Глава 30.

      Гермиона сидела за своим столом в кабинете просторного таунхауса, который делила с мужем, — медленно перекатывала между пальцами тонкий осколок отражающего стекла и не отрывала взгляда от бумаг, разложенных перед ней в строгом порядке.              За те два коротких года, что прошли с её возвращения из приключения в другой временной линии, она не раз ловила себя на мысли: что происходит по ту сторону половины двустороннего зеркала, принадлежавшего Гарри? Гермиона ни разу не видела там ни малейшего движения. Зеркало никогда не дрогнуло, не вспыхнуло призрачным светом, не издало ни звука, лишь неподвижно лежало на каминной полке над огнём, где они всегда хранили его на всякий случай.              Не проходило и дня, чтобы она не думала о них: о Роне и Гарри, о Тео и Грейнджер, и даже о Малфое, в особенно сентиментальные дни, когда тоска по прошлому становилась почти осязаемой. В такие моменты в груди разливалась тёплая, но горькая волна воспоминаний. Она размышляла о том, как продвигается Грейнджер в попытках изменить прогнившее ядро Министерства, и занял ли Малфой постоянное место в её жизни так же, как Драко занял его в её собственной. Мысленно она гадала, как Гарри справился с последствиями всего произошедшего, и был ли Тео рядом, чтобы держать его за руку, поддерживая своим особым сочетанием сарказма и самоиронии, которое она теперь слишком хорошо знала в своей временной линии. В памяти всплывали их общие шутки, едва заметные улыбки, брошенные через плечо взгляды. Это были те мелочи, которые вдруг обретали невероятную ценность.              Она вспоминала Рона каждый раз, когда встречалась с его двойником за чашкой кофе в маленькой кофейне у набережной. Дружба, которую она буквально навязала ему после своего возвращения ради сдачи Ж.А.Б.А, оказалась на удивление крепкой, несмотря на его сохранявшуюся неоднозначность по отношению к Драко. Во время этих встреч Гермиона ловила себя на том, что ищет в чертах двойника знакомые жесты. Например, она замечала, как он потирает переносицу перед тем, как что-то сказать, или как чуть склоняет голову набок, когда слушает особенно внимательно.              Глядя на письмо на своём столе и газетную вырезку рядом с ним, Гермиона ощутила, как внутри нарастает странное предчувствие. Пальцы невольно сжались вокруг осколка стекла. Она подумала, что именно сегодня, если вообще когда-нибудь, зеркало могло бы подать им знак.              С тех пор как она вернулась, Гермиона постепенно осознала, что временные линии не так уж и разделены, как ей казалось сначала. Некоторые события всё равно происходят, так или иначе.              Первым подтверждением этого стали новости, пришедшие всего через несколько дней после того, как они вернулись в Отдел тайн в своём мире: известие о неожиданной смерти Тонкс и Беллатрисы в их собственной временной линии — смерти, которые до боли точно повторили те, свидетелями которых они стали в другой. Обе кончины были внезапными и случайными, и эта новость особенно сильно ударила по Драко. Гермиона до сих пор помнила, как он застыл у окна в тот день, сжимая в руке чашку остывшего чая, — его плечи едва заметно дрожали, а взгляд был устремлён куда-то вдаль. Они оба наивно предполагали, что смерти, свидетелями которых они стали там, не смогут последовать за ними сюда.              Это помогло ей понять, почему время и доступ к знаниям о его природе так строго регулируются, даже если сама цензура вызывала у неё тревогу и внутренний протест. Две страницы перед ней были тому доказательством.              Первая — некролог, который она извлекла из архивов Министерства после получения второго — письма, написанного неровным, торопливым почерком.              Она провела пальцем по колдографии, сопровождавшей текст газетной вырезки: иссохший старик с добрыми, улыбающимися глазами за стёклами очков. Линии морщин вокруг его рта рассказывали историю целой жизни, а взгляд, даже на снимке, казался удивительно живым. Глядя на колдо, Гермиона поражалась, как могла быть настолько слепа и как не разглядела раньше связи, узоров, сплетённых временем в единую ткань реальности.

Некролог: профессор Артур Джеймс Тёрнер

      Артур Джеймс Тёрнер родился в 1909 году в семье сквибов в городе Литтл-Уингинг, графство Суррей. Детство его прошло среди тихих улочек пригорода, где магия была лишь смутным эхом, доносившимся из другого мира. Он получил образование за границей и провёл большую часть юности, путешествуя по Европе и Америке — впитывая знания, наблюдая за разными магическими традициями, изучая древние трактаты в библиотеках Парижа и Нью-Йорка. В Англию он вернулся лишь в возрасте двадцати семи лет, чтобы занять должность, которой посвятил остаток своей жизни.       Его работа профессором Защиты от Тёмных Искусств стала величайшей радостью. В интервью «Пророку» в 1961 году он сказал: «Нет ничего важнее, чем формирование юных умов». Каждое занятие он превращал в маленькое открытие: его глаза загорались, когда студенты наконец понимали суть контрзаклятия, а улыбка появлялась на лицах после успешного обезоруживания.       Он внёс несколько важных вкладов в теорию защитной магии, разработав значимые контрзаклятия, которые до сих пор входят в утверждённые Министерством программы подготовки авроров и целителей. Его методики изучали в Академии авроров, а записи передавали из рук в руки молодые целители. Он также возглавил реформу преподавания Защиты от тёмных искусств в Школе чародейства и волшебства Хогвартс, впервые включив в учебную программу изучение тёмных существ и практические техники обезоруживания. Теперь студенты не просто зубрили теорию, а учились противостоять угрозе лицом к лицу. Он мирно скончался во сне. В его честь будет проведена закрытая мемориальная церемония в Школе чародейства и волшебства Хогвартс.       У профессора Тёрнера не осталось живых родственников. Всё своё имущество он завещал школе, которой посвятил жизнь, а содержимое банковского сейфа больнице Святого Мунго для магических болезней и травм.       Гермиона прочитала этот некролог почти шесть месяцев назад, узнав о смерти своего преподавателя от Брюэр в Министерстве; женщины с проницательным взглядом и вечной стопкой пергаментов в руках, которую теперь она регулярно видела в рамках собственной работы Невыразимцем в Комнате Времени.              Известие о его смерти она восприняла с тихой долей сожаления. Профессор Тёрнер был важной фигурой её детства. Он был её деканом в Хогвартсе и твёрдо верил, что она способна создать телесного Патронуса, когда всё, что у неё получалось, было лишь белым туманом, рассеивающимся в воздухе. Она до сих пор помнила его ободряющий кивок, тёплые слова поддержки и то, как он терпеливо ждал, пока Гермиона найдёт в себе силы повторить попытку. Он был прекрасным наставником, мудрым советчиком и хорошим человеком — тем, кто видел в ней потенциал задолго до того, как она сама в него поверила.              После этого Гермиона почти не думала о нём. До тех пор, пока письмо, полученное тем утром, не выдвинуло всё, что она о нём знала, на передний план её сознания, заставив желудок болезненно сжаться от открывшихся откровений.              Это было одно из нескольких писем, лежавших на её столе, когда она вошла в кабинет. Драко оставил их там вместе с её утренней чашкой чая. Письмо выглядело совершенно безобидно среди прочей совиной почты, адресованной ей. Он быстро поцеловал её, проходя мимо в дверях. Это было лёгкое, естественное проявление привязанности после двух лет их совместной жизни.              Гермиона открыла именно это письмо первым, словно узнала его по весу, проигнорировав счета и записки ради этого ничем не примечательного, пусть и немного пожелтевшего от времени конверта. Бумага чуть хрустнула в руках, вызывая странное предчувствие.              Она сделала глоток чая, разворачивая письмо и раскладывая его на столе, и сразу узнала неровный, неаккуратный почерк; буквы прыгали, будто писавший торопился поделиться чем-то важным.              На нём не было даты. И не было обратного адреса. Дорогая Гермиона, Если в этой ситуации и есть хоть что-то положительное, помимо очевидного, так это то, что я наконец могу использовать это драматическое начало письма. Если ты читаешь это, значит, я, к сожалению, мёртв. Или, по крайней мере, ушёл. Я надеюсь, ты прочла об этом в «Пророке» или услышала от друга, и эта новость не стала для тебя потрясением. Я уже причинил тебе достаточно потрясений за все мои жизни. Я также надеюсь, что ты восприняла эту новость хотя бы с небольшой долей печали, хотя понимаю, что моя роль в твоей жизни была не такой уж значительной. Приятно снова обращаться к тебе просто по имени. «Мисс Грейнджер» звучит слишком строго, а «миссис Грейнджер-Малфой», когда я недавно узнал, — слишком непривычно для меня. Потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к этому, несмотря на всё прошедшее время. Я пишу, потому что хотел рассказать тебе свою историю. По очевидным причинам она не может стать достоянием общественности, но я хотел хотя бы оставить свидетельство своих сожалений и, во многом, своего эгоистичного отсутствия сожалений. Видишь ли, все эти годы ты знала меня как своего профессора, которому доверяла. Надеюсь, как человека, который помогал и направлял тебя, который научил тебя вызывать твоего первого Патронуса и знал, каким окажется твой боггарт, ещё до того как он появился из сундука в тот день. Я был лишь фоновым присутствием в твоей жизни, но всё же присутствием и я был этому рад. Но до всего этого я был твоим другом. Я был твоим другом многие годы, более восьмидесяти лет, если быть точным, хотя тебе будет трудно в это поверить. И хотя в последние годы между нами было мало общения, я никогда не переставал ценить это, пока ждал, когда время догонит тебя — к этому мне пришлось привыкнуть ещё в юности: пытаться догнать тебя. Ты знала меня как Артура Тёрнера, профессора Защиты от Тёмных Искусств, древнюю часть замка, доброго учителя, фанатика защиты, не знаю, как ты сама меня воспринимала. Но до этого я был известен под другим именем. Очень известным именем. И у меня было очень известное лицо. С очень известным шрамом. Одна из вещей, за которые я больше всего благодарен, — это то, что мне удалось оставить свою славу позади. Я знаю, что ты отправлялась в другую временную линию. Я знаю это, потому что я один из немногих людей, кто сделал то же самое и дал клятву хранить это в тайне. Разница лишь в том, что я остался. Не по собственному выбору, пойми. Прыжок, который я совершил, был слишком большим, а отклонение слишком значительным, вызванным как моими действиями, так и моим отсутствием в собственной временной линии. До того как я стал Артуром Джеймсом Тёрнером, я был Гарри Поттером. Мои родители были убиты, когда я был младенцем, — из-за пророчества обо мне и человеке, которого мне было суждено либо уничтожить, либо погибнуть от его руки. Вся моя жизнь направлялась чужими руками. А именно руками человека, который затем умер от палочки того, кому я доверял, как раз в тот момент, когда мне начало казаться, что я смогу хотя бы стоять прямо под тяжестью, лежащей на моих плечах. Мне было шестнадцать. Короче говоря, это было слишком. И совершенно случайно, в бессмысленной, ослеплённой горем ярости, я нашёл маховик времени в кабинете Дамблдора и действовал, не обдумав последствий. Я отправился назад на восемьдесят лет. Моей единственной целью было остановить этого ужасного человека, Волдеморта, и не позволить ему существовать. И мне это удалось. Простым жестом дружбы по отношению к его матери, которая в то время была немногим старше меня. Этим поступком я в одиночку создал эту временную линию. Достижение, правда? Когда я начал думать о возвращении, я понял, что не способен произвести расчёты, необходимые для учёта хода времени. У меня никогда не было твоего ума. К тому моменту, как я обратился в Отдел тайн, последствия для временной линии, из которой я пришёл, невозможно было даже оценить, а точка отклонения всё ещё находилась в десятилетиях впереди в этой временной линии. У меня не было выбора, кроме как остаться. И прожить жизнь, ограниченную в выборе, но жизнь без Волдеморта. Это было мучительное счастье, наблюдать, как версия меня самого растёт без этого топора ожиданий над головой: нормальное детство, совершенно ничем не примечательное. Именно поэтому я никогда не смогу пожалеть о своём решении. Несмотря на то, что это означало для меня... и для тебя, и для Рона, и для всех, кого я любил в той временной линии, которую я покинул. Но это также стало особым видом наказания, наблюдать, как приближается дата, когда я покинул свою временную линию, и знать, что мой преклонный возраст может помешать мне исполнить пророчество в его самом благоприятном исходе, даже если я найду путь обратно в ту временную линию, откуда пришёл. Меня пожирало чувство вины с тех пор, как эта дата прошла. С каждым годом я всё яростнее убеждал себя то действовать, то бездействовать. Но теперь я решил, что должен попытаться всё исправить. Ради памяти о мальчике, которым я был, и, в каком-то смысле, ради человека, которым стал в этой временной линии. И ради тебя. И ради Рона. Та временная линия теперь считается тёмной — это означает, что она отклонилась настолько, что больше не считается безопасной. Брюэр согласилась, что я могу вернуться туда через Комнату Времени. Моё присутствие там, вероятно, причинит меньше вреда, чем моё продолжающееся отсутствие, поскольку та временная линия уже много лет существует без меня. Я не знаю, что ждёт меня по ту сторону. Но это должно быть лучше, чем восемьдесят лет, проведённых в сомнениях и сожалениях, надежде и колебаниях. Возможно, у меня всё ещё есть время исполнить свою судьбу. Я надеюсь, что мой возраст и опыт помогут мне в противостоянии с Волдемортом, хотя признаюсь, я не с нетерпением жду объяснения с тобой, когда окажусь там — значительно старше, надеюсь, мудрее, но всё ещё решительно настроенный сделать то, что должен. Уверен, потребуется немало усилий, чтобы убедить тебя, что я тот самый мальчик, который тебя оставил. Я хотел, чтобы ты знала. Я подумал, что ты поймёшь, ведь ты знала меня в жизни, близкой к той, которую я вёл до того, как повернул маховик времени. И я надеялся, что теперь ты станешь свидетелем. И вот теперь я возвращаюсь, с надеждой исправить ошибку, которую совершил, покинув ту временную линию. В любом случае, я не вернусь. Я знаю, что ты и Рон будете рядом со мной, как были всегда. Я никогда не сомневался, что так и будет. Мне приносит огромное утешение видеть жизнь, которую я создал здесь, и знать, что вы с Роном счастливы и успешны. Я прекрасно помню, что Волдеморт был тёмной тенью и над вашими жизнями. Должен признаться, я был удивлён, когда ты вернулась в школу вместе с Драко, хотя к тому моменту он уже завоевал дружбу другой версии меня самого и моё уважение как его учителя. Единственное, на что я надеюсь, отправляя это письмо, — это на немного понимания. Того самого понимания, которое ты, Гермиона Грейнджер, всегда дарила безошибочно и щедро. Боюсь, это ещё один мой эгоизм. Впервые за многие годы подписываюсь своим настоящим именем. Твой друг. Всегда. Гарри Поттер (известный тебе все эти годы как профессор А. Дж. Тёрнер)       Гермиона, прочитав письмо, судорожно сглотнула, встала из-за стола и бросилась к камину. Её пальцы дрожали, когда она брала горсть летучего пороха. Она немедленно связалась с Гарри. В её голосе звучала такая паника, что он сразу подумал о чём-то плохом. Ей потребовалось несколько минут, чтобы, убедившись, что с ним всё в порядке, успокоить и его, и себя.              Казалось бы, для него ничего не должно было измениться, но Гермиона знала, что временные линии порой отражают друг друга странным и непредсказуемым образом, словно кривое зеркало, искажающее реальность.       Письмо также помогло объяснить то странное чувство дискомфорта, которое преследовало Гарри во взрослой жизни, будто где-то внутри него тикал невидимый механизм, отсчитывающий не минуты, а упущенные возможности. Оно проливало свет на то, почему его беспокойство из-за безупречности собственного существования лишь усиливалось с годами              «Как мне так повезло?» — часто вслух размышлял он, задумчиво глядя в окно. «У меня есть всё, о чём только может мечтать человек», — говорил Гарри, разводя руками, будто пытаясь охватить всё своё счастье. Его необыкновенно щедро одарили любовью, семьёй, здоровьем, богатством и дружбой. Он никак не мог понять, чем заслужил столь безоговорочное счастье и это непонимание грызло его изнутри, как червь, подтачивающий крепкий дуб.              Теперь Гермиона думала, что дело было в том, что эта лёгкость его жизни не была тем, что ему было предназначено, и, возможно, каким-то ужасным и извращённым образом он это знал... всегда знал. Это была трагическая инверсия. Вместо бремени пророчества — бремя необъяснимого благополучия, которое казалось ему не заслуженным, а украденным.              Она размышляла, стоит ли сообщить кому-то о признании профессора Тёрнера, то есть Гарри, но, судя по всему, Брюэр уже была в курсе. Её сдержанность и намёки в разговорах теперь обретали смысл. Кроме того, она не могла заставить себя сделать это — не могла запустить бюрократическую машину, которая превратит человека в объект изучения.       Она никогда не смогла бы обречь кого-либо, особенно Гарри, провести последние годы своей жизни в сожалении. У неё ни на секунду не возникло сомнений в правдивости письма. Всё идеально сходилось, складываясь в единую картину: отсутствие профессора Тёрнера в временной линии Малфоя и Грейнджер; та лёгкость, которую она всегда ощущала рядом с ним, даже если не понимала почему; его лицо, почти неузнаваемое из-за возраста; необъяснимо знакомый блеск в зелёных глазах, который она теперь узнала.              Её сердце разрывалось за него. Так же, как разрывалось за Гарри в другой временной линии, придавленного грузом ожиданий. Эта версия Гарри, тот, кто стал профессором Тёрнером, чувствовал себя настолько потерянным, что поступил опрометчиво, создав совершенно новую временную линию, в которой Волдеморт мог восторжествовать или погрузить их мир в хаос. Гермиона надеялась, что теперь он сумеет всё исправить — и что цена этого исправления не окажется слишком высокой.              Это было жестоким напоминанием о хрупкости времени, о том, как легко его ход может быть нарушен, как легко его можно сбить с пути и направить к тёмным и тревожным исходам. Время не было монолитом, оно напоминало реку с множеством рукавов, где каждый выбор создавал новое течение.              Гермиона понимала, что даже если бы Гарри рассказал ей раньше, это, вероятно, ничего бы не изменило. Но ей всё равно хотелось, чтобы он это сделал. Чтобы кто-то, кто действительно его знает, смог сказать ему: «Я понимаю». Чтобы он не нёс эту ношу в одиночку.              Гарри, в любых его обличьях, всегда сталкивался с невероятными испытаниями. Она знала, что не существует сценария, в котором она не простила бы его.              Даже если бы он оставил её.              Она всё ещё была погружена в свои мысли, когда Драко прервал её, входя в кабинет в мантии Невыразимца. Ткань слегка шелестела при каждом шаге, а приглушённый свет ламп подчёркивал чёткие линии его силуэта. Он выглядел безупречно спокойным, несмотря на сложности своей работы в Комнате Ума.              — Есть что-то, о чём стоит беспокоиться? — спросил он, наклоняясь, чтобы заправить прядь её волос за ухо и поцеловать её в щёку.              — Нет, — она слабо улыбнулась, пытаясь собраться. — Просто напряжённый день.              — В Комнате Времени иначе и не бывает.              Гермиона подумала рассказать ему, но отказалась от этой мысли почти мгновенно. Он любил Гарри. Он всё ещё был его лучшим другом, несмотря на все повороты судьбы. Ему не нужно было знать цену свободы Гарри в этой временной линии — ту глубокую, почти невыносимую печаль, которая скрывалась за его улыбкой профессора.       Они обсуждали это много раз, поздними ночами, когда сон не приходил к нему, и бесконечные варианты его собственной жизни кружили у него в голове. Кем бы стал Малфой, если бы они не появились? Драко по-прежнему был уверен, что ничем хорошим. Он не любил об этом думать, его лицо становилось замкнутым, а взгляд уходил куда-то вдаль, словно он пытался разглядеть ту, другую версию себя. Возможность существования ещё одной версии их мира, где власть Волдеморта над ним была бы ещё сильнее, была тем, с чем Гермиона не хотела заставлять его столкнуться.              По правде говоря, Гермиона и сама не хотела смотреть этому в лицо.              Несмотря на цену, она ценила свою простую жизнь. Её почти лишённые враждебности отношения с родственниками мужа. Свободу выбора. Отсутствие давящих ожиданий. Дружбу, выкованную не войной, а трудом и преданностью. Всё это принадлежало ей.       И нигде больше ей не было места.       Её мысли, должно быть, отразились на лице, потому что Гермиона почувствовала, как большой палец Драко скользнул по линии её челюсти. Это была тихая, почти незаметная просьба обратить на него внимание.              — Что происходит в этом блестящем уме? — тихо спросил он, заглядывая ей в глаза.              — Ничего необычного, — честно ответила она, пытаясь улыбнуться.              Как и с самого первого раза, когда он исцелил её, сжимавшая грудь тревога начала отступать, когда Драко наклонился и поцеловал её, обхватив ладонью её щёку. Тепло его кожи, знакомый запах — всё это действовало успокаивающе, словно заклинание.              Она тихо ахнула, когда его губы скользнули по её шее, а рука скользнула под её рубашку. Прикосновение было неожиданным, но таким правильным.              — У нас нет времени на это, Драко, — возразила она, хотя знала, что её протест звучит слабо, потому что сама прижалась к нему ближе.              — Гермиона, у нас впереди целая вечность. Достаточно времени. И бесконечный выбор, — прошептал он, чуть отстранившись, чтобы посмотреть ей в глаза.              Время, выбор и случай — их тайны занимали так много её мыслей. Гермиона знала (знала всегда, на самом деле), что с того самого момента, когда Драко взял её за руку в Министерстве, в мире, который не был их собственным, и доверился ей, он — всегда будет её выбором. В любой версии любой временной линии, где случай сведёт их вместе.              Он казался ей опорой, центральной колонной среди изменчивых основ её существования. В мире, где время могло искривляться, а реальности наслаиваться друг на друга, он оставался неизменным. И за это она могла лишь быть благодарной.              Гермиона улыбнулась, позволяя ему увести себя из кабинета, прислоняясь к его надёжному теплу, когда Драко обнял её за плечи. Дверь за ними закрылась, оставив зеркало и письмо лежать на столе позади неё.