Глава 11. Собака, которая не лаяла.

Следующим утром Элиан пришёл к «Перекрёстку» задолго до открытия. Осмотрев пустую улицу, он звякнул ключами у замка, и его взгляд упал на крошечный яркий предмет на припорошенном снегом асфальте. Стаканчика у фонаря не было — значит, послание получили. Он хмыкнул беззвучно и опустился на корточки. Рука сама потянулась к тому, что он уже угадал. Подняв предмет, он ахнул, выпустив в морозный воздух облачко пара. На ладони лежал бледно-красный медиатор. На нём, стилизованной под рокерскую надпись, было выведено короткое и ёмкое: «Лео». Элиан с силой сжал губы. Именно этого он и опасался — не молчаливого отказа, а ответа. Явного, материального, обязывающего. Глубоко вдохнув, будто набираясь сил перед прыжком в ледяную воду, он засунул медиатор в карман джинс. Пластик жёг кожу сквозь ткань, как клеймо. Позже. Позже он это обдумает. Сейчас надо было оживлять кофейню.

***

День начался странно, на разрозненных нотах, словно оркестр настраивался вразнобой. И каждый чувствовал эту фальшь по-своему. Элиан внешне был воплощением стоического спокойствия, но слишком резкие движения — удар портафильтра, резкий поворот крана — выдавали внутренний ураган. Лина парила где-то в стратосфере творческого стресса. Она не спала, прорисовав половину декораций в порыве вдохновения и паники. Феликс, разрешивший работать над эскизами в зале, не предполагал, что она воспримет это как круглосуточный долг. Теперь она роняла ложки и путала заказы, её мысли витали среди бумажных снежинок и акварельных разводов. А Феликс… Феликс казался немного потерянным, видя свою обычно слаженную команду в таком состоянии. Его шутки отскакивали, как горох от стенки, оставляя после себя лишь неловкое эхо, что только усиливало его нетипичную растерянность. В эту странную симфонию уверенно вошла Инесса, предложившая помочь со сценарием. Но её серые глаза, острые и быстрые, методично сканировали пространство, возвращаясь к фигуре за стойкой. Она была здесь не только как писатель. Она была здесь как исследователь аномалии. Она почесала подбородок, мысленно поправив невидимый деккеровый котелок, и откинула со лба тёмную волну. «Движения: скованны, но с внезапными резкими выбросами энергии. Правый карман джинс — объект повышенного внимания, рука проверяет его наличие в среднем 1.3 раза за десять минут. Поведенческий паттерн нарушен — субъект демонстрирует признаки скрытого стресса, маскируемого гиперконтролем. Интересно. Весьма интересно», — мысленно констатировала она, сощурив глаза, пока «субъект наблюдения» с излишней концентрацией готовил её утренний раф. Форсунка шипела, взбивая в питчере облако из молока, сливок и эспрессо, но янтарные глаза Элиана смотрели сквозь пар, невидящим взглядом уставившись куда-то за пределы кофейни. «Не сейчас. Только вечером. Соберись, чёрт возьми», — мысленно бичевал он себя, быстро моргая, чтобы стряхнуть оцепенение. Попытка вернуть привычный, сфокусированный ритм проваливалась с треском. Он выключил пар и с глухим, слишком громким стуком поставил питчер на столешницу — движение было резким, почти агрессивным. В своём мысленном досье Инесса тут же поставила галочку: «Признак №3: нехарактерная моторная агрессия». Он крутанул питчер и резким движением вылил содержимое в стакан. В последний момент рука, держащая стакан, предательски дрогнула, и кремовая пена едва не перелилась через край. Его лицо осталось каменной маской, будто ничего и не произошло. Бумажный стаканчик с лавандовым раф опустился на стойку выдачи. — Лавандовый раф, — отрезал он глухим, безжизненным тоном и тут же демонстративно отвернулся. Инесса позволила себе едва заметную, кошачью улыбку и неспешно подошла забрать напиток. — М-м, пахнет восхитительно. Прямо как… запах, способный растворить любое напряжение. Или заставить забыть о чём-то навязчивом, — произнесла она с лёгкой, будто небрежной задумчивостью, наблюдая за ним краем глаза. Она не видела, как его губы сжались в белую от напряжения нить, но прекрасно увидела, как его плечи внезапно окаменели, а лопатки резко свело под тонкой тканью рубашки. — Рад, что аромат кофе вызывает у вас столь… поэтичные ассоциации, — прозвучало из-за его спины голосом, в котором металлический холод скрывал дрожь. Он не обернулся, яростно протирая уже сияющую насадку кофемашины, будто пытаясь стереть с неё собственное отражение. Инесса тихо хмыкнула, взяла свой раф и удалилась на место, делая первый медленный глоток. Расследование официально считала открытым. Первые данные были получены: субъект не просто напряжён. Он напуган. И этот страх пах не просто кофе — он пах прошлым.

***

Вскоре своим размеренным визитом «Перекрёсток» почтил и старый профессор. Он вошёл с достоинством, заказал свой неизменный капучино и поправил свёрнутую в тугой рулон газету под мышкой. Спиной он почувствовал знакомый, цепкий взгляд и, обернувшись, встретился глазами с Инессой. «А, сударыня...» — пронеслось в его мыслях, окрашенное лёгкой, предупредительной усталостью. Инесса лишь слегка тронула уголки губ, изобразив приветствие, но в её взгляде читалось ожидание. Она ждала ответа. А он, будучи человеком слова, прекрасно это понимал. Получив свою порцию идеальной пенки, мистер Талберг неспешной, твёрдой походкой подошёл к её столику и опустился в кресло напротив. — Добрый день, мисс Инесса. Выглядите сегодня особенно... настороженно. Как исследователь на пороге открытия, — заметил он, слегка приподняв котелок и делая первый, оценивающий глоток. — Здравствуйте, профессор. Да, сегодня мой профессиональный интерес сфокусирован на одном... сложном персонаже, — пробормотала она, на долю секунды бросив взгляд в сторону барной стойки, где силуэт Элиана слегка дёрнулся, будто от внезапного сквозняка. Мистер Талберг проследил за её взглядом, и его седая бровь поползла вверх в немом, но красноречивом вопросе. — Но об этом чуть позже, — поспешила добавить Инесса, возвращаясь к главному. — Скажите, вы вынесли вердикт по делу о зимнем выступлении? Старый джентльмен снова тихо вздохнул — его фирменный знак подготовки к сложному разговору. Он поправил монокль, позволив паузе повиснуть в воздухе, насыщенной ароматом кофе. — Я подверг ваше предложение тщательному анализу и, должен признаться, багаж моих сомнений от этого не стал легче, — начал он, всматриваясь в её ожидающее лицо. Он выдержал ещё одну, театральную паузу. — ...Однако я принял решение рискнуть. Быть может, вы правы и мои строки найдут отклик в сердцах, не отягощённых сединой. А если нет... — здесь в его глазах мелькнул слабый огонёк самоиронии, — ...у публики будет прекрасная возможность освежить в памяти искусство благородной дремы под аккомпанемент стихотворного размера. На губах Инессы расцвела широкая, довольная улыбка — улыбка сыщика, получившего нужного свидетеля. Она кивнула с искренней благодарностью, уже раскрывая блокнот. — Блестяще... Просто великолепно... Вы не представляете, как это важно, — бормотала она, быстро набрасывая строчки перьевой ручкой, чей лёгкий скрежет по бумаге звучал как удовлетворённое потирание лап. Мистер Талберг слабо усмехнулся, сделав ещё один глоток капучино. Он только что согласился на публичное чтение, но почему-то чувствовал, что стал соучастником в чём-то другом, куда более детективном. Некоторое время они обсуждали отвлечённые темы — последнюю статью, погоду, — но острый, сканирующий взгляд Инессы вновь и вновь возвращался к барной стойке. Там темноволосый бариста с почти маниакальной тщательностью отмывал уже сияющий питчер. Такое пристальное внимание к сотруднику не могло не вызвать любопытства профессора, но вопрос замер на его губах — Инесса опередила его. — Скажите, профессор… — начала она, медленно переведя на него взгляд, в котором читалась сосредоточенность следователя, вызывающего ключевого свидетеля. — Замечали ли вы ранее какую-либо… связь нашего молодого бариста с музыкой? На сей раз бровь мистера Талберга взлетела в немом, но откровенном удивлении. Вопрос был настолько прямым и неожиданным, что заставил его мысленно листать страницы памяти. — Хм… Припоминаю, что несколько раз слышал, как молодой человек тихонько, почти на грани слышимости, напевал мелодию, расставляя стулья или протирая столы, — задумчиво протянул он. Взгляд Инессы заострился, словно лезвие. — Однажды я даже позволил себе заметить, что у него приятный голос. Кажется, это замечание не обрадовало его, а, напротив, заставило поспешно ретироваться. У меня сложилось впечатление, что он… держит свой голос взаперти. Как птицу в клетке. — Бинго… — прошептала она скорее для себя, и в её серых глазах вспыхнули огоньки стремительно складывающихся гипотез. — Классический синдром замкнутого артиста. Травма, связанная с публичной демонстрацией дара. Мистер Талберг даже слегка откинулся на спинку стула, поражённый точностью формулировки. Он и сам приходил к подобным мыслям, но считал их слишком личными, чтобы озвучивать. А Инесса уже склонилась над столом, понизив голос до конспиративного шёпота. Она лихорадочно излагала ему цепь своих наблюдений, перемежая их дедуктивными скачками и то и дело роняя в речь ироничное «мой дорогой Ватсон». Каждый раз при этом на лице старого профессора расцветала сдержанная, но искренняя улыбка — смесь изумления, вежливого протеста и тайного удовольствия от этой нелепой и захватывающей роли.

***

Феликс тем временем по-прежнему искренне пытался разрядить обстановку, как дирижёр, пытающийся настроить расстроившийся оркестр. Он по-дружески хлопнул Элиана по плечу, заставив того вздрогнуть, и выдал с добродушным энтузиазмом: — Глянь-ка! Похоже, Инесса всерьёз взялась за сценарий! Даже консультанта в лице профессора привлекла — прямо творческий тандем! — Скорее уж, всерьёз взялась совать свой нос в чужие дела, — вырвалось у Элиана едва слышное, но отточенное, как лезвие, бормотание. Он тут же получил недоумевающий взгляд Феликса и мысленно вынес себе выговор за эту непростительную утечку информации. — Неважно… Просто сегодня она особенно… навязчива. Меня это раздражает, — добавил он уже более сдержанно, пытаясь сгладить углы. Феликс, склонный доверять простым объяснениям, с сочувствием кивнул. — Да ты, друг, ещё со вчерашнего дня на взводе, как струна. Неужели тебя так взбесил наш глинтвейн на компоте? — спросил он, игриво подкручивая ус и облокачиваясь о стойку. Элиан опешил. Это объяснение было настолько абсурдным, нелепым и… спасительным, что он едва не выдохнул от облегчения. Он неловко прокашлялся в кулак и отвернулся, делая вид, что проверяет запас сиропов. — Кхм… Немного. Странноватая была идея… Но, полагаю, всё в порядке… — пробормотал он, а его янтарные глаза метались по залу в поисках спасительного отвлекающего манёвра. Взгляд наткнулся на Лину. Она сидела в своём уголке, тихо склонившись над скетчбуком, и была необычайно молчалива весь день. На секунду его взгляд задержался на ней, и он заметил тёмные тени под её глазами, проступившие сквозь слой рассыпчатой пудры. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на беспокойство. — Лина сегодня… какая-то нездоровая. Поговоришь с ней? Думаю, она переживает из-за декораций, — бросил он, переводя стрелку с почти неестественной лёгкостью. Внимание Феликса мгновенно сместилось, как у верного пса, учуявшего нового хозяина, нуждающегося в заботе. Он понимающе, почти торжественно кивнул и направился к художнице, оставив за спиной едва слышный, сдавленный вздох облегчения Элиана. Всю эту небольшую драму наблюдала Инесса; её острый слух уловил даже сдавленный вздох облегчения, а взгляд поймал беспокойную искру в янтарных глазах Элиана, прежде чем тот намеренно отвернулся. Вместе с ней, хотя и с лёгким неодобрением в отношении столь откровенной слежки, наблюдал и мистер Талберг. А Феликс уже подошёл к Лине и мягко опустился на стул рядом, заглянув через её плечо в скетчбук. Он издал одобрительное, низкое «хм-м», заставив её вздрогнуть от неожиданности. — Да это же просто волшебство, наша художница! — восторженно воскликнул он, по-отечески потрепав её по волосам. Она фыркнула, и на её усталом лице проступила слабая, но искренняя улыбка. — Я старалась, босс, но… — она запнулась, её пальцы забегали по страницам, — это точно… достаточно хорошо? Здесь столько неточностей… Лёгкую дрожь в её голосе и глубокую усталость в запавших глазах не заметил разве что слепой. Феликс тихо вздохнул, и его рука, ещё мгновение назад игравшая с её прядями, мягко опустилась ему на колени. — Знаешь, я даже не мечтал о чём-то лучшем. Потому что это уже потрясающе и идеально подходит, — сказал он твёрдо, но мягко, глядя ей прямо в глаза. — Скажи честно, ты хоть немного поспала? Прямой вопрос застал её врасплох. Она отвела взгляд, а через пару секунд смущённо покачала головой. — Совсем немного… Я… переживала, — призналась она, прижимая блокнот к груди, будто это был щит. Феликс тяжело вздохнул — на этот раз от искреннего беспокойства. — Но почему? — спросил он непривычно тихо для своего громового голоса, всем видом показывая, что хочет не просто утешить, а понять. — Просто… Я боюсь не успеть. И… мне кажется, всё, что я делаю… — она глубоко вдохнула, собираясь с силами, — …недостаточно хорошо. Эти слова вызвали на лице Феликса выражение строгого, почти отеческого неодобрения. Он покачал головой. — Слушай сюда. Быть перфекционистом — дело почётное. Это двигатель прогресса и всё такое. Но… — он на секунду задумался, подбирая слова, — но этот двигатель не должен сжигать тебя изнутри. Мне важно, чтобы мои главные источники света в этой кофейне не перегорали. А без твоего сияния здесь определённо стало темнее. Он тепло улыбнулся. Лина растерянно заморгала, понимая умом, что он прав, но всё ещё не веря этому на чувственном уровне. — А что до времени… Ты всегда можешь позвать на помощь. Помнишь, что тётушка Агата всегда говорит? Вместе — не груз, а крылья. Мы ведь всегда рядом. Вон, Ноа вчера помогал, правда? — продолжал он, водрузив на её хрупкое плечо свою твёрдую, тяжёлую ладонь — настоящий якорь поддержки. Она слабо улыбнулась и кивнула. — Да… Помню… Но Ноа так занят учёбой… И вы все тоже… Не хотелось отвлекать, — пробормотала она, и в её голосе Феликс уловил тонкую, но ясную ноту одиночества. — Волшебница ты наша, — покачал головой Феликс. — Мы — команда, а не кучка одиночек, несущих свой крест. Ладно, я что-нибудь придумаю! А пока… — он вдруг вскочил, и глаза его блеснули. — Я назначаю тебя временным боссом! Командуй — чем мне помочь? Он так громко и добродушно расхохотался, что этот смех, наконец, пробил брешь в стене её тревог. Лина тихо рассмеялась в ответ и кивнула. Следующие час-два они провели, склонившись над стопкой цветной бумаги и эскизами. Художник из Феликса был, прямо скажем, так себе, но его неуёмное старание и готовность десять раз переделать кривую снежинку вызывали невольное уважение и разгоняли тени под глазами его художницы. Глаза Элиана продолжали украдкой метаться к Феликсу и Лине с лёгким, но настойчивым беспокойством. Он мысленно пообещал себе тоже поговорить с ней позже, но сейчас, не желая вторгаться в их созидательную ауру, вышел в зал с тряпкой в руках. Он методично протирал столики, поправлял стулья, стараясь утопить внутреннюю тревогу в механических движениях. И всё это — под пристальным, сканирующим взглядом серых глаз писательницы, на которые он старался даже не смотреть. А вот чего он не заметил, так это маленького, красного кусочка пластика, выскользнувшего из кармана его джинс и бесшумно упавшего на пол. Но его заметила она. И когда Элиан, закончив, уже возвращался за стойку, Инесса бесшумно поднялась и, с грацией кошки, подобрала медиатор. С лицом, озарённым торжеством первооткрывателя, она повернулась к мистеру Талбергу. — Мой дорогой Ватсон, кажется, нам в руки попала улика первостепенной важности! — выдохнула она заговорщическим шёпотом, сощурив глаза и поправляя воображаемую курительную трубку. — Что скажете? Предмет явно принадлежит человеку сценическому. Надпись… бунтарская, но стилизованная под ностальгию. Противоречие, характерное для определённого типа творческих натур, разрывающихся между бунтом и тоской по утраченной гармонии… Она подняла медиатор, держа его между указательным и средним пальцами, как фокусник — карту. Мистер Талберг тяжело вздохнул — не от скуки, а от предчувствия. Этот крошечный предмет пах не пластиком, а целой историей, тяжёлой и, возможно, болезненной. — «Лео»… Не так ли зовут того молодого гитариста, что время от времени одаривает наш перекрёсток своей, надо признать, весьма искусной игрой? — пробормотал он, поправляя монокль. Глаза Инессы расширились. Эта информация была для неё новой и бесценной, как ключ, найденный под нужной дверью. — Музыкант… — прошептала она, и в её памяти чётко всплыла вчерашняя сцена. — Именно при упоминании музыканта наш подозреваемый продемонстрировал наиболее острую реакцию… Она быстро, тихо изложила профессору вчерашний взрыв Элиана. Мистер Талберг тихо промычал, погружаясь в размышления. Раньше он не связывал эти факты, но теперь картина складывалась в тревожный узор. Что-то определённо связывало Элиана и Лео. Но что именно? И, что более важно, стоило ли ворошить это «что-то»? Инесса уже собралась было с решительным видом двинуться к барной стойке для прямого «допроса», но профессор мягко, но одновременно твёрдо остановил её, положив свою старческую, но тёплую руку ей на локоть. — Мисс Инесса, позвольте предложить иную тактику, — тихо, но вкрадчиво сказал он. — Вы не думаете, что наша задача — не вскрыть старую рану скальпелем любопытства, а… аккуратно перевязать её, если она вновь сочится? Инесса замерла. Его слова, спокойные и весомые, заставили её на мгновение вынырнуть из азарта погони. Она поняла, что её вновь, как на крыльях, «заносит» в сторону сюжета, забывая о живом человеке за ним. Она вздохнула и повернулась к нему с почти виноватым видом. — Но… Разве тайны не созданы для того, чтобы их разгадывали? — пробормотала она, и в её голосе неожиданно прозвучала что-то детское, упрямое и уязвимое одновременно. Мистер Талберг не удержался от слабой улыбки — в этом тоне он узнал своих бывших студентов, готовых ради истины свернуть горы, но не всегда задумывавшихся о последствиях. — Позвольте мне вернуть потерянную вещь молодому человеку, — мягко, но настойчиво предложил он. — И, если представится возможность, я попробую деликатно прощупать почву. Иногда прямой вопрос — не лучший ключ. Иногда им бывает… просто тихое присутствие. К его удивлению (и, возможно, к её собственному), Инесса почти покорно кивнула и вложила тёплый пластик медиатора в его натруженную ладонь. — Ладно… — пробормотала она, сложив руки на груди и уставившись в окно, словно пытаясь сквозь стёкла разглядеть того самого загадочного Лео. Мистер Талберг одобрительно кивнул и, выпрямив спину, размеренным, неспешным шагом направился к барной стойке. Янтарный, напряжённый, почти исподлобья взгляд встретился со спокойным, неспешным и удивительно мягким взглядом из-под седых бровей. Мистер Талберг остановился перед стойкой, снова почтительно приподнял котелок и открыл ладонь. На её морщинистой поверхности, как на бархатной подушке для драгоценности, лежал красный медиатор. — Прошу простить за беспокойство… Обнаружил это неподалёку от нашего столика. Похоже, кто-то обронил, — произнёс он, выдерживая тон абсолютной, почти отстранённой нейтральности, давая Элиану полное право сделать вид, что не имеет к этому предмету никакого отношения. Элиан бросил на него короткий, оценивающий взгляд, затем кивнул, односложно и резко. Он взял медиатор с его ладони. Пластик был тёплым от чужой руки. — Спасибо, — выдохнул он глухо, не глядя. — Не стоит благодарности, — так же тихо отозвался профессор, и в его голосе не было ни капли давления, только констатация. — Если не ошибаюсь, эта вещица принадлежит… тому самому молодому человеку с гитарой? Тому, что играет здесь, на перекрёстке? Он сформулировал это как догадку, а не как обвинение. И, похоже, этот осторожный, уважительный подход сработал, как отмычка. Напряжение в плечах Элиана чуть спало, хотя глаза оставались настороженными, как у зверя на водопое. — Да… Нашёл утром. Думал отдать, — коротко бросил он. Это была полуправда, выверенная и безопасная, за исключением главного — намеренности этого «послания». Мистер Талберг слегка кивнул, словно принимая эту версию как данность. Он позволил паузе повиснуть — не неловкой, а дающей пространство для мысли. — Понятно… Тогда желаю вам удачной встречи, — наконец сказал он, и его голос прозвучал почти по-отцовски. Затем он сделал маленькую, едва заметную паузу и добавил ещё тише, аккуратнее, будто подбирая слова с пинцетом, — Мне неведомо, какая буря бушует сейчас в вашей душе, молодой человек. Но позвольте напомнить вам, что в этом заведении вы не одиноки. Иногда груз, который мы тащим в кулаке, становится легче, если на миг разжать пальцы… Пусть даже в присутствии того, кто просто выслушает, не требуя объяснений. Совсем недавно и я считал себя ненужным реликтом. Но одна писательница с острым умом и одна бариста с добрым сердцем напомнили мне, что это не так. Он слегка, почти неуловимо улыбнулся, снова приподнял шляпу в прощальном жесте и неторопливо развернулся, чтобы вернуться к Инессе. Его уход оставил за собой не пустоту, а странную, вибрирующую тишину. Элиан стоял, словно окаченный ледяной водой, которая обжигала не холодом, а внезапным, невыносимым теплом понимания. Он не ответил. Он даже не кивнул. Просто молча выдохнул, отвернулся к раковине и сжал в кулаке тот самый кусочек пластика так сильно, что края врезались в ладонь. Слова профессора, тихие и точные, как игла, уже начали свою работу, пытаясь размочить цемент, которым было скреплено его молчание.

***

Ближе к вечеру, когда «Перекрёсток» уже готовился к ночи, у старого уличного фонаря возникла фигура. Она прислонилась спиной к холодному металлу столба, тёмный чехол от гитары беззвучно покачивался на плече, а в морозном воздухе растворялись редкие облачка пара. — А вот и ты, соловей. Заждался, — раздался низкий, бархатный голос, пронизанный лёгкой хрипотцой, будто от долгой игры на ветру. Взгляд его обладателя, скрытый в тени, был прикован к Элиану. — Так ты всё это время знал, — выдохнул Элиан, не вопросом, а констатацией. Его голос прозвучал тихо и плоско, но в нём читалась усталая горечь. — Менялось вокруг всё, только не твоя вечная готовность вздрогнуть от собственной тени, — с лёгкой, грустной усмешкой произнёс Лео, уклоняясь от прямого ответа. — А вот ты меня, похоже, признал только сегодня. Элиан резко, почти срываясь, выдохнул и резким движением протянул вперёд ладонь с красным медиатором. Лео спокойно принял его, и его пальцы, привыкшие к струнам, на мгновение сомкнулись вокруг пластика, будто ощупывая память. — Злишься. Не виню. Я бы злился. Да и сам не знал, как подойти. У тебя тут, гляжу, жизнь новая, тихая. Хотя… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то острое, почти профессиональное, — …голос-то твой, поди, по ночам тебя беспокоит. Рвётся наружу, да? Элиан молча засунул руки в карманы, всем видом показывая, как сжимается его мир. Его плечи напряглись. — Не знаю, что лучше — что ты молчал или что появился сейчас. Я… больше не пою. Ты же в курсе. — С того самого вечера? — тихо уточнил Лео, поправляя ремень чехла. Ответом ему была лишь ещё более густая тишина, которая обволокла их обоих тяжелее зимнего тумана. Лео понимающе вздохнул, запрокинув голову к тёмному небу. — Жаль. Голос у тебя был… редкой красоты. Настоящий дар. — Похоже, ты один его так и оценил, — с горькой иронией бросил Элиан. — В общем… Феликс, хозяин кофейни, хочет пригласить тебя выступить на празднике. Заплатит, конечно. И накормит. Лео не стал давить дальше. Он лишь кивнул, и в уголках его глаз, обветренных непогодой, собрались лучики добродушных морщин. — Праздник — дело хорошее. Считай, я в строю, соловей. — Не называй меня так… Хотя бы при других, — отрезал Элиан, почти швырнув ему в руки стаканчик с дымящимся латте. Он резко развернулся и быстрым шагом направился к спасительному свету «Перекрёстка», не оглядываясь. Повисла тяжёлая, ледяная тишина, нарушаемая лишь далёким городским гулом. Лео остался один под фонарём, наблюдая, как удаляется его старая, незажившая рана в образе человека. Он тихо хмыкнул, и его взгляд, острый и привыкший замечать детали, скользнул к тени за углом ближайшего здания. — А подслушивать, между прочим, нехорошо, — мягко, беззлобно бросил он в пустоту, прежде чем самому раствориться в вечерних сумерках. А «тень» за углом прижалась спиной к холодной кирпичной стене, зажав ладонью рот, чтобы не выдать ни звука. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. — Ну и дела… — выдохнула Инесса, когда смогла снова дышать. В голове у неё, обычно заполненной стройными рядами сюжетов и диалогов, царил хаос обрывков, догадок и щемящего понимания. — Так вот оно что… Похоже, дело… не раскрыто. Оно только что началось.

-Конец 11 главы-