Глава 4. Кризис среднего вечера

      День, что греха таить, выдался ужасным. Не просто плохим, а таким, словно Всевышний проиграл Гермиону в карты какому-то демону-извращенцу. К вечеру у неё должны были собраться друзья: Гарри с Джинни и Полумна с Невиллом. Впервые Рождество отмечали у неё — в аккуратном коттедже, который она купила три года назад, но так и не успела наполнить чем-то, кроме книг и запахом одиночества. Рона она тоже звала, но тот, скривившись, отказался. Видимо, так и не простил, что шесть лет назад они расстались. Гермиона, честно, пыталась. Долго. Но разные темпераменты, взгляды на жизнь и цели были слишком очевидны. Всем. Кроме Рона, разумеется. Грейнджер не осуждала его, но всё же в глубине души называла бесхребетным слизняком. Для профилактики.       И после этого она зарылась в работу по самые уши, поставив её выше любых взаимоотношений. Один проект за другим поглощал её, а в свободное время Гермиона предпочитала углубляться в исследования или в очередную программу по спасению вымирающих магических видов. И прекрасно понимала, что сама отдалилась от всех. Но в этом году твёрдо задумала изменить жизнь. Вернуться к истокам, потому что одиночество стало не спасением, а кабалой. И решила начать с рождественского ужина.       О чём теперь жалела всеми фибрами души.       Злая, неудовлетворённая, ещё не отошедшая от утреннего провокационного сна Гермиона, скинув наконец это чёртово кожаное бельё, натянула обычные хлопковые трусы и старый растянутый свитер и с остервенением принялась за уборку. Спать? Какой там! Сон сбежал от неё, как Нотт из кабинета.       Все подарки были куплены заранее и мирно пылились в шкафу. А вот ёлки не было. Совсем. В порыве «я-же-всё-смогу» Гермиона, активно матерясь, трансгрессировала на окраину Лондона, в специализированный питомник хвойных, выбрала самую пышную и зелёную ель, заплатила за неё целое состояние (потому что продавцы перед праздником совсем охренели!) и, проклиная всё на свете, кое-как дотащила трёхметровое дерево через весь дом, рассыпая иголки и царапая стены. Потом часа два пыталась заставить ёлку стоять ровно, недоумевая, как профессор Флитвик справлялся с этим в Хогвартсе. Гермиона была великолепной волшебницей, но никудышной хозяйкой. Поэтому ей пришлось прошерстить несколько завалявшихся книг по прикладной магии для тупеньких домохозяек, чтобы ёлка наконец приняла вертикальное положение и перестала исполнять мечту Гермионы — заваливаться на боковую. Грейнджер, вспотевшая и злая, нарядила несчастное деревце старыми игрушками, подаренными когда-то родителями, которые после войны и восстановления памяти, решили начать всё заново, подальше от магии и воспоминаний и продолжили жить в Австралии. Но у Гермионы была работа и надежда на будущее, поэтому она за ними не поехала, оставшись в Лондоне. Конечно, мама и папа часто звонили, но этого всё равно не хватало. Особенно теперь.       Гермиона отогнала подальше неприятные воспоминания и сосредоточилась на рождественских украшениях. Гирлянды, мишура, падуб с красными ягодами спустя час заполонили гостиную. Выглядело… мило. Слишком мило. Как из рекламного буклета «Идеальное Рождество для одинокой карьеристки». Грейнджер скривилась. Но друзья, она была уверена, точно оценят.       Затем настал черёд ужина. Кулинарные таланты Гермионы были, мягко говоря, скромными. Очень мягко говоря. Она умела готовить ровно три блюда: яичницу, яичницу с беконом и «какого-хрена-всё-сгорело» яичницу. Рождественский ужин из шести блюд был для неё вызовом. Пять часов на кухне, три не отмывающихся даже магией противня, один взорвавшийся (совершенно по необъяснимой причине) соус и тонна матерных слов в адрес всех поваров мира — и на столе красовался… сомнительного качества гусь, слегка странный салат и картофель, который выглядел так, будто его пытали огнемётом. Гермиона, стоя в облаке дыма и запаха гари, смотрела на это великолепие и понимала: друзья точно поймут, что она старалась.       И вот когда она нарядилась в то самое платье, в котором была на рождественском вечере в Министерстве несколько дней назад, и поглядывала на часы, ожидая гостей с минуты на минуту, к ней прилетела сова — от Гарри.       «Гермиона, прости, не сможем прийти. Лили блюёт. Походу, чем-то отравилась. Сидим дома, лечим. Очень жаль. Прости ещё раз. Гарри и Джинни.       P.S. Приходи лучше завтра к нам сама на обед».       Гермиона вздохнула. Ну что ж, дети — это святое. И с ними, увы, часто приключается какая-то ерунда. Она присела на диван и, закинув ногу на ногу, принялась рассматривать снежинки за окном, чтобы убить время.       Через десять минут, когда прилетела вторая сова, Гермиона откровенно занервничала.       «Гермиона, тут ЧП. Луну только что доставили в Святого Мунго — начались схватки, раньше срока. Я с ней. Врачи никого не пускают. Как будут новости — напишу. Извини, но сегодня мы точно не сможем».       В первую секунду захотелось схватить сумку и помчаться в больницу к Невиллу — поддержать, помочь. Но потом Гермиона остановилась. Зачем она там нужна? Сидеть в коридоре и тупо пялиться на стены? У ребят своя жизнь. У неё — своя, состоящая из пустой квартиры, сомнительного ужина, кота — Живоглот забурился куда-то на второй этаж и, скорее всего, безмятежно дрых — и ёлки, смотрящей на неё с явным презрением.       Грейнджер, смяв записку, окинула взглядом гостиную, где должен был состояться идеальный, уютный, абсолютно фальшивый праздник. И впервые осознала, насколько несчастна. Просто пиздецки несчастна. У Гарри была Джинни и дети, у Рона — свой магазин и новая девушка (кажется, ведьма из Франции), у Невилла — Луна и почти родившийся ребёнок. А у неё? Работа, которая больше не приносила удовлетворения. Квартира, в которой слишком тихо. И подарочный фаллос, который даже в сексуальных фантазиях предательски поёт рождественские гимны.       Гадство!       С тихим, почти детским всхлипом Гермиона подошла к столу, взяла тарелку с гусем и швырнула её в стену. Потом — салат. Потом — картошку. Посуда звенела, соус оставлял жирные пятна на обоях, а по щекам текли слёзы. Она рыдала всё громче и громче, раскидывая по гостиной вещи, а в конце пнула ни в чём не повинную ёлку, которая сегодня и так натерпелась.       Следом взмахнула волшебной палочкой, магией снимая с себя дурацкое платье, и облачилась в дряхлый свитер. Подошла к бару, достала ту самую бутылку элитного огневиски, которую припасла для праздника, налила полный бокал, потом второй, третий — и расставила их вокруг себя на полу, рядом с ёлкой. Села на ковёр, поджав ноги, и стала пить. Просто пить, без тостов, без смысла. Плакала и пила. Думала о том, как всё плохо. Как она одинока. Как этот загадочный Т.Н., вместо того чтобы признаться, прячется за анонимными подарками. А может, это вообще чья-то злая шутка? Может, над ней просто смеются? Может, она настолько никому не нужна, что сгодилась лишь в качестве объекта для розыгрыша?       Огневиски постепенно высушил слёзы. Теперь Гермиона просто сидела, уставившись в гирлянды, которые мигали назойливо-весёлыми огоньками. В голове стало поспокойнее, а по телу разлилось приятное тепло. А точно быть алкоголиком — плохо?       Из серьёзных экзистенциальных споров о сущности всего философского её вывел стук в дверь. Кто-то всё же решил навестить её в Рождество? Гарри оставил больную дочь, чтобы успокоить Гермиону? Или Джинни прискакала, всучив мужу детей? Может, Невилл решил проведать её? Или Рон, бросив девушку, подумал начать всё сначала?       Стук повторился. Тяжёлый, настойчивый. Гость явно был в нетерпении.       Она прочапала по коридору и с усилием надавила на ручку, даже не глядя в глазок, — чего бояться, она же Гермиона Грейнджер, Золотая девочка, обладательница Ордена Мерлина первой степени!       На пороге стояла высокая фигура в длинной чёрной мантии с капюшоном, запорошённая снегом. Снежинки таяли на тёмной ткани, а из-под капюшона не было видно лица — только резкий, напряжённый силуэт.       Гермиона моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.       — Кто…       Фигура резким движением скинула капюшон.       Платиновые волосы, бледное, острое в своих чертах лицо, серые глаза, в которых горел какой-то дикий, неконтролируемый огонь. Губы сжаты в тонкую, напряжённую линию.       Гермиона замерла. Бокал в её руке дрогнул, остатки огневиски расплескались по полу.       — Малфой? — прохрипела Гермиона и прищурила глаза, чтобы убедиться, что не сходит с ума.       Он шагнул вперёд и переступил порог, не дожидаясь приглашения. Его движения были резкими, порывистыми, будто он куда-то торопился.       — Грейнджер, — выдохнул он хрипло. — Нам нужно поговорить.       Гермиона лишь похлопала ресницами и вяло потащилась за гостем, который уже прошмыгнул в гостиную и уставился на погром.

***

      Грейнджер стояла в проёме между коридором и гостиной, всё ещё сжимая пустой бокал, когда Драко застыл в раскуроченной комнате. Снег на его мантии таял и шмякался на пол мелкими каплями, оставляя на ковре тёмные пятна. Малфой выглядел так, будто собирался разнести всё вокруг одним только взглядом: губы были сжаты в тонкую линию, серые глаза полыхали холодным огнём, плечи напряженно ссутулились под тяжёлой чёрной тканью. Гермиона невольно попятилась спиной в сторону ёлки — инстинкт самосохранения, выработанный годами школьных стычек, так просто не пропьёшь.       Драко шагнул по направлению к ней, открыл рот, явно собираясь что-то сказать, как вдруг тоненько заскулил, сложился пополам, словно его кто-то резко ударил под дых. Бледное лицо исказилось от боли. Он схватился за низ живота, из горла вырвался сдавленный хрип, Драко осел на колени, а потом и вовсе завалился на бок, уткнувшись лбом в ковёр. Он дышал часто, прерывисто, пальцы вцепились в ткань брюк, и было очень удивительно, как штаны не треснули от такой хватки.       Гермиона моментально протрезвела, будто её головой макнули в Чёрное озеро. Зимой. Она опустилась рядом на колени, осторожно коснулась мужского плеча — даже сквозь мантию исходил жар кожи.       — Малфой? Эй, ты чего? Что случилось?       Он зашипел сквозь зубы, сжимаясь ещё сильнее. Его лицо ещё больше побледнело, пот выступил на лбу, платиновые волосы прилипли к вискам. Гермиона запаниковала. Это что, сердечный приступ? Отравление? Или он решил инсценировать смерть в её доме, чтобы потом подставить?       — Малфой! — Она мгновенно подлетела к журнальному столику, схватила волшебную палочку и вернулась к поскуливающему нежданному гостю. — Какого хрена? Ты пил? Ел что-то?       Пока Гермиона накладывала на него несколько диагностических заклинаний, Драко поднял голову — с трудом — и посмотрел на неё снизу вверх. В глазах была смесь боли, злости и отчаяния.       — Грейнджер, — прошипел он настолько напряжённо, что она аж поёжилась. — Ты… ты… Твоё… чёртово… проклятие, — выдавил он хрипло. — Ты… ты меня… убить решила?       Гермиона нахмурилась, пытаясь сообразить. Какое, к Мерлиновым подштанникам, проклятие?       — Ты рехнулся что ли? — слегка неуверенно пробормотала она, изучая его подсвечивающуюся кожу и не находя особо сильных изменений, кроме… — Малфой, ты что, возбуждён?..       Драко зарычал — буквально зарычал — и уткнулся лицом в ковёр снова.       — Да, Грейнджер, — прохрипел он, едва сдерживая стон. — Это твоё сучье письмо! Посмотри, до чего ты меня довела!       Он перевернулся на спину, распахнул мантию и приспустил штаны, демонстрируя распирающий нижнее бельё член.       — Довольна? Я сейчас сдохну в твоей гостиной, если ты не снимешь это чёртово проклятие… О, Салазар… — простонал он от боли, накрывая причинное место рукой и с силой сжимая. — Грейнджер, умоляю. Он весь день. Болит. Не спадает. Ничего не помогает. Это твоя магия. Сними! Сейчас же! Прошууу… Пожалуйста…       Гермиона почувствовала, как внутри всё холодеет.       — Малфой, это ты что ли Т.Н.? — В нетрезвую головушку начали доползать со скоростью глизней логичные мысли.       Драко заскулил, сильнее прижимая колени груди и сдавливая детородный орган.       — Лучше бы я, блядь, в твою жирную секретаршу влюбился, — сквозь зубы промямлил Драко и закрыл глаза.       Гермиона помнила каждую фразу, которую диктовала в ярости: про поющий член, про промокшее бельё, про то, что одна со всем этим не справится. Разумеется, она хотела поднасрать этому «анониму». И на тот момент это казалось крайне остроумной местью. Но у неё и в мыслях не было доводить бедолагу до… такого.       Гермиона помогла вконец побледневшему Драко принять сидячее положение, прислоняя спиной к стене. Малфой выглядел откровенно хреново: сгорбившийся, всё ещё прижимающий ладони к паху, с перекошенным от боли лицом. Она пыталась собрать мысли в кучу и понять, что делать дальше. Видимо, её разбушевавшаяся с утра магия сотворила с Драко нечто чудовищное: чувство собственной неудовлетворённости вызвало у этого горе-романтика стойкую, болезненную эрекцию, не спадающую без удовлетворения желания.       — Малфой, я дико извиняюсь, а ты пробовал… — начала Гермиона, тщательно пытаясь подобрать слова, — ну… подрочить, к примеру?       Он зыркнул на неё с такой ненавистью, что Грейнджер мгновенно осознала глупость своего вопроса. Разумеется, он пробовал. И наверняка не раз.       Драко в этот момент хотелось вцепиться Грейнджер в шею и придушить эту чёртову Дездемону, которая определённо не молилась ночами. Но он не мог выпустить из рук свой до безумной боли напряжённый член, так и рвущийся из штанов. Вот угораздило его воспылать чувствами к этой чокнутой! Ну каким человеком надо быть, чтобы насылать на тайных воздыхателей… это?!       Гермиона тем временем, не переставая шуршать мозговыми извилинами, задержала взгляд на Малфое. Он выглядел таким… уязвимым. Бледный, потный, с прилипшими ко лбу светлыми волосёнками — совсем не тот надменный Малфой, которого она привыкла ненавидеть. А потом, так не вовремя — абсолютно, просто катастрофически не вовремя — в памяти всплыл сегодняшний сон. Мужские руки на её бёдрах, низкий голос у уха, холод хрусталя и жар тела. И белые — платиновые! — волосы. Это что, был Малфой?       — Я понимаю, что прекрасен в любом виде, Грейнджер, — облизнув пересохшие губы, сказал Драко, — но, может, ты уже хоть что-то сделаешь?       В любой другой ситуации он был бы рад такому пристальному вниманию к своей персоне со стороны Грейнджер. Но сейчас… Её нахождение рядом, казалось, ещё больше усугубляло ситуацию. До белых мушек в глазах хотелось дотронуться до этой кучерявой ведьмы, стянуть с неё уродский свитер и насадить туда, куда сейчас ему было страшно смотреть.        Гермиона, трясущимися руками, приподняла палочку, действуя скорее на авось. Никогда и нигде она ещё не встречала контрзаклинаний для таких случаев. Она перепробовала всё. Ничего не помогало. И судя по тому, что на коже Драко стали проявляться неестественные бордовые пятна, становилось только хуже.       Чтобы отвлечь его (да и себя тоже), Гермиона вдруг брякнула:       — Слушай, а на кой чёрт ты мне хрустальный фаллос прислал, а? Это такая малфоевская романтика?       Драко замер на миг, потом поднял голову, пытаясь сморгнуть выступившие на глаза слёзы сквозь боль, чтобы разглядеть лицо Грейнджер, и удивлённо спросил:       — Фаллос?       Гермиона фыркнула, встала и, отлучившись на несколько минут, вернулась в гостиную.       — Вот. Твой «подарок». — Она махнула хрустальным писюном перед носом Драко, который недоумённо уставился на хрустальное произведение искусства какого-то скульптора-извращенца. — Только шарфик с морковкой отвалились после того, как я его… эээ… слегка уронила.       Шарфик и морковка. Потрясающе идиотский паззл сложился в затуманенных похотью мозгах, и Драко, честное слово, рассмеялся бы в голос от нелепости ситуации, но смог только крякнуть и невнятно пробормотать:       — Ты накосячила с заклинанием, Грейнджер!       — Я? — Она возмутилась так сильно, что Драко скривился. — Я никогда не косячу с заклинаниями! Это… ты просто извращенец!       Драко лишь грустно усмехнулся.       — Нет, бестолочь. Если бы ты правильно произнесла заклинание, то вместо члена сейчас держала бы хрустального снеговика с шарфиком и морковкой-носом. Который бы пел тебе колыбельную.       Гермиона замерла, пытаясь уложить информацию в раскуроченной алкоголем и внезапным появлением Малфоя голове. Перевела взгляд на Драко. Потом на фаллос. Затем снова на Драко.       — Снеговик? — икнула она.       — Да, Грейнджер. Романтично, правда? И вот что из этого вышло!       Он тихо застонал, стиснув ширинку, а Гермиона, наверное, впервые не нашла, что сказать. Они молча посмотрели друг на друга. А потом… она не выдержала и прыснула в кулак. Драко тоже — сквозь боль.       — Это получается… ты этим тыкала в Нотта? — выдавил он, держась за живот от смеха и боли.       Гермиона кивнула, хохоча всё громче.       — Я думала, Т.Н. — это Теодор Нотт. Он на рождественском приёме обо мне заботился.       Драко хотел было поддержать столь весёлую мысль, но болезненно пульсирующий член определённо имел на него совершенно другие планы.       — Т.Н. — это Тайный наблюдатель. И уже давно… Ты разве не получила моё письмо с признанием?       Гермиона мгновенно вспоминала, как в порыве утренней ярости спалила послание, даже не открыв его. Хорошо ещё что сова не пострадала.       — Последнее я сожгла. У меня было очень… паршивое утро.       Она неловко пожала плечами и опустила голову. Ну идиотка, что ещё сказать! Смех утих, оставив неловкое напряжение.       — А… бельё? — спросил Драко тише. — Ты его… тоже Нотту показывала? В смысле… ты…       — Нет, — прошептала она. — Никому я его не показывала! Оно… к слову, красивое. Очень. Спасибо.       Драко улыбнулся сквозь боль — слабо, но искренне.       — Рад, что понравилось. Но, Грейнджер, может, вернёмся к проблеме? Иначе, мне кажется, я сейчас умру…       Гермионе стало его невероятно жаль. Мозги опять накрыла ледяная волна паники. Как снять это проклятие? Сколько есть времени? Успеет ли она прочитать пару (десятков) книг, пока Малфой не откинет копыта?       — Сначала я надела бельё, — принялась бубнить скорее сама себе Гермиона, пытаясь восстановить ход событий, начиная со вчерашнего вечера. — Потом взяла… фаллос. Он запел колыбельную. И мне приснился сон. Эротический. И, кажется, с… тобой.       Драко удивлённо поднял бровь.       — Со мной?       — Вроде бы. Я лица не помню, но, — она окинула его фигуру оценивающим взглядом, — волосы были, как у тебя. И член был хрустальный.       Драко хмыкнул и прикусил нижнюю губу от нового спазма в районе совсем не хрустального члена.       — А потом я проснулась... — Гермиона стыдливо отвела взгляд и покраснела, вспоминая в деталях ночной сон. — В общем, сова твоя разбудила меня в самый неподходящий момент. И я, злая, кажется, слегка переборщила с заклинанием. Одним словом…       Гермиона нервно заёрзала на коврике, не решаясь вслух озвучить свою единственную догадку.       Драко вяло мотнул головой, как бы намекая на то, что он всё ещё жив, и нервно проворчал:       — И, Грейнджер, что делать-то?       Он изо всех сил пытался держать себя в руках. Во всех смыслах, кстати. Но боль была такой сильной, что желание оттяпать себе распухший от возбуждения член уже не казалось настолько сумасшедшим.       Гермиона ничего не ответила. Вместо этого приблизилась и провела рукой по его вспотевшей щеке. Драко замер. Она спятила? Но у Гермионы, кажется, был какой-то план, потому что следом она нежно поцеловала его в лоб. Потом мазнула губами по скуле, робко спустившись к уголку губ. До Малфоя начало доходить, но он, не успев вовремя включиться в игру, лишь глуповато моргнул, когда Грейнджер, одним взмахом палочки избавила его от одежды и коснулась прохладными пальцами напряжённого органа. Боль мгновенно ушла. Это лёгкое касание принесло такое облегчение, что Драко шумно выдохнул и, схватив Гермиону за талию, притянул к себе ближе.       — Только не останавливайся, — шепнул он ей прямо в губы. — Я уверен, одного касания мало.       Гермиона глупо хихикнула и, перекинув одну ногу через него, уселась сверху. Драко мгновенно задрал её нелепый свитер, дотрагиваясь горячими руками до нежной кожи. Как долго он мечтал об этом? Боли больше не было, лишь приятное тепло разливалось по всему организму, предвкушая большее. Грейнджер слегка застонала, когда он наконец избавился от бесившей его ткани и прижался к ней всем телом.       — Грейнджер, я… — начал было Драко, но она мгновенно прижалась к его рту своим и прошептала:       — Заткнись, Малфой. Потому что, если и на этот раз ты меня не удовлетворишь как следует, я лишу тебя не только спокойствия, но и жизни.       Драко удовлетворительно кивнул и полностью подчинился Грейнджер. И, Салазар милостивый, как же она была хороша!

***

      Через несколько часов, запыхавшиеся, но очень довольные Драко и Гермиона наконец смогли навести порядок в гостиной, которую в порыве горьких чувств разгромила Грейнджер. Взмахами двух волшебный палочек разбитая посуда собралась, соус исчез с обоев, гусь вернулся на тарелку (хотя всё равно выглядел подозрительно). Потом Гермиона наколдовала глинтвейн — густой, ароматный, с корицей, гвоздикой и дольками апельсина. Поставила кружки на низкий столик у камина, усадила Драко на диван и укрыла пледом.       — Прости, что чуть не убила тебя, — сказала она, протягивая ему кружку, и примостилась рядом.       Он нежно улыбнулся и, коснувшись рукой её подбородка, ласково погладил большим пальцем щёку.       — Знаешь, Грейнджер, оно того стоило.       Она ответила ему такой же нежной улыбкой, пристально вглядываясь в такие красивые, серые глаза.       — В конечном итоге, я рада, что этим Т.Н. оказался ты, а не Нотт.       Драко самодовольно усмехнулся и сделал небольшой глоток — напиток мгновенно обжёг слизистую.       — Прозвучало несколько… обидно.       Гермиона рассмеялась, кокетливо заправляя за ухо прядь волос.       — Хорошо, давай так: я очень рада, что это был ты. Лучше?       Драко картинно нахмурился и сделал вид, что усиленно что-то обдумывает.       — Всё-таки недостаточно, — он отрицательно покачал головой. — Думаю, я смогу всё забыть и простить тебя, Грейнджер, только в одном случае.       Драко расплылся в улыбке и хищно зыркнул на Гермиону.       — И в каком же? — Она округлила глаза в притворном ужасе.       — Если позволишь оценить мои подарки, прямо на тебе.       Она удивлённо подняла брови, но буквально через несколько секунд встала, поставила чашку с глинтвейном на столик и взмахнула палочкой. На её тело тут же скользнуло чёрное, чертовски сексуальное бельё с серебристыми змеями. А в руке оказался злополучный фаллос, с которого и началось это незабываемое приключение.       Драко, затаив дыхание, не мог отвести взгляда от Гермионы. В полумраке камина, подсвеченная огоньками ёлочной гирлянды, она выглядела… завораживающе.       — Мерлин… — выдохнул он, и поставил свою кружку на журнальный столик. — Грейнджер, ты...       Слова не находились. За окном мерно падал снег, а Драко в эту самую минуту был готов пасть к её ногам. Гермиона подошла ближе, скинула плед на пол, уверенно села к Малфою на колени и, обвив его шею руками, в одной из которых находился теперь уже восхваляемый всеми мыслями Драко хрустальный член, нежно коснулась губ.       — Счастливого Рождества, Малфой, — прошептала она.       — Счастливого Рождества, Грейнджер.       Снег за окном тихо укутывал мир, стирая все следы и границы.       И когда следующим утром взошло солнце, а Гермиона, так и не сомкнувшая глаз в эту ночь, лежала, слушая, как сердце Драко размеренно бьётся в унисон с её сердцем, она подумала, что счастье — самая парадоксальная из всех магий. Оно не подчиняется законам логики и никогда не является результатом правильных расчётов. Оно рождается на стыке «не должно было случиться» и «всё-таки случилось». А чудо — это как раз то, что невозможно и тем не менее возможно. То, что не может произойти и тем не менее происходит.