущаю, слышу, вижу, различаю, понимаю, узнаю, говорю, вовсе не значит, что я продолжаю жить. Сны по своей природе изворотливые и реалистичные. Но в этом ли загвоздка? Загвоздка в том, что незачем исполнять желания, если можно убить и поработить. Шинъя показывает мне ночной город, полный света, знакомит меня с закатными и рассветными днями, которые ищут своё отражение в бесконечных окнах стеклянных зданий, даёт мне почувствовал солёный запах моря и услышать стенания чаек. В городе много чего есть: уличные животные, разнообразные птицы, люди страннее меня, еда, о которой я не подозревал, звуки, которые раньше представить не мог.       За пару дней я ощутил столько, сколько не доводилось почувствовать в доме Шиндо за несколько лет жизни. Хотелось лишь разделить с кем-то этот момент, и я оборачивался каждый раз, чтобы сказать Шинъе, что сегодня меня удивило и поразило.       Но его никогда не было видно, ведь он существовал духом, который сидит в моём теле. Чтобы создать ощущение присутствия, он мог заставлять меня чувствовать, что он здесь. Со мной. Всегда оберегает мою спину, ни за что не даст напасть с места, которое я не увижу.       Но даже так — он ведь был. Даже если я его не видел, он мне говорил, что он здесь, и я могу делиться всем тем, что у меня успело накопиться.       На кровати лежать приятно. Приятнее, чем на татами, футоне. Приятно, что нет знакомых мне людей. Приятно, что я существую без них, без божества Шиндо, и не умираю. Приятно становится жить. И спокойно. Но Шинъя этого будто не замечает. Ему моё спокойствие видится недостаточным. Это ещё не конец. Это не исполненное желание.       Я не могу с ним спорить, потому что не знаю, какая на самом деле спокойная жизнь.       — Сегодня влажно, — говорю я, когда мы выходим из дома.       — Но ветер приятный.       — Да…       Я подставляю лицо солнцу и спускаюсь по лестнице, а от лестницы иду к дороге. Дорога ведёт к комбини, а за ним — к метро.       Я рад видеть знакомые улочки, слышать медленное движение машин, читать привычные названия товаров и иметь возможность их купить. Сегодня сэндвич с яйцом и холодный зелёный чай.       — Таку, знаешь, ты напоминаешь мне туриста.       — Так, наверное, и есть.       Около комбини я съедаю свой завтрак и медленно бреду по дороге, пропуская людей, следя за велосипедистами.       — Это хорошо или плохо? — спрашиваю я, рассматривая под ногами ровный, приглаженный асфальт.       — Если ты наслаждаешься, то, конечно, хорошо.       Я поднимаю голову и вслушиваюсь: говорят не люди, духи, которые бегут. Бегут от опасности и непонимания того, чего им надо опасаться. Это не из-за меня, не из-за Шинъи, а из-за человека, который появляется рядом.       Он не материализовался из воздуха, его никто не создавал, он шёл мне на встречу и остановился напротив.       Сколько я его не видел? Пятнадцать лет? Пятнадцать жалких лет, которые я влачил одиночное существование под прикрытием оболочки бога.       — Эйшин, — это первое, что я слышу от Комэя.       Его голос не звучит как мой. В нём глубинное спокойствие, произнесённая тысячу раз мантра и свет, который никому не дозволено видеть.       Сам собой замираю и смотрю. У него даже лицо не такое, как у меня.       Оно полно умиротворения и высокого положения.       Длинные волосы, по которым и без того струится энергия, забраны в хвост. Плечи горделиво расправлены. Спина ровная, подбородок поднят, а на теле та же городская одежда, как у всех.       Меня искал сам Комэй?       — Пора возвращаться домой, — это второе, что он мне говорит.       Я нервно улыбаюсь и делаю шаг назад. Шаг — и я ощущаю присутствие чужой силы, которая приказывает оставаться на месте.       — Я… я не собираюсь возвращаться…       Я дрожу, а Комэй хлопает глазами, словно не понимает, что я имею в виду. Почему я не хочу возвращаться. Этого же не может быть, верно? У меня своя роль — роль данная кланом, которую я должен исполнить.       — Из-за проклятия? — Комэй прикладывает пальцы к губам — и те видятся мне не такими, какие у меня: изящные, тонкие, верно исполняющие каждое движение. — Оно уже поработило твою душу? Но то, что я ощущаю… Не похоже, чтобы твой дух был скован.       — Я… нет, то есть… Шинъя ничего мне не делает. Он спокойный дух, хороший… — И я понимаю: я ищу любое оправдание, только бы Комэй поверил, только бы отпустил. — Я думаю… я могу его сдержать…       — Гишин исполняет твоё желание, не так ли? — Комэй расправляет свою позу и улыбается сердечно мне, с понимаем и жалостью. — Но ты знаешь, Эйшин: как только твоё желание исполнится, от твоей души Гишин не оставит ни капли? Он всё присвоит себе.       Комэй говорит чётко, холодно, но улыбается мне. Он думает, что открывает истину, что так я передумаю, но мне это было известно ещё давным-давно.       Всем проклятьям что-то нужно: время, силы, тело, душа. Дух, который готов отдать тебе всё, потребует в ответ точно такое же всё. Он отдаст мне необходимое, прежде чем уничтожить. В клане моё положение было иным — я не смел ничего просить, ведь семья считала, что у меня есть всё и даже больше.       — Я знаю это, и я с этим согласился. Так что переживать не надо…       — Нет, Эйшин, дело не только в тебе.       Эйшин… так меня звали? Такое имя я приобрёл и потерял? И только один Комэй его называет, а я уже присвоил себе другое.       — Если я умру, ничего страшного, — сам пытаюсь улыбаться, как Комэй, но улыбка моя трещит и расходится, — никто не пострадает, правда. Я… я просто уйду, и Шинъя пообещает, что ничего не сделает. Ни нашему клану, никому.       — Эйшин, — повторяет твёрдо Комэй, — ты носишь в себе проклятье. Мы должны его вернуть, запечатать и уничтожить.       Так люди и поступают с проклятиями — они не дают им существовать.       — А что будет со мной?       — Ты будешь свободен и продолжишь жить в нашем доме. — Его рука протягивает мне не шанс, а заключение.       — Там… я никогда не буду свободен.       Маленькая влажная комната, обезумевшие люди и прижатая к земле воля, иссохшие желания и потерянное будущее.       Комэй всё улыбается и смотрит на меня, а его рука висит в воздухе, будто единственный вариант — принять её.       — Но так ты будешь жив.       Жив, когда я не имею права ничего делать, ничего сказать, никуда уйти — и это Комэй называет жизнью?       Он не знает, через что я прошёл, как со мной обращались и как велели мне жить. Он никогда не задумывался обо мне, иначе пришёл бы, забрал, пожалел… Но он предпочёл занимать божественный пьедестал, где люди оставляют свои молитвы.       — Тогда я лучше умру сейчас…       — И тебя не волнуют люди, которых ты оставишь?       — Я… никого не оставляю. Это меня… оставили…       Эта комната меня душила, она забирала мои силы и — мою душу.       — Тебе была дана роль, — твёрже говорит Комэй и делает первый шаг, — без тебя люди не знают, как обращаться ко мне. Их терзает уныние…       Шинъя помогает уйти, дать отпор, но Комэй знает, что теперь телом управляю не я, и глаза слепнут от яркого света, который падает перед нами.       — Кажется, тебя понимать он не собирается, — усмехается Шинъя, который дал время на разговор и защитил моё тело от света: асфальт превратился в стену. — Надо уходить.       Меньше мига, и Шинъя вырывается вперёд. Он думает так же, как я — нельзя дать Комэю нас поймать.       Люди, улица, поворот, машины, почтовый ящик, комбини, а от Комэя ни капли присутствия.       — Не хочу я останавливаться, — говорит Шинъя, — он хорошо умеет прятаться.       Залетаем в метро, в вагон, и двери закрываются за нами.       Никого с длинными волосами, никого со сладкой улыбкой, никого, кто называется моим братом и выглядит как я.       — Ты это почувствовал? — спрашивает тихо Шинъя: его никто не услышит, а значит, не должен был услышать я.       Поезд дёргается и начинает движение. Тянет меня за собой, пока Шинъя крепче сжимает поручень. Звуки нарастают, но мой голос звучит громче:       — Что… именно?       — В твоём брате…       Я опускаю взгляд и смотрю на развязавшийся шнурок.       — Комэй всё-таки божество клана… конечно, в нём есть свет божества…       — Таку.       Я прижимаю голову к маленькому кусочку стены. Мои руки больше ничего не держат, они ничего не могут взять.       — В нём нет человеческой души.       Знаю. Я тоже это почувствовал.       Тот, кто был передо мной, носил лицо человека, но человеком не был. Это не Шиндо Комэй, это не мой брат, это оболочка, в которой сидит ещё один дух. Поэтому он не думал обо мне, поэтому не пытался прийти, поэтому, даже если знал, что со мной происходит, не пытался это исправить. Потому что люди божественной сущности не интересны.       Люди живут ради богов, а не боги ради людей.       — Таку…       Я не помню, когда плакал в последний раз. Я столько раз запрещал себе, потому что перед кланом не имею право лить слёзы. Я отказался от них, но сейчас они сами нашли меня.       — Шинъя…       Я уже не в метро, я в его сознании, на воде, которая не даёт мне утонуть, которая держит на поверхности, а я прибавляю к ней свои слёзы, которые падают и красят прозрачную воду в чёрный, как туман, который клубится на горизонте.       — Я думал… я думал, что не один. — Глупые слова вырываются сами собой. — Что… что даже так, есть тот, кто помнит обо мне. А его… Комэя уже не существует. Кем я был? Зачем я всё это делал?       Шинъя обнимает меня со спины, а я не пытаюсь на него посмотреть, вижу только рукава кимоно, которое скрывает от меня его сущность.       — Ради кого? Ради этого божества, которое никогда не знал? Я… я ещё мог смириться, мог, если бы это был он, но его… его уже нет. И сколько? С самого начала?..       Когда появился божественный свет. Тогда Комэй и исчез из этого мира, а я продолжил жить, не понимая, что делаю это за двоих.       — Эта роль не должна была принадлежать тебе, Таку, даже если бы Комэй был жив.       — Но… так бы это имело смысл. Так бы я понимал, для кого…       — И что бы ты оставил себе? Ты бы вернулся, если бы тебя попросил твой брат?       Шинъя крепче обнимает меня и теснее жмётся.       — Не знаю… просто не знаю… — Вода подо мной мутная, серая, некрасивая.       Каким всегда был я.       — Ты можешь убить меня? — спрашиваю я. — Тебе же нужна моя душа? Ты можешь сделать это сейчас… я не против. Я…       — Но не это твоё желание.       — Моё желание не исполнить! — Я сам не понимаю, когда кричу. — Это невозможно, и ты… ты это знаешь… Знаешь, и всё равно делаешь. Зачем?..       — Вещи не получить так просто.       — Даже если я сам тебе их отдаю?       — Ты не отдаёшь. Ты не согласен и сопротивляешься. Как бы разбит ни был, ты всё равно хочешь жить, всё равно хочешь остаться живым…       Я не хочу его слушать.       Не имеет смысла жить, если ты теряешь волю, если ты столько живёшь в роли куклы. И я хочу дальше кричать это Шинъе в лицо, но стоит мне обернуться, как я забываю все свои слова.       — Зачем ты обернулся, Таку?       То, что Шинъя не человек, я тоже знал. Он ведь проклятие. А проклятия никогда не носят человеческих обликов, даже если прячутся в кимоно.       Я знал, но мне всё равно страшно и холодно. От его сущности. От его правды.       Он огромный ком из человеческих тел, надежд и желаний. У него множество рук и глаз, которые впитывают мой страх, и желают, чтобы я без страха смотрел на них. Это всего лишь глаза. Всего лишь бесконечные руки. Всего лишь отмершие тела, которые обратились просьбами к проклятью, чтобы зажить спокойной жизнью.       Вода ещё держит меня. Шинъя — Гишин подбирается и нависает надо мной со смрадом умерших надежд и потерянных лиц. Одна рука касается моего лица и призывает смотреть.       Раз обернулся, не отворачивайся.       — Теперь я не смогу исполнить твоё желание. — И вновь его голос разноситься отовсюду, но никак не из груды останков передо мной.       — И… не надо, — едва ли дышу я, — я отдаю просто так… забирай…       Не понимаю, от страха слёзы идут или от того, что я вспоминаю старшего брата, которого должен был оплакать ещё пятнадцать лет назад.       — Не получится, — выдыхает Шинъя. — Таковы правила. Я не могу пожать, если не посею. Даже если ты, Таку, отдаёшь добровольно.       В этом его проклятье: если он исполнит желание, он получит душу. Но не наоборот. И я не должен был его увидеть, таковы правила. Правила проклятий, желаний, духов и силы. У каждого они свои. И я всё испортил.       — Извини. — Наступило время слёз, которые несут в себе сожаления. — Я не специально…       — Я знаю, Таку. — Шинъя не был зол или разочарован. Даже в таком виде, даже будучи проклятьем в кости и мясе.       — Но ты бы всё равно не исполнил моё желание, верно? И я бы просто умер, когда пришло бы моё время.       — Скорее всего так. — Он даже не отрицает.       — Тогда зачем было соглашаться? — Я повышаю голос. — Зачем было брать это желание? Зачем?..       — Другое тебе было не нужно.       Его тело оказывается совсем близко. Глаза не отводят от меня взора. Все смотрят. Все видят. А руки гладят лицо: щёки, виски, забираются в волосы и прижимают к себе.       Мы застряли посередине мира.       Когда я возвращаюсь в человеческий мир, я уже не в вагоне метро. Я встречаю очередной закат, но тепла солнца нет на моей коже. Потому что я лишь смотрю, а Шинъя управляет телом.       Я могу отдать его, я могу ему отдать душу, но он ничего не сможет с ними сделать.       — И зачем было убегать? — Комэй находит нас даже здесь.       Наверное, чувствует. Или духи ему рассказывают.       — А зачем возвращаться? — говорит Шинъя моими губами.       — Такова роль, таковы и правила.       Правила проклятого духа мне больше по душе.       — Но ты, Гишин, не собираешься возвращать это тело?       — Нет. Теперь уже не получится.       Божество — Комэй, или кем оно может быть, поднимает руку и свет озаряет нас. Так легче всего умереть — будучи сожжённым солнцем, но Шинъю это никогда не устроит. Он идёт до конца, даже если конца никогда не будет.       Божество теряет и улыбку, и уверенность. Кажется, оно впадает в гнев, который не успевает показать.       Шинъя не даёт ему развернуться.       Его сила, проявленная через меня, сжимает руку человеческого тела, давит её и ломает, пока она не начинает сворачиваться трубочкой. Божество кричит голосом Комэя, а его тело продолжает ломаться. Это уже не только правая рука, но и левая, ноги и туловище.       — Гишин! — орёт он, пока Шинъя делает немыслимое: убивает того, кого убить нельзя.       Его крик застревает во мне голосом брата. Будто это делают с Комэем, но его нет, это обманка. Пусть и тело его, в нём человека нет и не было.       Нет ни крови, ни костей, но есть неопрятный, грязный ком кожи и волос, который падает на землю.       Он живой. Этот мясной шар пульсирует и бьётся в истерике, но не может вернуть себе прежнюю форму. Ведь он всего лишь свет, а не форма.       Шинъя подходит и берёт его в руки. Он ещё трясётся, дёргается и вырабатывает тепло, а Шинъя моими руками давит его, пока крики не вырываются наружу.       — Может быть, у тебя, божество, есть желание, которое я могу исполнить?       Проклятье смеётся над богом, которого поместил в свою ладонь. В мою ладонь, позволяя последний раз прикоснуться к тому, кто был рядом со мной тогда, когда я пришёл в этот мир. Кого чувствовал дыханием, чувствовал своим несформировавшимся телом и желал — желал, чтобы наша жизнь была вечна.       Божество не может с этим согласиться, оно не может принять исход. Ведь оно то, что стоит выше мира, людей и проклятий, заточённых в мясо на кости.       Кожаный комок вспыхивает светом и ярко истлевает в собственной силе, пока не остаётся маленького напоминания — запаха сгоревшего человеческого мяса.       Шинъя отряхивает и заживляет руку, а я смотрю за чёрной пылью, которую подхватывает ветер и уносит безумно далеко.       Это то, чем стало божество клана Шиндо. Это то, за что отдал душу Комэй.       — Кем ты был? — спрашиваю я у проклятья.       — Человеком. Человеком, как все, но я умел слишком много и меня решили использовать.       — Тебя обратили проклятьем?       — Иначе я бы не стал их слушать. Но они не учли того, что я могу выбирать их желания, могу выбирать плату и могу проклясть их раньше, чем желание будет исполнено.       — А меня ты пожалел?       — Ты, Таку, не хотел мной пользоваться, а я тоже хотел пожить. Пожить как обычно.       Я откидываю голову и смотрю в темнеющее небо, которое прячет от меня свои звёзды.       — Получилось?       — Ещё нет. Ещё недостаточно пожил, и ты тоже.       — Много и мало — это лишь слова в нашей голове, верно?       Шинъя смеётся, раз я напоминаю ему о том, что он мне сказал.       — Но зачем выбирать мало, когда можно выбрать много?       — Не знаю, — усмехаюсь я, — значит, будем жить много?       — Да. Я защищу это тело и тебя, и ты узнаешь, что такое спокойная жизнь.       От одних этих слов мне спокойнее, чем от всех тех чувств, которые давал дом. Я могу провести столько времени в сомнениях, сколько надо. Я могу бесконечно лежать и не быть никому должным. Я могу помолиться за брата, которого забрал у меня бог, и за себя я тоже могу оставить несколько слов, потому что никто их не заберёт.       Я устраиваюсь на коленях у Шинъи и зеваю, а он убирает с моего лица волосы, пока другие руки укрывают одеялом.       Даже если мне предстоит вечность в его сознании, это не так плохо, как было раньше. Может быть, здесь будет даже спокойнее, ведь никто меня не тронет, и никто не причинит зла.       — Куда бы нам пойти дальше, Таку?       — Я бы хотел поесть чего-нибудь.       — По пути я видел лавку с онигири, и, кажется, там были необычные вкусы.       Я улыбаюсь. Сейчас можно было бы съесть онигири с умэбоши.