Глава 10. Рецепт с щепоткой нот.

— Организуем праздник! — сходу огорошил всех Феликс, выпалив эти два слова, как праздничные хлопушки, и вскинув руки вверх, будто пытаясь обнять саму идею. Утро после «оттепели» выдалось стратегическим. Хозяин «Перекрёстка» созвал экстренное совещание: Лина и Элиан у стойки, а на экране планшета, прислонённого к банке с печеньем, сияли улыбки Агаты и Эндрю, подключившихся к видеозвонку «по поводу чего-то архиважного!». Реакции «круглого стола» разнились, как цвета в палитре Лины. Сама Лина восприняла новость с немедленным восторгом, захлопав в ладоши — в её памяти уже вспыхнули картинки с Фестиваля Урожая и мистического Хэллоуина. Её творческое сердце забилось чаще: новый проект! Элиан же, как заведённый, принял свою базовую позицию: скрестил руки на груди, лицо — нейтральная маска ожидания, за которой читался немой вопрос: «И во что это нам выльется на этот раз?». Агата и Эндрю встретили идею своими тёплыми, одобрительными улыбками — они радовались любой инициативе племянника, особенно такой светлой. А Феликс, не дав скепсису оформиться в слова, уже нёсся дальше, попутно закручивая ус и поправляя воротник своей новейшей рубашки — сегодня она была усыпана принтом причудливых снежинок, каждая со своим узором. — Всем скептикам — стоп! На сей раз я затеваю не спонтанный блиц, а стратегическую операцию. К Новому году, — поспешил добавить он, ловя на себе взгляд Элиана, и рассмеялся своим заразительным, обезоруживающим смехом, одновременно проводя рукой по волосам, чтобы утихомирить выбившиеся из пучка каштановые пряди. Сама фраза «Феликс» и «заранее» в одном предложении прозвучала почти сюрреалистично. Элиан не смог сдержать рефлекторно взметнувшуюся бровь. Но что-то в его каменном выражении дрогнуло — не радость, а скорее, тень облегчения. Значит, будет хоть какое-то подобие плана, а не привычный творческий хаос, тушить который приходилось ему. — Молодец, эклерчик мой, заранее — это разумно, — проговорила Агата, и её голос, даже через динамик, звучал как тёплое вязаное одеяло. — Да, ответственный подход, — кивнул Эндрю, и его широкая, немного скрытая усами улыбка, была лучшим знаком одобрения. — Растёшь, парень. Лина энергично кивала, всё ещё переполненная общей радостью, как вдруг Феликс громко щёлкнул пальцами и тук — указал прямо на неё. От неожиданности она аж подпрыгнула на месте, широко распахнув глаза. — А для тебя, наша волшебница, у меня есть особое задание! — провозгласил Феликс, и его голос прозвучал как фанфары, возвещающие о новом королевском указе. — Я хочу сделать… заказ! Слово «заказ» она слышала по сто раз на дню. Но сейчас оно висело в воздухе, тяжёлое, сияющее и совершенно иное. Не «заказ на капучино», а ЗАКАЗ. Для нее. У неё на секунду закружилась голова, и мир поплыл. — Заказ для твоих золотых ручек! — не давая ей опомниться, продолжал Феликс, его глаза горели азартом первооткрывателя. — Я хочу, чтобы всё оформление праздника — и декорации, и афиша — было в твоём неповторимом исполнении! Ты — наш главный художник! Тут уж её накрыло по-настоящему. Она почувствовала, как кровь то отливает от лица, то приливает к щекам волнами жара. Это было… Это было официальное признание. Первый в жизни настоящий заказ на её искусство. Не просьба нарисовать что-то для души, а доверенная миссия, от которой зависит общий праздник. В груди забилась дикая, яростная смесь панического страха («А вдруг не справлюсь?») и ослепительного, пьянящего предвкушения. Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла, беззвучно шевеля губами, словно выброшенная на берег рыбка. Сделала судорожный вдох, потом выдох. Элиан, наблюдавший за этой немой пантомимой, уже начал слегка волноваться. Инстинктивно, почти незаметно для себя, он положил твёрдую руку ей на плечо — не столько для поддержки, сколько на всякий случай, чтобы поймать, если земля окончательно уйдёт у неё из-под ног. И тогда случился взрыв. Она вдруг вдохнула полной грудью, закивала так, что, казалось, голова вот-вот оторвётся, и выкрикнула так громко и пронзительно, что Элиан невольно поморщился, а стопка стаканчиков на верхней полке тонко, испуганно звякнула. — Я ВАС НЕ ПОДВЕДУ!!! Эти слова прозвучали не как обещание, а как клятва. Клятва, вырванная из самой глубины её взволнованного, испуганного, но бесконечно гордого сердца.

***

В воздухе «Перекрестка» уже витал пряный запах предстоящего праздника — запах решимости и корицы. Однако Элиан оставался непоколебимым островком стоического скептицизма в этом бурлящем море приготовлений. Он, разумеется, согласился помочь в меру сил — сейчас они с Феликсом колдовали над сезонным зимним меню, которое должно было стать изюминкой праздника, пока Лина в стороне листала блокнот с эскизами. Но мысли о бесконечном списке дел давили на виски тяжестью гирлянд. Лишь осознание, что его ответственность пока ограничивалась миром напитков, приносило слабое, но успокаивающее облегчение. Феликс же был его полной противоположностью — энергия била из него ключом, словно пар из взбитого молока. Он с гордым видом прилепил к стойке у кассы лист А4 с кривоватой надписью: «На новогодний праздник ищем ваши таланты!» — и украсил свое творение таким же нетерпеливым куском скотча. Довольный, он обернулся к бариста, упер руки в боки и, широко улыбнувшись, подкрутил ус. — Итак, боец! Какие сокровища мы предложим нашей публике в зимнем сезоне? — риторически спросил он, не давая Элиану времени на привычную колкость. — Тетушка Агата уже готовит целую армию печений с корицей, медом и вареньем — настоящее тепло в кулинарном обличье. Нам нужно достойно поддержать ее напитками! Начнем, пожалуй, с классики… С глинтвейна. Безалкогольного, разумеется! Элиан не смог сдержать легкий скептический вздох. Его бровь, словно вопросительный знак, поползла вверх. Он, как обычно, скрестил руки на груди, облокотившись о блестящий бок кофемашины. — Глинтвейн… — пробормотал он, и в его голосе заплелась ирония, тонкая, как паутинка. — Бадьян и палочки корицы у нас есть. Цитрусы ты, ясное дело, закажешь. Но в чем душа? Чем заменить вино? Вопрос был резонным. Обычный рецепт им не подходил, а банальный сок — слишком прост и предсказуем для «Перекрестка». И тут… ЭВРИКА! Лицо Феликса озарилось, словно от вспышки новогодней гирлянды. Он сорвался с места и умчался в подсобку, оставив Элиана поднимать удивленную бровь уже в одиночестве. Через мгновение хозяин вернулся, торжественно водрузив на стойку трехлитровую банку с темно-рубиновой жидкостью — тетушкиным вишневым компотом. Элиан округлил глаза, его молчаливый взгляд кричал: «Ты это серьезно?!» Но Феликс был серьезен, как никогда. Развернувшись к нему с грацией танцора, он вскинул руки, и банка с компотом заблестела в свете ламп, как главный приз. — Тестируем! — прогремел он, и в его голосе звучали фанфары открытий. Ворча от скептицизма, окрашенного в легкое недоумение, Элиан нехотя повернулся к стойке. Его пальцы, движимые мышечной памятью профессионала, сами нашли сверкающий питчер. Туда последовали первые ингредиенты: палочка корицы, пара звездочек бадьяна, ложка тетушкиного густого, пахнущего лугами меда, щепотка гвоздики. Затем его взгляд упал на банку с компотом. Это было... сюрреалистично. Он не отрицал, что теоретически результат мог быть сносным. Но глинтвейн на компоте? Такое мог придумать только Феликс. Который с самым деловым видом уже вскрыл крышку, и рубиновая жидкость с веселым плеском заполнила питчер. Несколько вишен, словно решив присоединиться к авантюре, игриво шлепнулись внутрь, заставив Элиана невольно поморщиться. Хозяин кофейни лишь рассмеялся и подбодрил его легким толчком локтя: мол, не медли, первооткрыватель! Скрепя сердце, Элиан откинул со лба непослушную темную прядь и включил форсунку парогенератора. Та загудела чуть капризнее обычного, принявшись нагревать странный микс. Пар, пропитанный ароматами специй и детства, начал подниматься, и — что удивительно — выглядело это почти аутентично. Через несколько секунд он плавно выключил подачу, протер патрубок и с видом дегустатора на эшафоте перелил напиток в высокий бокал. — Хм! Цвет — прямо как у настоящего! Позже добавим кружок апельсина, и будет вообще безупречно. А теперь — момент истины! — энергично провозгласил Феликс, уже протягивая руку к бокалу. Он сделал небольшой, аккуратный глоток, закатил глаза и начал причмокивать, будто разгадывая сложный вкусовой ребус. Элиан, скрестив руки, молча наблюдал за этой пантомимой, ожидая вердикта. После паузы, достаточно долгой, чтобы вызвать легкую дрожь тревоги, Феликс наконец изрек: — Перца не хватает. И капельку имбиря для пикантности. Глаз Элиана задергался при слове «перец». В его памяти всплыла навязчивая идея босса добавлять эту специю куда ни попадя «для изюминки». Он лишь молился, чтобы в этот раз речь шла о душистом горошке, а не о халапеньо или кайенском перце. Даже Лина, притихшая со своим блокнотом, невольно вздрогнула, вспомнив тыквенный чай с красным перцем, который ей пришлось дегустировать первой (и, надо признать, тот напиток в итоге оказался странно-согревающим и даже приятным). — А еще сухофруктов! Это добавит глубины — и изюминки в прямом смысле! — воскликнул Феликс, словно осененный новой гениальной мыслью, совершенно игнорируя их реакцию. Он уже мчался к своему ноутбуку, на ходу заполняя заказ: лимоны, апельсины, имбирь. На сухофруктах замешкался, решив сначала выяснить, нет ли запасов у тетушки Агаты. Но с видом полководца, утверждающего стратегию, уверенно добавил в корзину и черный молотый перец, и перец горошком — для сравнительного эксперимента. — Главное — без фанатизма, как в прошлый раз, — пробормотал Элиан, испуская тяжелый, многострадальный вздох человека, признавшего свое поражение. Остановить Феликса, вдохновленного кулинарной идеей, было все равно что пытаться остановить лавину. Под весёлый гогот Феликса, подчиняющийся ритму шелеста страниц в блокноте Лины и ворчащего баса Элиана, работа над зимним меню продолжалась. Вскоре на свет появился новый претендент — капучино «Уютная ириска», посвящённый любимым конфетам тётушки Агаты. Напиток увенчала шапка воздушных сливок, на которую, как драгоценность на бархат, Элиан аккуратно водрузил печенье — чуть кривоватое, но оттого не менее дорогое сердцу, домашнее сердечко от Агаты, присыпанное шоколадной крошкой. Феликс смотрел на творение с тёплой, тихой улыбкой — этот аромат и вид переносили его прямиком к тётушкиной печи. Даже Элиана, поймав этот взгляд, на секунду тронуло что-то мягкое внутри, и он позволил себе короткий, почти незаметный вздох, сгладивший строгость его черт. Лина же, погружённая в свой блокнот в обложке с забавными котятами, была тише воды. Её обычная лучезарность сменилась глубокой, почти суровой сосредоточенностью. Карандаш в её руке выводил не привычные весёлые зарисовки, а сложные узоры будущих украшений. Это было дело огромной важности, и она, всей душой боясь подвести команду, отдавалась ему полностью. Необычную тишину напарницы заметил Элиан. Быстро переглянувшись с Феликсом и обменявшись с ним кивком понимания, он взял стакан с новым капучино. Но, прежде чем подойти, на мгновение замер у стойки. Его пальцы, будто действуя сами по себе, схватили шариковую ручку. На бумажной стенке стаканчика, рядом с фирменным логотипом «Перекрёстка», он вывел неуверенную, чуть кривую снежинку. Получилось неидеально, но… старательно. С почти неловким видом он поставил стакан перед Линой, развернув его так, чтобы рисунок был ей виден. Лина вздрогнула, оторвавшись от эскизов. Её глаза перебежали от напитка к снежинке, затем снова к напитку. И тогда по её лицу, как первое зимнее солнце, расползлась широкая, сияющая, бесконечно благодарная улыбка. — Как красиво! — воскликнула она, с трогательной нежностью придвигая к себе стаканчик, будто это была хрупкая драгоценность. Ей нравилось всё: и шоколадная россыпь на сливках, и печенье-сердечко, и этот скромный, но такой душевный рисунок. Под облучением её восторга Элиан почувствовал, как его собственная скованность начинает таять. Уголки его губ дрогнули, отвечая едва уловимой улыбкой. — Кофе или снежинка? — пробормотал он скорее в шутку, отводя взгляд. Но к его удивлению, Лина, вся светясь изнутри, тут же ответила: — И то, и другое! Спасибо! Она повернула к нему голову, и её зелёные глаза сверкали так, словно в них отразились все снежинки, что она только что рисовала. Элиан невольно сглотнул, его сердце пропустило удар — то ли от неожиданности такого искреннего порыва, то ли от чего-то ещё. На секунду перед ним снова возник не образ рассеянной художницы, а тот самый — волшебницы, укротившей пламя свечей и смягчившей гнев в тот трудный вечер. Он неловко прокашлялся в кулак, спеша укрыться за деловитостью. — Кхм… Не за что. Феликс велел всем попробовать. Назвал это… «Уютной ириской», — сказал он, и с лёгким удивлением обнаружил, что его янтарный взгляд самопроизвольно отводится в сторону. Где-то за его спиной Феликс, наблюдавший за сценой, сдавленно хохотнул в ладонь.

***

— Значит, таланты в почёте? — раздался знакомый мелодичный голос. Инесса стояла у стойки, подпирая подбородок пальцем и изучая кривоватый листок так, словно это был артефакт, требующий глубокого филологического анализа. — Так точно, Инесса! Не желаете ли продемонстрировать своё писательское мастерство? — ответил ей Феликс с энтузиазмом человека, только что нашедшего последний пазл картины. Заинтересовать Инессу — это и впрямь было сродни выигрышу в лотерею. Его настроение взлетело ещё выше, когда она кивнула, откинув со лба тёмную волну волос. — Разумеется. Как насчёт того, чтобы я написала для вас сценарий праздника? Вам же понадобится кто-то, кто будет вести вечер, представлять выступающих... — произнесла она с деловой невозмутимостью, скрестив руки на груди. А затем уголки её губ дрогнули в лёгкой, знающей ухмылке. Праздник сулил не просто работу, а новую порцию вдохновения, живую музу в лице кого-то из гостей — а может, даже и нескольких. — Блестящая мысль! Вот только... выступающих-то у нас, если честно, пока что... нет, — Феликс неловко развёл руками, и в его улыбке мелькнула искренняя растерянность. — Сам я подумываю устроить небольшое кофейное шоу, но это, знаете ли, больше для антуража. А так... Может, позову того уличного музыканта, что рядом с кофейней иногда играет. Думаю, он не откажется от тёплой сцены и чашки чего-нибудь согревающего. Эти слова, долетевшие до него краем уха, заставили Элиана едва заметно вздрогнуть. Он не подал виду, уткнувшись в процесс создания капучино так сосредоточенно, будто от этого зависела судьба мира. К его счастью, Феликс, увлечённый разговором, ничего не заметил. Но заметила Инесса. Ее глаза, острые и проницательные, чуть сузились — точь-в-точь как у охотника, уловившего на ветру запах дичи. На её губах расцвела лёгкая, загадочная улыбка. — Да... Музыкант... Прекрасная идея, — протянула она задумчиво, её взгляд скользнул через плечо Феликса к спине Элиана. — Живая музыка всегда создаёт особенную атмосферу... Она наблюдала, как его плечи напряглись, а спина выпрямилась, будто под невидимым грузом. Как он упрямо не поворачивался, всем видом изображая глубокую погружённость в работу, которая вдруг стала казаться ему спасением. И вдруг это спасение взорвалось. Элиан резко развернулся, и бумажный стаканчик с капучино гулко стукнул о столешницу, будто поставив точку в незримом споре. — Живая музыка — это сплошная нестабильность и фальшь. Граммофону вы не нужны, и он вас не подведёт, — отрезал он, и его голос, обычно ровный и глуховатый, прозвучал непривычно резко, почти с металлическим лязгом. Феликс буквально опешил, замерши с полуоткрытым ртом. Такая вспышка от его стоического бариста была явлением из разряда «снег в июле». Он уже сделал вдох, готовый спросить, в чём дело, но Элиан, не дав ему и слова вымолвить, резко развернулся. На мгновение в воздухе сверкнули его янтарные глаза — не просто холодные, а раскалённые внутренним огнём, который он так тщательно тушил. И затем он просто исчез, стремительно шагнув за дверь в подсобку, всем видом показывая, что там его ждёт дело государственной важности. В наступившей тишине, нарушаемой лишь шипением пара, Инесса тихо хмыкнула. Её улыбка, и без того хитрая, стала ещё шире и выразительнее — точь-в-точь как у исследователя, который только что наткнулся на скрытый ход в самой скучной, казалось бы, стене. — Интересно… — протянула она задумчиво, и в этом слове слышалось начало целой новой главы — не для сценария праздника, а для её личного, писательского расследования.

***

Несмотря на неожиданную вспышку сопротивления живой музыке, приготовления продолжались, как продолжает течь река, обтекая внезапно возникший камень. Лина, погружённая в свой блокнот, выводила скетч за скетчем, нервно бормоча что-то себе под нос. Её обычная лучезарность потускнела под грузом ответственности — страх подвести команду висел над ней тяжёлым, невидимым облаком. Это облако было Ноа слишком знакомо. Хотя его самого сжимали в тисках предстоящие экзамены, а стопка конспектов на соседнем столе казалась Эверестом, он не удержался. Тихо шаркая подошвами по полу, он подошёл к её столу. Каспер, восседавший на его плече, с любопытством поводил носом и усами, словно пытаясь учуять запах её тревоги. — Эй… М-м… Я… У меня нет особых талантов, но… если есть что-то простое, где я… ну… могу быть полезен… — неуверенно начал парень, пряча глаза под тёмной, непослушной челкой и неловко переминаясь с ноги на ногу. Лина подняла на него взгляд. Её изумрудные глаза, обычно сияющие, сейчас казались чуть потускневшими, затемнёнными её собственной неуверенностью. Но эта неловкая, искренняя попытка помочь тронула её до глубины души. Она слабо кивнула. — Я буду очень-очень благодарна… — сказала она, и голос её звучал чуть тише обычного. — Как насчёт… снежинок? Умеешь вырезать? Я хотела украсить ими и декор, и окна. Феликс даже откопал где-то цветную бумагу, я отобрала подходящие оттенки… — засуетилась она, начав рыться под грудой эскизов и наконец вытащив аккуратную стопку цветных листов. Она протянула её Ноа, и её пальцы слегка дрожали. Ноа торопливо принял стопку и закивал, словно давая важную клятву. На его губах расцвела маленькая, но самая что ни на есть искренняя улыбка. Он сел на стул напротив, и процесс начался. Лина показала, как сложить бумагу, и тонким карандашом наметила лёгкие линии-узорчики. И Ноа погрузился в работу. Его пальцы, привыкшие к ручкам и клавишам, аккуратно управлялись с ножницами, выводя замысловатые ажурные узоры. При этом его взгляд периодически метнулся к одинокому конспекту — студент каким-то чудом умудрялся одновременно вырезать снежинки и шепотом повторять формулы, создавая свой собственный, странный и уютный ритуал подготовки — и к празднику, и к экзаменам. В воздухе между ними висело сосредоточенное молчание, нарушаемое лишь шелестом бумаги, шёпотом заучиваемых теорем и тихим поскрёбыванием карандаша. Инесса, тем временем, уже устроилась за своим столиком, закончив предварительные переговоры с Феликсом. Её взгляд, острый и методичный, теперь медленно скользил по залу «Перекрёстка», будто сканируя пространство на предмет скрытых талантов, подобно тому, как она искала сюжеты для своих будущих книг. — Добрый день, мисс Инесса, — вдруг прорезал тишину бархатный, чуть хрипловатый голос. Старый джентльмен почтительно приподнял котелок. Инесса тут же озарилась улыбкой, в которой искренняя радость смешалась с профессиональным интересом. — О, мистер Талберг! Очень рада вас видеть. Вы, конечно, уже в курсе насчёт нашего праздничного предприятия? — оживилась она, и её серые, проницательные глаза засверкали, будто нашли долгожданную цитату для новой главы. Профессор ответил ей сдержанной, но тёплой улыбкой, элегантно поправляя монокль на шёлковом шнурке. — Разумеется, осведомлён. Энтузиазм нашего хозяина — сила поистине стихийная. Когда Феликс воодушевлён… это ощущает каждый кирпичик в стенах его заведения, — произнёс он с лёгкой, совершенно беззлобной иронией, уже предугадывая направление её мыслей. — Ха-ха, это бесспорная истина, — тихо рассмеялась она, согласно кивая. Затем её выражение сменилось на более сосредоточенное, почти деловое. — Мистер Талберг, я позволю себе быть прямой… Вы не рассмотрели бы возможность выступить? Прочесть пару ваших стихотворений. Говорю это не только как организатор, но и как ваш коллега по литературному цеху — ваши работы обладают редкой глубиной. Они бы стали… жемчужиной вечера. Мистер Талберг тихо вздохнул — его предчувствие, увы, оправдалось. — Право, не уверен, дорогая Инесса… Дело не в самом выступлении. Но мои стихи… Не слишком ли они тихи для праздничного вечера? Не усыпят ли молодые умы? Быть может, стоит выбрать что-нибудь из классиков, что знакомо и… безопаснее? — промолвил он, опускаясь на стул с тихим, почти ритуальным кряхтением. На его коленях, будто сам собой, оказался тот самый потертый кожаный блокнот. Его пальцы, узловатые и бережные, начали медленно перелистывать пожелтевшие страницы, запечатлевшие следы давних мыслей. — Вы непростительно недооцениваете свои работы, профессор, — возразила Инесса, и в её голосе зазвучал тот самый писательский жар, когда видишь скрытый потенциал истории. — Это будет не шумное представление, а момент тишины. Мы добавим лёгкое музыкальное сопровождение, приглушим свет… Создадим пространство для слова. Представьте: ваши строки, звучащие в полумраке, наполненном ароматом глинтвейна и хвои… Разве это не идеально? Осознав, что её увлек собственный энтузиазм, она слегка откашлялась и откинулась на спинку стула, давая ему пространство. — Простите, я, кажется, настаиваю. Я не требую ответа сию минуту. Но просто подумайте… Разве не в этом магия слова — увидеть, как оно, родившись на бумаге, оживает в глазах другого? Как оно находит отклик? Мистер Талберг слушал её, сохраняя на лице маску учтивой нейтральности. Но последние её слова, тихие и точные, коснулись чего-то глубокого внутри, как ключ, нашедший давно забытый, но всё ещё рабочий замок. Его взгляд, скользивший по строчкам, задержался на одной из страниц. — Хорошо, — наконец произнёс он после долгой, содержательной паузы. — Я подумаю. И дам вам ответ… завтра. Непременно. Его голос был тих, но в нём появилась твёрдая нота обещания. Сказав это, он вновь погрузился в молчаливое общение со своим блокнотом, но теперь его поза была менее закрытой, более размышляющей. Инесса лишь понимающе кивнула и позволила себе лёгкую, сдержанную улыбку. Эта крохотная трещина в его сомнениях уже сама по себе была маленькой, но важной победой.

***

На улице давно опустились сумерки, густые и бархатистые. Зажжённые фонари отбрасывали на снег неясные золотые круги, превращая заснеженный тротуар в звёздную карту маленького, спящего мира. Город затих, превратившись в сказочный лес из кирпича и света, где почти не осталось людей. Элиан долго метался в нерешительности. Идея казалась ему абсурдной, ненужной и откровенно пугающей. Она будила в нём что-то древнее и болезненное, что он годами держал под семью замками. Но… та самая часть его души — та самая птица, что билась о клетку его рёбер, — не давала просто отмахнуться. Если не он, то это сделает Феликс. Или, что хуже, проницательная Инесса. А оказаться застигнутым врасплох, когда всё вскроется само… это было бы невыносимо. Это была бы капитуляция. Сдавленно вздохнув, он накрыл крышкой бумажный стаканчик с дымящимся латте — последнее приношение из мира «Перекрёстка». Оглядевшись по сторонам, он накинул куртку и бесшумно выскользнул из кофейни, как тень. Его шаги проваливались в снег, оставляя чёткие, одинокие следы, ведущие к тому самому фонарю — немому свидетелю чужих мелодий. Площадка у фонаря была пуста. Музыканта не было. Элиан даже не знал, придёт ли он сегодня, имел ли смысл этот немой, почти исповедальный жест. Что ж. Он медленно опустился на корточки, и снег похрустел под его весом. Аккуратно, будто устанавливая памятник, он поставил стаканчик у основания столба, на крошечном пятачке, очищенном от снега ветром. А сверху легла записка, сложенная вдвое. Её содержимое пока что — тайна, спрятанная между слоями бумаги. Но все тайны, рано или поздно, жаждут быть раскрытыми. Неправда ли, мой дорогой читатель?

-Конец 10 главы-