Глава 2. Рынок шкур

Икэбукуро, северная сторона От лица Сакуры Миядзаки**   После того как домывала крыльцо у тётушки Фэй, руки оставались липкими от дешёвого моющего средства и хлорки. Я вернулась домой только затем, чтобы быстро перекусить — кусок холодного омлета и глоток чая. Дождалась, пока мама заснёт. Уснула она быстро, как всегда после смены в своём дурацком магазине.   Время переходило за полночь. Значит — самое время для охоты.   Я надела чёрный парик, распустив синтетические пряди так, чтобы закрывали половину лица. Натянула нью-роки, которые были выше некоторых мужиков в метро. Короткие чёрные шорты, сетка, массивные цепи на талии и шее, макияж в стиле дрейн — белёсая кожа, чёрные круги под глазами, винная губа.   Теперь никто бы не узнал во мне Сакуру Миядзаки. Теперь я — Мили. Готическая лолька, дрейн-няшка, товар на витрине.   Я зашла в свой «ресторан». Так они это называют — ресторан. На деле — это рынок мяса. Рынок шкур.   Длинные красные лампы, под которыми стоят девушки — японки, китаянки, кореянки, вьетнамки, русские, узбечки. Все с подделками под «красоту»: накладные ресницы, тонны тональника, платья, натянутые, как на манекен. Запах сладкого парфюма и дешёвого страха.   Я заняла своё место. И — слушала.   Перекидывающиеся фразы, шёпоты, тяжёлые вздохи. Там, где много женщин, всегда много боли.   Слева Аня — славянка лет тридцати, крупная, крепкая, живёт здесь уже десятый год. Десять лет в Икэбукуро. Десять лет в полной жопе. Она тихо сказала, почти не шевеля губами:   — Блядь… этот Дайчи придет сегодня уже звонил. Он меня в прошлый раз чуть без зубов не оставил.   Я замерла внутренне. Дайчи. Нужно запомнить.   Рядом Кумико — худая, изящная японка, всегда отыгрывающая гейшу для богатых дегенератов. Она вздохнула:   — Ой, не говори… лишь бы не ко мне сегодня.   Я краем глаза заметила — Кумико смотрит на меня.   — Ты красивая, — оценивающе. — Почему тебя никто не берёт? Ты уже три дня здесь.   Я мягко улыбаюсь — та самая улыбка, которая должна наводить доверие:   — Я раньше работала в лаунже. Не привыкла, что тут обращаются как с товаром. Не могу так работать.   Аня хмыкнула:   — Ой, у меня тоже было такое. Ничего, привыкнешь. Первые недели всем тяжко.   Я снова выдала дебильную маску ангельской девочки:   — Да… может быть. Но я, наверное, в Кабуки-чо попробую. Тут мне как-то не очень…   Кумико подняла брови:   — В смысле «уйду»? Ты думаешь, можно просто так отсюда уйти? Должна будешь заплатить за простой.   Я реально впервые об этом слышала. Никто не предупредил.   Аня вмешалась, резко:   — Да ладно тебе, Кумико, совсем же маленькая ещё. Пусть уйдёт. Пока может.   Потом она повернулась ко мне:   — Но лучше бы тебе в лаунж вернуться. В Кабуки-чо ещё хуже.   Я шёпотом:   — А сколько… нужно на откуп?   Аня задумалась:   — Ну, ты три дня стоишь. С тебя много не возьмут. Может, тысяч двести йен. Это максимум. С твоей внешностью за три-четыре дня бы отработала.   Двести тысяч. Я мысленно отметила. Я не собираюсь спать с этим отребьем. Но я должна буду найти деньги и исчезнуть, прежде чем здесь начнут задавать вопросы.   Я стояла ещё два часа. За это время я отшила семь, может восемь уродов. Каждый раз — с вежливой улыбкой, мягким отказом. Каждый раз — чувствуя раздражённый взгляд мамки.   Мамка — это старшая, которая следит за «товаром». И терпение у неё, судя по всему, было на исходе.   Я снова отшила очередного идиота:   — Простите, но я не делаю минет без резинки.   Один вообще попросил анал. Я чуть не заржала ему в лицо, но пришлось держать образ.   Мамка подошла, сжав зубы:   — Что ты, блядь, вообще делаешь? Ещё два дня тебе на адаптацию. Привыкай. Потом сюсюкаться не буду.   И тут — он.   Дайчи.   Он вошёл, как вонючий туман. Толстый, с замашками важного клиента, взгляд как у человека, который привык ломать и покупать. Аня тихо простонала:   — Господи… снова этот придурок.   Кумико выдохнула:   — Кажется, ко мне…   Я незаметно подняла телефон и сфотографировала его. Для личного досье.   Он схватил Кумико за руку, грубо, без малейшего уважения, и увёл.   Я стояла ещё час — специально. Чтобы никто даже в теории не связал моё присутствие в этот вечер с тем, что произойдёт скоро с Дайчи.   Наконец, мне подвернулся один фетишист — безобидный дебил. Он не хотел секса, не хотел боли.   Он просто хотел… лизать мои ботинки.   Я позволила. Отвела в угол, выдержала процедуру, взяла деньги — 8000 йен.   На выкуп себя оставалось 192 000. И два дня.   Я вышла из «ресторана», сняла парик, выпрямилась.   И сказала себе:   — В Икэбукуро — ни ногой больше.   Не потому что страшно. А потому что я охотница. А охотница не должна находиться там, где её могут узнать.   А Дайчи уже получил билет в один конец.