Глубже чем могила

Дым от его сигареты смешивался с запахом дешёвого кофе и чем-то густым, медным, что висело в воздухе с прошлой ночи. Ума, не оборачиваясь, скребла засохшую кровь с разделочной доски, её движения были резкими, отрывистыми. — Соседи опять стучали в стену. Говорят, от машины твоей разит, как от скотобойни, — её голос был низким, натянутым, как струна. — Убери тело из неё. Кого ты вообще притащил? Хук медленно выдохнул дым, глядя в запотевшее окошко на унылый пейзаж трейлерного парка. В стекле смутно отражалось её сжатое, бледное лицо. — А, это… детектив, — он произнёс это небрежно, будто вспоминал о забытом пакете с мусором. — Точно, совсем забыл про него. Уберу. Вечером, когда поеду за продуктами. Она резко хлопнула тряпкой по столу. — Сейчас его надо убрать! Иначе вызовут копов! Её пугали не брюзжащие соседи. Её леденил ужас от сирен, от грубых рук, которые вытащат её из этого вонючего убежища на свет. И его вместе с ней. Хук развернулся. Он перекрыл пространство кухни двумя шагами. Запах табака, крови и его кожи — дикий, животный — обволок её. Он прижал её ко лбу своим, его шершавая ладонь легла на бившуюся жилкой на её шее. — Брось, милая, не кипятись, уберу я его, — прошелестел он, и его губы почти коснулись её губ. Лоб ко лбу, сердце к сердцу. Он знал, как её успокоить — не словами, а этой грубой близостью, что превращала страх в странное, липкое возбуждение. Она любила его. За что? За эти руки, способные на нежность после жестокости? Он не знал ответа, но чувствовал, как её тело слабеет, приливая к нему. Его пальцы скользнули под тонкую ткань её майки, нащупывая горячую кожу на талии. Его пальцы жгли кожу на её талии, оставляя невидимые следы поверх старых шрамов. Ума закусила губу, подавив стон — не от страха, а от того, как знакомо отозвалось внизу живота это грубое прикосновение. Хук уловил её реакцию, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Видишь? Все под контролем, — прошептал он, и его язык провёл по её нижней губе, солёной от пота. — Копы не приедут. Они боятся этого места. Он отстранился, дав глоток воздуха, и потянул её за собой в тесный проход между кухней и занавешенной спальней. За его спиной, в грязном окне, маячил контур ржавого седана — молчаливый свидетель прошлой ночи. — Поможешь мне с… продуктами, — его голос стал густым, как тот медный воздух. — Одной лопатой копать быстрее. Он прижал её к холодной стенке, и металл трейлера вдавился ей в лопатки. Его зубы коснулись шеи, чуть ниже пульсирующей жилки. Ума вцепилась пальцами в его кожаную куртку, вдыхая смесь крови, табака и него. Этот запах был её наркотиком. — А потом… — Хук провёл рукой по её бедру, задирая подол ситцевой ночнушки. — Потом разберёмся с твоей нервозностью. Основательно. Снаружи, у седана, что-то тяжко хрустнуло — будто тело на заднем сиденье неудачно сместилось. Ума вздрогнула, но Хук лишь глубже впился губами в её плечо, его рука уверенно двинулась вверх по внутренней стороне её бедра. — Не на них внимание, детка, — прошипел он. — Только на меня. Его ладонь скользнула под тонкую ткань, и Ума выгнулась, чувствуя, как грубые подушечки пальцев врезаются в нежную кожу внутренней поверхности бедра. Хук дышал ей в ухо — горячо, прерывисто, его дыхание пахло дешёвым виски и обещанием насилия, которое она так жаждала. — Думаешь о нём? — прошипел Хук, упираясь бедром в её промежность. — О том, что в багажнике? Он мёртв. А ты — живая. И будешь кричать для меня. Он рванул ночнушку вниз, и ткань со скрипом порвалась у плеча. Холодный воздух трейлера обжёг соски, но тут же его рот прикрыл один из них, зубы сжались с такой силой, что в глазах потемнело. Боль пронзила живот и растворилась в густом, тёплом пульсировании между ног. — Хук… — вырвалось у неё, не имя, а стон, признание. Он оторвался, его глаза в полумраке блестели, как у хищника. Левой рукой он расстегнул ремень, и звук шипящей молнии заглушил очередной хруст из-за окна. Правой рукой он вцепился ей в волосы, отклонив голову назад. — Скажи, что хочешь помочь копать, — приказал он, прижимаясь к её оголённому животу чем-то твёрдым и горячим через ткань своих джинсов. — Скажи, что любишь этот запах. Запах страха и земли. Ума облизнула пересохшие губы, её тело трепетало в ожидании. В грязном оконном стекле за его спиной их отражение было смазанной картиной — сплетённые тела, бледная кожа против чёрной кожи. И чуть дальше — неподвижная тень в седане. — Я… я хочу помочь, — выдавила она, и он издал одобрительный хриплый звук. Его рука наконец нашла то, что искала — влажную, готовую плоть между её дрожащих ног. Палец грубо вошёл в неё, и Ума вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину. Хук засмеялся — низко, беззвучно. — Вот и моя девочка. Глубже? — Он добавил второй палец, растягивая её, и её ноги подкосились. Он удержал её вес легко, как перо. — Или ты хочешь большe Его пальцы двигались внутри неё с жестокой точностью, каждый толчок заставлял её тело содрогаться, как от удара током. Ума прикусила губу, чтобы не застонать слишком громко — где-то за тонкими стенками трейлера мог бродить кто-то ещё. Но Хук, казалось, наслаждался её попытками сдержаться. — Ты дрожишь, — прошептал он, прижимаясь губами к её шее, оставляя мокрый след, который тут же остывал на коже. — Как крольчиха в капкане. Он вытащил пальцы, блестящие от её влаги, и провёл ими по её губам, заставив облизать. Соль, горьковатый привкус себя самой — и его, всегда его. — Хочешь знать, что будет дальше? — Его голос был низким, как скрип двери в заброшенном доме. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Хук развернул её к грязному зеркалу над умывальником, прижав спиной к своей груди. В отражении её глаза были огромными, тёмными, как те ямы, что они копали в лесу. — Смотри, — прошипел он, расстёгивая джинсы. Тень на линолеуме шевельнулась — или это просто свет от керосиновой лампы? Ума зажмурилась, но он тут же грубо потянул её за волосы. — Смотри, — повторил он, и она повиновалась. Его руки скользнули вниз, обхватив её бёдра, и он вошёл в неё резко, без предупреждения. Воздух вырвался из её лёгких со стоном, который он тут же заглушил ладонью. — Тише, девочка, — прошептал он, двигаясь медленно, мучительно, заставляя её чувствовать каждый сантиметр. — Мы же не хотим, чтобы он услышал? Она знала, о ком он. О том, что лежало в багажнике, о том, чьи глаза, возможно, всё ещё смотрят сквозь ржавый металл. Хук ускорился, и её мысли рассыпались. В зеркале их отражение колыхалось, как будто под водой. — Скоро рассвет, — пробормотал он, впиваясь зубами в её плечо. — Надо успеть закопать его до света. Но сейчас, в этом трейлере, пахнущем потом, кровью и сексом, время остановилось.