Глава 7

Ритуал погружения — это не легилименция. Это не взлом и не чтение. Это растворение, когда границы между двумя разумами плавятся, и ты входишь в чужой поток сознания, как в собственный. В библиотеке Малфоев, перекрытой десятком заглушающих чар от любопытства Нарциссы, я посадила Драко напротив себя. Между нами на полированном дереве стояла неглубокая чаша с серебристой жидкостью. Мы уронили в нее по капле крови. Одна упала тяжело, горячо, вторая — густо и мертво. — Что бы там ни поползло, не пытайся меня вытолкнуть, — я прижала пальцы к его вискам. — Если дернешься и закроешься, наши мозги просто спекутся. — У меня от тебя секретов нет, — ровно отозвался Драко. — Ты и так лезешь мне в голову слишком часто. — Это другое. Сейчас я стану твоим сознанием. Со всеми его вывертами. Я прикрыла глаза и шагнула в него. Сначала оглушило подземельями. Глухая, гудящая темнота, которая вдруг взорвалась резким, больным светом. Я смотрела его глазами. Мир выцвел до жесткого серого монохрома. Мы скользили вдоль корней колоссального черного дерева, прораставшего не вверх, а вглубь, в абсолютное ничто. Там, внизу, среди гниющих переплетений древесины, я увидела змею. Гигантские кольца оплетали стержень, а чешуя состояла из слепков кричащих человеческих лиц. Она сжимала кольца, и дерево скрипело тем самым тоном, которым говорил Реддл. Это была карта. Место силы. Старый дом Гонтов? Пещера? Но прежде чем я успела зацепиться за детали, разум Драко не выдержал давления. Защитный рефлекс дернул его в сторону, утягивая сознание в убежище, подальше от корней и змеи. Декорации рухнули и сменились. Я увидела себя. Но не ту отстраненную, вымерзшую Люсиль из зеркал. В его голове я стала воплощением какой-то гибельной, голодной силы. Я видела, как в этой фантазии медленно сбрасываю рубашку. Чувствовала, как мои губы скользят по его шее. Я видела его глазами шелк чужого белья, которого никогда не надевала, чувствовала от собственной кожи острый запах горького миндаля и железа. Здесь не было борьбы. Была тяжелая, темная близость, где его фанатичная преданность мешалась с отчаянным желанием подмять меня, заставить мое мертвое тело отреагировать. Я видела его ладони на своих бедрах. И слышала собственный шепот — в его голове он звучал не как приказ, а как владная, хриплая просьба. Это ударило по моим рецепторам с такой оглушающей, физической яркостью, что меня повело. Я резко отпрянула. Контакт порвался. Чаша на столе треснула с сухим хлопком, брызнув серебром и нашей кровью на ткань моих брюк. Пальцы, только что лежавшие на его висках, жгло, словно я влезла ими в угли. Драко сидел неподвижно. Лицо бескровное, из носа к подбородку ползет тонкая темная дорожка. Он тяжело дышал, не отводя от меня взгляда. Лоск исчез, оставив на поверхности всё то, что я только что вытащила из его головы. — Ну, — он стер кровь тыльной стороной ладони. Интонация стала другой — густой, почти наглой. — Экскурсия по подвалам удалась? Ты сама учила, Люсиль. Заполнить лабиринт шумом. Что может фонить громче одержимости? — Он чуть подался вперед. — Ты просила искренность. Мое влечение к тебе — это вообще единственное настоящее, что тут осталось. Том вскроет меня, увидит сопливого юнца, помешанного на своей наставнице, и пойдет дальше. Идеальный фасад, нет? Я медленно поднялась. Внутри всё еще неприятно фонило чужой похотью. Пальцы машинально сжались, стирая с кожи фантомный жар. — Змея в корнях — это Гонты, Драко, — голос прозвучал ровно, без единой заминки. — Он запрятал что-то в руинах. Вот что нам нужно. Я обошла стол, склонилась к нему и жестко взяла за подбородок. — А что до твоего фасада... Это просто мусор. Красивый, потный мусор. Если эти картинки хоть раз собьют тебе фокус, я лично выпотрошу ту часть твоего мозга, которая отвечает за фантазии. Не смей маскировать похоть под тактику. — Моя хватка на его челюсти стала болезненной. — Я не женщина, Драко. Я труп, который ходит только за счет магии и чужой крови. То, что ты там себе накрутил — галлюцинация. Играешь с огнем, о который обгоришь до костей. Драко усмехнулся. В его взгляде проскользнула чистая, неосторожная наглость человека, чью тайну только что выставили напоказ и которому больше нечего прятать. — Труп? — Он поднялся. В нем прибавилось росту, а пробужденная магия фонила откровенным, живым телом. — Кожа у тебя холодная, да. Но когда ты злишься, в тебе больше жизни, чем во всей моей матери. Выжигай мне мозг, Люсиль. Только то, что ты сейчас ощутила, уже не стереть. Тебе ведь хоть на секунду, но зашло? Ощутить себя живой — пусть даже в чужой голове? Он перехватил мою ладонь у своего подбородка и на мгновение прижал ее к щеке. — Хочешь — убей. Если это мешает делу. Или бери как часть моей брони. Потому что я не перестану о тебе думать. Каждую ночь, стоит закрыть глаза, я буду чувствовать твой запах. И именно это спасет меня от его легилименции. Я молча вглядывалась в него. Библиотеку снова накрыла гулкая пауза, пробиваемая лишь далеким рокотом грозы за окном. Я переключилась на сенсорику, которая никогда не подводила, и втянула воздух. Острый, тяжелый запах его вожделения был почти осязаем — он въедался в сухой аромат старой бумаги, кожи и цитрусового одеколона, образуя едкую, въедливую смесь. Выходит, за месяцы, проведенные бок о бок, я умудрилась зацепить мальчишку куда сильнее, чем рассчитывала. Я-то полагала, что он копнет глубже в ненависть, будет искать способ закрыться и сбежать. Он и искал. Просто прятал совсем не то, что лептало на поверхности. Драко замер, пытался вернуть привычную маску лощеного, отстраненного аристократа, но тело его с головой выдавало. Грудь ходила ходуном, а зрачки расширились так, что от серой радужки остались лишь тонкие ободки. Выложив карты на стол, он пошел ва-банк. Я отступила на шаг и принялась медленно обходить его по кругу. Драко вел за мной взглядом, не поворачивая головы. — Чувствуешь, да? — я качнулась к его уху, касаясь кожи холодным выдохом. — Потребность подчинить. Забрать себе. Или найти спасение в том, кто просто сильнее? Моя ладонь легла ему на грудь — прямо туда, где за костями часто и мелко бился живой пульс. Драко рвано выдохнул, и его пальцы сжались в кулаки. — Это тоже ловушка, Малфой, — я толкнула его в грудь, разрывая дистанцию. — Том вскроет эту твою чесотку на раз-два. И превратит ее в удавку. Он найдёт, на кого ее перенаправить, и заставит тебя споткнуться на ровном месте просто ради мимолетного тепла. Я усмехнулась, позволяя клыкам чуть блеснуть в полумраке. — Завело? Отлично. Переплавляй это в злость. Или в глухой пофигизм. Если тебя так штормит от моего присутствия, как ты собираешься стоять перед Лордом, когда он начнет выжигать из тебя ошибки? Драко перехватил мою руку. Его ладонь жгла мозг контрастом со стерильной мерзлотой моей кожи. — А если я не хочу глушить это рядом с тобой? — Голос осел, стал ниже. — Ты сама говорила найти точку опоры. Что, если моя опора — это ты? Не наставник. Не вампир. Ты. Он шагнул впритык, перерезая расстояние. На мгновение во мне шевельнулось забытое, суховатое любопытство. Страх из него действительно вымыло. Уроки дали диковатый побочный эффект: выбросив из головы семью, он судорожно схватился за единственное, что было рядом. За своего палача. — Ты играешь с огнем, Драко, — я не сдвинулась с места, давая ему прочувствовать ледяной сквозняк, исходящий от моей кожи. — Я осушу тебя быстрее, чем ты выговоришь мое имя. Нужна женщина? Сходи в деревню, найди кого-нибудь живого. Но искать тепло в склепе — хреновая идея. Ты же не по этой части. Дам тебе практический совет: перед тем как принимать стратегические решения, сначала подрочи. Голова сразу прояснится. Гарантирую. Я сильнее надавила ладонью ему в грудину, отжимая назад. — А теперь иди к себе. И сбей этот фон. От тебя разит дурным гормональным всплеском, а не наследником древнего рода. Драко не сдвинулся. Напротив — пальцы на моем запястье сжались сильнее, сухожилия на его руке натянулись как канат. Он сделал еще полшага вперед, вплотную переступая ту грань, где субординация сменяется прямой угрозой. Он не просто перешагнул черту — он отрезал воздух, отжимая меня к стеллажам. Хватка на запястье стала сухой, цепкой, без намека на уступку. — Думаешь, не пробовал? — Его голос осел, в нем пробилась острая, злая нота. — Думаешь, я не пытался выжечь тебя из головы? С девицами, с пойлом, в темноте всухую? Но стоит закрыть глаза — и там снова ты. Как смотришь на меня над тушей гиппогрифа. Как слизываешь кровь с моей щеки. И это… — он рванул меня к себе, — никуда не девается, когда всё заканчивается. Только разжигает. А твоя привычка лезть в личные границы, касаться? Ты каждый раз поступаешь так, будто выбираешь — поцеловать или сожрать. — Тебе шестнадцать, Драко. Это элементарный гормональный сбой, — я легко выкрутила кисть, сбивая его захват. — Мне семнадцать, Люсиль, — он криво ухмыльнулся. — С июня. Я совершеннолетний. Ты заявилась в Мэнор ровно в мой день рождения. Я замерла. Семнадцать. Граница, за которой в магии кончается опека и начинается чистая, персональная ответственность. Мой промах был не в календарях, а в том, что я по инерции считала его податливой глиной, забыв, что она давно выгорела до состояния камня на моих же занятиях — Семнадцать, — проговорила я. Голос прозвучал ровно, без единой лишней интонации. — Значит, за свои мозги ты теперь отвечаешь сам. И за то, как быстро их потеряешь. Драко не отступил. От него шёл тяжелый, сухой жар — живое тепло, искрившее рядом с моей вымороженной кожей. Его упрек попал точно в цель. Моя привычка ломать дистанцию и удерживать контроль через тактильное давление сработала в обратную сторону. Я сама сплела эту петлю, и теперь он просто натянул поводок. Буквально недавно я размышляла о вероятноых садомазохистских наклонностях Малфоя, и вот, получите, распишитесь. — Рассчитывал, что возраст даст тебе право голоса? — Я чуть запрокинула голову, глядя на него сверху вниз. — Ты всё такой же раб. Тома, своего долга, а теперь еще и собственного зуда в штанах. — Я раб того, кто держит цепь, — он медленно опустил взгляд к моим губам, без малейшего следа прежней неуверенности. — И твоя цепь меня устраивает куда больше остальных. Ты сама учила: сила в честности перед собой. Вот я и честен. Ты — единственное, что заставляет меня держать спину. Твой холод, твои клыки, твой сволочной характер. Всё остальное вокруг — фальшивка. Он снова подался вперед, но на этот раз не стал хватать. Лишь прикоснулся подушечками пальцев к моей скуле. Рука его чуточку вздрагивала от дикого физического напряжения, но взгляд стоял намертво. — Хочешь сожрать — жри, — проговорил он без единой капли прежней плаксивости. — Но не надо про «гормоны». Это унизительно для нас обоих. Я крутанула его кисть вниз, выкручивая сустав. Драко согнулся, но вместо стона выдавил сухой, короткий смешок, даже не попытавшись скомпенсировать боль. — Ладно, — я склонилась к его уху, почти касаясь губами раковины. — Хочешь быть взрослым? Будь. Сдохни как взрослый, когда придет срок. Но каждый раз, когда станешь крутить эти картинки в своем "подвале", помни: я о них знаю. Каждая мысль обо мне, от которой тебя штормит по ночам, — еще один шаг к плахе. Я не грею, щенок. — Ты сама учила забирать свое, — он вдруг вытек из захвата — плавно, сменив вектор движения ровно так, как мы отрабатывали на тренировках. — И твердила, что мораль — собачий поводок. Не жди, что я буду смиренно стоять у стены, когда передо мной то, чего я хочу. Не успела я перестроиться, как его обжигающая ладонь легла мне на шею — прямо туда, где у смертных толчками бьется сонная артерия. Драко склонился вплотную, так что в сером олове его глаз стали видны темные, игольчатые вкрапления. — Можешь выкручивать меня Круциатусом, пока я не забуду имя, — тихо проговорил он. — Не вытравишь. Это единственное настоящее, что у меня есть. Ты сама вывела этого зверя, Люсиль. Нечего теперь жалеть, что он рвет цепь. В библиотеке стало настолько тихо, что его сердцебиение заполнило всё пространство — частое, тяжелое, словно он пошел в лобовую атаку на глухую стену. В этой наглости проглядывала редкая, порочная точность. Он действительно перестал быть ведомым. Я медленно накрыла его запястье пальцами. Ногти чуть впились в кожу. Я сама подпитывала его демонов — неосознанно, просто по дурной столетней привычке. Десятилетиями я выкачивала из смертных эту дрессированную верность, выковывала бойцов на изощренном, садистском питании. Выращивала фанатиков, которых ломают на дыбе, а они смотрят в глаза палачу и плюют кровью в лицо, требуя еще. — Думаешь, вытянешь? — проговорила я тихо, давая глазам чуть налиться алой мутью. — Собрался трогать бездну? Я не стала его отталкивать. Напротив — сократила остаток дистанции, остановив его губы в миллиметре от своих. — Если решил играть во взрослого — учись. Взрослые не просят разрешения. Ты представляешь, что я сделаю с твоими мозгами и костями, если переступишь эту грань? Там не будет твоих шелковых фантазий. Запугать не вышло — упрямства в нем выросло больше, чем рассчитывалось. Движение вышло резким, почти отчаянным: он накрыл мои губы своими. Без эстетики и изящества. Сплошная соль, медь прикушенной губы и голодное, сбитое требование — так целуют перед выходом на эшафот, когда терять уже нечего. Он впечатался ртом жадно, с размаху, сбивая ритм. Моя мертвая, замороженная кожа отозвалась жестким сопротивлением — податливой мягкости живого тела в моих губах не было, и он ударился о них, будто о заиндевевший срез камня. Драко дернулся, но не отступил: проехался сухими, горячими губами по моим, прижимаясь плотнее, до зуда, въедаясь пальцами в мою шею с такой силой, что хрящи под его ладонью слегка сдвинулись. Я ощутила на языке резкий, металлический вкус — его нижняя губа лопнула от удара о мои клыки. Взвесь свежей, разогнанной адреналином крови брызнула в рот, мгновенно сжигая остатки рефлекторного контроля. В ответ на этот соленый, концентрированный сок мои десны отозвались тупой, знакомой ломотой, окончательно высвобождая острие. Драко выдохнул мне прямо в губы — рвано, тяжело, захлебываясь собственным жарким дыханием, поймав мой клык краем языка. Он не отпрянул от боли. Напротив, он со сдавленным, сухим рыком подался еще глубже, смял мои губы своими, настойчиво нажимая, заставляя почувствовать всю тяжесть своего тела, каждый судорожный толчок пульса, бьющегося в его висках. Его влажный, горячий язык скользнул по моему ледяному нёбу, смешивая его сухую, палящую кровь с мертвой тишиной моего рта. Моя туша сработала быстрее, чем включился разучившийся ошибаться разум. Я никогда не забывала, как устроена эта безупречная, древняя дрянь, заложенная в нас природой. Перед тем как пустить кровь, вампир способен на величайший, самый изысканный обман. Это не магия и не осознанное усилие — это чистый, неосознанный инстинкт сбережения добычи. Когда клыки чувствуют близость вены, а на язык попадает первая горячая медь, мертвая, окоченевшая плоть начинает мимикрировать. Сосуды, не знавшие движения годами, наливаются заемным, украденным давлением, мертвые ткани теплеют, подстраиваясь под температуру живого тела. Всё ради того, чтобы смертный не дернулся раньше времени от ужасающей, могильной стужи. Чтобы жертва расслабилась, поверив, что рядом с ней такой же человек. Инстинкт сработал раньше, чем я успела применить свои воспитательные меры, а голод, спавший на самом дне, поднял голову и потребовал продолжения. Хищник не умеет сдавать назад, — даже если этому хищнику перевалило за век. Я ответила на его натиск, перехватывая инициативу, толкнув язык навстречу его сухой, палящей жажде. Драко дернулся. Когда наши языки снова сплелись, он вдруг резко замер, пальцы на моей шее ослабили хватку. Он отстранился буквально на дюйм — тяжело дыша, с горящими, совсем дикими глазами, в которых чистый голод сменился ошеломленным замешательством. — Ты... — он сглотнул. — Почему ты стала теплой? Я не стала сглаживать дистанцию, лишь смотрела на него снизу вверх — холодно, прямо. — Запиши себе еще один урок, Малфой, — проговорила я, и голос мой прозвучал без единой живой интонации. — Самый опасный хищник перед ударом сделает всё, чтобы притвориться своей жертвой. Чтобы ты успел поверить, будто касаешься живого человека. А голодный вампир куда опаснее любого зверя. Он медленно вытер рот тыльной стороной ладони, не сводя с меня потемневшего, въедливого взгляда. — Ты голодна? — Всегда, — ответила я. Раз уж мальчик решил прыгнуть с обрыва, стоит показать, что снизу нет подушек. Я перехватила инициативу. Пальцы впились в его платиновые волосы на затылке, рванув голову назад, отчего из его груди вырвался глухой, сдавленный звук. Я смяла его губы своими, намеренно царапая его клыками. Пусть прочувствует, с чем связался. И прижала его к тяжелому дубовому стеллажу. Фолианты за его спиной содрогнулись, по рядам прошёл гулкий стук. Драко выдохнул сквозь зубы — смесь боли и дикого, злого азарта. Мечтал увидеть бездну? Пожалуйста. Клык царапнул его нижнюю губу, и по подбородку ползла горячая капля. Запах крови, разогнанной адреналином и пульсом, ударил по рецепторам. Драко не отпрянул. Пальцы сжали ткань на моих плечах до хруста суставов, будто он пытался продавить лед и добраться до самих костей. Его дыхание — рваное, обжигающее — едкой волной накрыло кожу. Он принимал эту боль как причастие. Я отстранилась на какой-то дюйм, не отводя взгляда от его серой радужки, утонувшей в зрачке. На моих губах остался соленый, медный след. — Чувствуешь? — Голос просел от подступившей жажды. — Тут нет никакой романтики, Драко. Только смерть, которая дразнит тебя. Каждым твоим вдохом сейчас распоряжаюсь я. Всё ещё хочется продолжать? Вместо ответа он рванул ворот, треща нитками, и обнажил шею, где под бледной кожей судорожно билась жила. Чистый, абсолютный вызов. — Я и так труп для всех, Люсиль, — проговорил он. — Какая разница, кто добьет? Пей. Забирай всё. Только не смей снова звать меня ребенком. Я уткнулась носом в его шею, жестко вклинивая колено между его бедер и прижимая Малфоя к стеллажу. Его магия — дикая, родовая — принялась искрить в ответ на мою мертвую силу, закручивая воздух в комнате. Пальцы скользнули под ткань рубашки. Драко содрогнулся, откинул голову, с глухим стуком задев корешки фолиантов, и выдохнул — тяжело, с каким-то злым, темным торжеством. В эту секунду из лощеного мальчика действительно пробился мужчина, готовый сгореть, лишь бы получить свое. Во мне закипал чистый, древний голод — желание вскрыть эту шею и принять приглашение, которое он с такой наглостью сунул мне в руки. За сто лет я пробовала разное. И где-то на самом дне разума мелькнула циничная мысль: я была бы не против взять всё и сразу — почувствовать его внутри себя и выпить до последней капли. Для смертных экстаз кормежки всё равно перекрывал любую близость. Но это был мой ученик. Я должна его матери. Я должна его матери, сейчас объяснить ее сыну, что это всё — смертельно опасно. Нарцисса просила не о том, чтобы ее единственный сын сгорел в библиотеке от избытка гормонов. Я слегка отстранилась, удерживая его взгляд. Глаза у Драко почти полностью потемнели, клыки у меня во рту налились тяжестью, упираясь в нижнюю губу. — Действительно думаешь, что вытянешь? — проговорила я. — Мечтаешь прочувствовать, как из тебя уходит кровь, пока пытаешься согреть труп? — Я хочу всё, что ты дашь, — голос просел, став низким. — Пусть даже это будет последним, что я прочувствую. Драко не просто подставил шею — он сам подался навстречу, срезая последние миллиметры до сонной артерии. Пальцы, впившиеся в мои плечи, больше не дрожали. Так висельник собственная ногой выбивает табуретку, когда устает ждать. Его пульс колотился в мою кожу яростно и часто. Запах горячей крови, разогнанной суицидальным азартом, забил легкие, выжигая остатки трезвости. Спазм голода скрутил нутро. Я вскрыла его шею клыками, а ладонь без лишних прелюдий накрыла его твердый, натянутый член прямо через ткань брюк, сжимая плоть. Драко выдохнул протяжный, горловой звук, в котором боль мгновенно утонула в запредельном кайфе. Яд, хлынувший в его вены вместе со слюной, сработал без промаха. Его тело сразу потеряло жесткость, и не прижимай я его коленом к стеллажу, он просто сполз бы по полкам на паркет. Первый глоток обжег. Вспышка родовой магии, злость, сухая похоть — всё это хлынуло внутрь концентрированной, плотной струей. Мое мертвое сердце в груди сделало один тяжелый, глухой толчок. А потом контур заклинило. Из-за неразорванного ментального моста и экстаза кормежки ощущения замкнулись по кругу. Я въехала в его терминальный, оглушающий блаженный шок, и этот импульс ударил рикошетом по мне, разгоняя оргазм от насыщения. Мы замкнулись в единую петлю ощущений. Член под моей ладонью судорожно дернулся, и Драко содрогнулся всем телом, разряжаясь прямо в ткань брюк — юность взяла свое слишком быстро. В ту же секунду его жизнь густым потоком перетекала в меня. Я пила жадно, долго, рискуя оставить Нарциссу без единственного наследника. Его кожа под моими пальцами быстро теряла градус, пока моя собственный наливалась чужим, украденным теплом. Когда я наконец оторвалась от его шеи, Драко стоял на грани обморока. Веки поддрагивали, на губах застыла слабая, глухая улыбка. Я слизнула с его кожи остатки алых капель; под действием моей слюны надрезы затягивались на глазах — останутся лишь две бледные, едва заметные точки. Легкие машинально гоняли воздух — непривычная, забытая за десятилетия физиология. В глазах еще стояла алая муть, а в голове шумело от избытка чужой жизни. — Тут нет никакой любви, Малфой, — проговорила я, поправляя волосы. — Просто смерть позволила тебе постоят рядом. — А я про любовь и не заикался, — Драко небрежно поправил плотно обтянутые брюки, где эрекция всё еще спадала неохотно. — Мне нужна женщина, которая не лезет в душу и восхищает холодом. Куда лучше чистокровных невест, которых мне прочат. — Какая ирония, — я усмехнулась. — Сбегал от навязанного брака, а в итоге сам влез в затянутую удавку. Он всё еще тяжело дышал, прижавшись затылком к корешкам фолиантов. Бледность вызвали потеря крови, но в серых глазах застряло злое, чистое торжество. Он получил то, зачем шел: доказательство своей значимости. Не как наследник рода и не как пешка с меткой, а как мужчина, заставивший древнюю тварь на секунду сбить поводья. — Ты думаешь, это был твой выбор, — я отступила на шаг, вернуть ту ледяную дистанцию, которую он только что ломал. — Я кормилась от тебя, тупой ты щенок. Ты решил плюнуть на свободу и стать моей кормовой базой? — Свобода мне в ближайшие годы всё равно не грозит, — хмыкнул он, наконец выпрямляясь и отлепляясь от стеллажа. — А подсесть на красивую, хоть и древнюю женщину — не самый худший расклад. Я замерла. Нахала не ломало. Он умудрился даже эту судорожную разрядку и смертельную опасность обернуть себе в закалку. — Люсиль, брось, — Драко небрежно повел плечом. — Ты выглядишь чуть старше меня. Если бы мать притащила сюда старую каргу с теми же повадками, я бы заставил домовика ходить за мной с ведром, чтобы тошнить туда от отвращения. А тут я просто нажал на твои рефлексы и получил почти всё, что хотел. Я рассмеялась. Впервые за много лет это был не сухой оскал и не угрожающий звук, а нормальный, почти живой смех. В пыльной тишине библиотеки он прозвучал чужеродно и дико, распугивая тени по углам. — Запомню эту отговорку, — проговорила я. — Если доиграешься и я случайно допью тебя до дна, ровно так Нарциссе и скажу: твой наследник, Цисси, перед смертью просил передать, чтобы наставники были старыми и омерзительными. Я рванула вперед, срезая дистанцию без человеческой неспешности, и взяла Малфоя за горло. — Но, во-первых, повтора не будет. А во-вторых — того, за чем ты тянешься, ты от меня не получишь. Дрочи, спи с Паркинсон, ебись со скуки с кем угодно, но ко мне больше не лезь. Хватка оставалась жесткой, без капли той дурной гибкости, о которой он мог мечтать минуту назад. Гортань под пальцами поддрагивала, он пытался сглотнуть, но в глазах, замутненных от анемии и ядовитого кайфа, всё равно горел тот же злой, фанатичный свет. — Не зарекайся, — выдохнул он, едва цепляя воздух из-за сжатых пальцев. — Ты уже дала попробовать. Дверь открыта. Ты сама твердила: если зверь распробовал кровь, он не встанет в угол, пока не заберет всё. Я надавила сильнее — так, чтобы кровь прилила к его вискам, а вены на лбу натянулись струнами. — Зверь в этой комнате один, Драко. И это точно не ты. Ты — добыча, возомнившая, будто задает правила игры. Еще одна подобная выходка — и я не стану тебя учить. Я выжгу тебе мозги, оставив оболочку пускать слюни на родовые гобелены. Понял? Он не стал кивать. Медленно, преодолевая сопротивление мышц, поднял руку и накрыл мою кисть на своем горле. Пальцы у него были влажными от пота, но легли поверх моих с упрямой уверенностью. — Понял... Но Паркинсон — это не ты. И никто... не ты. Я разжала пальцы. Драко осел на паркет, с гулким хрипом заглатывая воздух. — Убирайся, — проговорила я ровно. — Даю пять минут, чтобы исчезнуть и отмыться. Если Нарцисса почует это... если поймет, во что ты сыграл, — прикрывать тебя я не стану. Он поднимался тяжело, с трудом удерживая равновесие. Провел тыльной стороной ладони по губам, смазывая багровую муть — разглядеть, чья там кровь в этом замесе, было уже невозможно. — Защищай себя, Люсиль, — он усмехнулся, шагнув к выходу. Походка сбивалась, но плечи оставались развернуты, будто он только что закрыл главный поединок в жизни. — Потому что теперь я знаю: ты умеешь смеяться. И сердце у тебя всё-таки бьется. А еще, ты умеешь быть теплой, когда хочешь. Тяжелые дубовые створки захлопнулись. В тишине библиотеки остался только густой запах железа и горького миндаля. Я посмотрела на свои пальцы. Напряжение в них дрожало — мелкое, голодное, поднятое с самого дна мертвой сути этим мальчишкой. Я закрыла глаза, и вместо спокойствия ощутила в себе просто невозможное желание смыть с себя все, что сейчас произошло тут. Скрестись жесткой губкой, пока не начнет отходить кожа обнажая мясо. Даже когда я смою это все до костей, я не ощущу себя достаточно чистой. *** Запах гнили и старого проклятия встречал за полмили до развалин. Кожа отозвалась сухим, частым зудом — темная магия в этом месте была не просто концентратом, а отстоявшейся за десятилетия жижей. Стволы вокруг стояли скрюченные, вывернутые судорогой, а сами руины Гонтов выглядели не кучей гнилого камня, а издыхающей, но всё еще ядовитой тварью. — Оно здесь, — Драко шел вперед по вымороженной траве, не разбирая дороги, точно сомнамбула. — Бьется... Словно сердце под землей. К его прочим дрянным задаткам добавился стихийный дар медиума. Стоило вдолбить мальчишке базовый контроль, как из него поперла эта дрянь — ярость, смешанная с чуткостью к дохлой магии. Меня загнали в хлипкий капкан, где каждый следующий шаг обещал новые проблемы. — Тут холоднее, чем в подвалах Мэнора, — проговорил он, переступая через порог с изъеденными временем остатками защитных заклятий. — Тут смерть вила гнездо еще до того, как Реддл научился связывать слова, — я прислушалась к глухому гулу, уходящему в пласты земли. — Ищи, Драко. Твой бред был не картинкой, а указателем. Где корни? Он прошёл к центру провалившегося пола, где из россыпи битого кирпича выбивался обугленный, искривленный ствол тиса, и замкнулся. Глаза у него ушли под веки, обнажая белки, тело сразу задеревенело. Дрянь накрыла его жестко, без прелюдий. В сухом воздухе закружился вихрь черного праха, паркет отозвался шипящим шепотом на парселтанге. — Драко, — я хваткой сжала его плечи, но реакция была нулевой. Блядство. Его родовой резерв стал стремительно утекать в пол, подпитывая древний контур дома. Руины жадно высасывали из него жизнь. В воздухе начал густеть силуэт гигантской змеи — ровно той, из его бредовых рассказов. Она петлями обвивала его ноги, поднимаясь к шее. Драко задыхался, губы наливались синевой. Если не выдернуть его сейчас — паршивец останется в этой гнилой петле навсегда. Ебучие ловушки темных магов. Легилименция разбивалась в пыль — плетения Гонтов стояли глухой стеной из сплошного, отстоявшегося бреда. Оставался один рабочий путь. Тот самый «якорь», который пацан выковал сам. Я рванула его к себе, вбивая его грудь в свою. — Драко, смотри на меня! Никакой реакции. Взгляд зафиксировался в пустоте. Пришлось бить по слабости — цинично и без раскачки. Я уткнулась губами в его ушную раковину, переходя на шепот, который в его одурманенных мозгах должен был прорезать любой парселтанг. — Мечтал о бездне, Малфой? — Я сжала его виски ладонями, вминая мертвый лед в его горячую кожу. — Хотел забрать меня? Вернись и забери. Не отдавай ресурсы дохлому камню. Отдай всё мне. Я впилась зубами в мочку его уха — сукровица брызнула на язык — и одновременно влила по ментальной жиле самый ядовитый, горячечный образ, на который только способна его юная фантазия. Я смешала его судорожное вожделение со своей яростью и спустила курок. Запрещенная дрянь. Я просто трахнула его сознание его же собственной похотью. Но инструмент он вручил мне сам. Драко содрогнулся. Воздух с треском лопнул, распугивая змеиные тени по углам. Глаза встали на место — белизна ушла, уступая зрачкам, распахнутым от шока и чистого адреналина. Он судорожно захлебнулся воздухом, въедаясь пальцами в мои запястья. Взгляд метнулся по моему лицу, пока не замер на губах, испачканных свежей солью из его прокушенного уха. — Люсиль… — Выдох вышел сухим, рваным. В нем смешались дикий страх и торжество. — Ты… ты пришли за мной. — Я пришла за своей собакой, — я шагнула назад, полоснув дистанцией. — Не строй иллюзий. Драко качнулся, смазывая пот со лба тыльной стороной кисти. Лоск возвращался со скрипом, но когда он заговорил, в голосе снова звякнула привычная, злая сталь: — Весьма… доходчивый метод пробуждения, Гримвуд. Особенное спасибо за наглядность — ты ведь как раз пыталась доказать, что я ничего не соображающий малолетка. Драко поднял руки. Дрожь ушла, пальцы лежали на палочке ровно и сухо. Родовой резерв встал в берега. — Там, — он качнул кончиком древесины в сторону единственной уцелевшей стены. Контроль вернулся. Я чуть сощурилась, ловя ноздрями тонкий, едва уловимый шлейф, и разглядела марево. Тайник. Драко подошел ближе и накрыл палочку «Слезой», вытащенной из Лютного. Пространство у кладки повело, воздух заклубился маслянистыми разводами. Мальчишка соображал: чистить за собой магический след он научился на загляденье. — Доставай эту дрянь и убираемся, — проговорила я. Внутри всё еще поддрагивало эхо недавнего контакта, но голосу я вернула привычную сухость. — Пока Том не сообразил, что кто-то ковыряет его заначки. Он замер над вскрытой нишей. Марево «Слезы» подсвечивало лишь пустую, покрытую пылью выемку в камне да сухой, абсолютно чистый клочок пергамента, смотревшийся среди этой гнили чужеродно. — Пусто, — проговорил Драко. Голос просел до сухого шелеста. Он потянулся и поднял записку. Я видела, как лицо его перекосило — дрянное, весомое осознание ударило точнее любого проклятия. — Дамблдор… — Выдох вырос из самой глубины. В нем было столько концентрированной желчи, сколько Северусу и не снилось. — Старый лис. Он опережал нас на три шага. Драко резко развернулся, глаза лихорадочно блеснули. — Я понял, Люсиль! Шестой курс, сентябрьский пир. Старик сидел в кресле, а правая кисть у него была черной, как обугленная кочерга. На пальце болталось это кольцо с треснувшим камнем. Я думал — старческая хвороба, травма… А он нашел его раньше. Он сжал пергамент в кулаке. От него снова пошла волна гнева — но на этот раз не дикого, а собранного, вымороженного. — Мы опоздали. Весь этот риск, эти видения… ради пустой ямы? — Драко выдавил короткий, злой смех. — Он утащил его из-под носа у Лорда, таскал на виду у всей школы, а потом просто сдох, забрав всё в могилу. — Не всё, Драко, — я подошла вплотную и выдрала скомканную бумажку из его пальцев. — Если бы старик уничтожил крестраж, Том бы взвыл от боли. Но он спокоен и уверен, что бессмертен. Значит, камень цел. И раз кисть у директора сгорела — заклятие на кольце работает до сих пор. Я бросила быстрый взгляд на пустую выемку. — Смерть Дамблдора была красивой постановкой. Кольцо — дрянной груз. Раз его нет тут, оно либо у Поттера, либо там, где Том в жизни не станет копать. В могиле директора. Драко замер, переваривая сказанное. Взгляд снова скользнул по моим губам, помня, как я вытаскивала его из бреда, и выверенная маска на секунду поплыла. — В могиле? — Он сделал шаг вперед, снизив тон до вкрадчивого шепота. — Предлагаешь ограбить мертвеца, Люсиль? Того самого, которого я не смог убить? Он накрыл мою кисть, пальцы сжались на запястье твердо и без оглядки. — Ирония, — проговорил он, притягивая мою руку ближе и едва касаясь кожи губами. — Идем за силой, которую старик утащил в гроб. Ты сама твердила, что оружию плевать на сантименты. Что ж... Идем в Хогвартс. Вскроем эту святыню. Мне нравится расклад. В нем наконец-то достаточно грязи. Почтение к авторитетам в нем сгорело дотла — даже к мертвым. Остались лишь сухой, спортивный азарт да похоть, которую он больше не собирался прятать. — Ирония, — согласилась я, высвобождая руку из его хватки — плавно, но без шансов на удержание. — Только в Хогвартс мы не пойдем. Во всяком случае — вместе. Маска уверенности на его лице дрогнула, бровь поползла вверх: — Почему? Ты же только что... — Я сказала, где лежит камень, а не то, что мы отправимся разрывать свежую могилу под носом у Северуса, — перебила я. — Если Том почует, что моя мертвая туша крутится рядом с куском его души, он сожжет Мэнор вместе с Нарциссой еще до того, как мы успеем свалить. Мое присутствие здесь — козырь, пока о нем никто не знает. Посвечусь сейчас — игра кончится, не успев начаться. Драко выпрямился, во взгляде круто закипел протест. — Возвращайся в Мэнор и изображай идеального наследника. Пей чай с матерью, поддакивай Беллатрисе. Будь серым, Драко. Будь фоном. А мне надо проветриться. — Куда? — Он шагнул следом, пытаясь перехватить мой взгляд. — Туда, где не пахнет парфюмом Малфоев и трухой, — отрезала я. — Жди через два дня. И не вздумай искать. Внутри колом стояло липкое, въедливое раздражение. Я сама, своими руками, прикормила эту дрянь. Годами отработанная система — держать подчиненных на коротком поводке из боли, зависимости и жестокой подпитки — выдала сбой на недозрелом мальчишке. Я дала этому щенку повод поверить, будто между нами возможна какая-то иная связь, кроме сухой вертикали наставника и его оружия. Одна мысль о том, что он разглядел во мне не древнего хищника и не мертвую тварь, а объект своей юношеской, порочной похоти, вызывала тошноту. Мелкую, паскудную гадливость, от которой хотелось выскрести язык. Но за отвращением сразу вставал холодный страх. Не паника, а выверенная, опасная угроза. Том — с его въедливой, садистской легилименцией — мог в любой момент залезть мальчишке в голову, когда тот вернется в Мэнор. Если он вытянет из памяти Драко хотя бы обрывок этой сцены, хоть капли вкуса моей крови или воспоминание о тепле, в которое на секунду превратилась моя плоть, всё вспыхнет за секунду. Реддл не прощает ничьих тайных игр. Моя вековая маскировка и весь этот дрянной расклад полетят к черту только потому, что у малолетки зачесалось в штанах. Нельзя было оставаться здесь ни секунды. Пространство схлопнулось с сухим, плотным треском, последнее что я увидела - расстроенное лицо Малфоя. Воздух сменился мгновенно. Я очнулась в глухом, залитом маслянистым светом тупике неподалеку от Косого переулка. Ночной Лондон дышал гнилым углем, мокрой мостовой и дешевым элем. Я шла вперед, не разбирая дороги, только чтобы выбить из ноздрей этот приторный, удушливый запах миндаля и дорогих духов Малфоев. И шаги сами вывели меня к огням. Витрина магазина близнецов Уизли горела посреди полумёртвой улицы ядовитым, диким пятном. Кислотно-розовый, ядовито-зеленый, оранжевый — эти цвета резали глаза, разрывая мрачную серость переулка. Я замерла, сжав зубы. Внутри снова закипела злость — на этот раз на саму себя. Эта смешная, нелепая зависимость от двух рыжих гиперактивных мерзавцев бесила не меньше, чем выходка Драко. Но мысль быстро нашла сухой, трезвый компромисс. Фред и Джордж были другими. Взрослые, состоявшиеся парни, которые с первой секунды прекрасно поняли, что за тварь стояла перед ними. В них не было этой сопляческой тяги сыграть в жертву или придумать себе спасительницу. Они липли ко мне по совсем иным законам — без садистской подоплеки, без мальчишеского фанатизма. А может, они были точно такими же мазохистами, играющими с огнем на краю бездны. Но, в отличие от скулежа Малфоя, их азарт вызывал не гадливость, а чистую, злую спортивную злость. И интерес. Горячий, плотный, имеющий мало общего с ощущением от струи крови, текущей в горло.