Глава 1. Тело без лица.

      Пульсометр издаёт частые противные писки, смешиваясь с голосами людей в халатах, заглушая истошные вопли лежащей на кушетке женщины. Белая комната, новая мебель, дорогое оборудование. Люди в идеально выглаженных халатах с ювелирной точностью выполняют свою работу под оглушительные крики. Короткие гудки сменяются длинным и протяжным, женский крик сменяется на детский плач.       — Время рождения 1:22. Время смерти 1:24.       Она была рождена несчастной, с толпой людей в кабинете, но при этом в полном одиночестве. Она была не нужной. Она была живой, но не ощущала себя такой.       Ванн росла в детском доме Лостсоул, окружённым глухим сосновым лесом. С её век никогда не спадала краснота и отёки, голубые глаза всегда были заплаканные она была бледной, словно смерть, чёрные волосы часто путались и в итоге ей их остригли. Она мало ело, но другим детям это не мешало обзывать её жирной свиньёй. Она почти всегда молчала, но ей всегда говорили заткнуться. Она никому никогда не жаловалась и всегда была готова выслушать, но её всё равно называли эгоисткой.       — Тебе всегда лишь бы выплакаться, а других ты слушать не намерена!       Словно магнит она притягивала к себе негатив, чужие обиды, злобу. И вся это чернота сжигала изнутри, до невыносимой боли, словно сердце не бьётся, словно ты давно прогнил и тебе лишь кажется, что ты живой. Вся эта грязь копилась, и копилась, и копилась в ней долгие пятнадцать лет, пока однажды в её прогнившей душе не образовалась трещина.       Треск.       Что-то переломилось внутри.       «Мне не больно, нет. Я зла, я в бешенстве. Я убью его.»       Одно мгновение — и мальчик, который с такой уверенностью сыпал на Ванн оскорблениями, уже спотыкается после её удара и падает на землю, девушка садится сверху. Она никогда не дралась, даже не знала, что умеет, но прямо сейчас её кулаки продолжали наносить удары по лицу парня.       Кровь.       Всё её руки были в крови, некоторые брызги попали на лицо. Зубы парня поцарапали ей руку, но она не чувствовала боли, лишь ярость.       Хруст.       На этот раз костей лица. Глаз парня неестественно заплыл в глазницу, несколько зубов упали в его горло, лицо невозможно было узнать. Она кричала на него, всеми ругательствами, которые знала. Но даже когда парень перестал мычать от боли и вырываться, она не остановилась. Двое мужчин оттащили её от бездыханного тела без лица, но Ванн вновь почувствовала пустоту, вновь лишь боль души.       Руки Ванн дрожат, все в царапинах, её запекшаяся кровь смешалась с кровью того парня, она даже точно не знала его имени, вроде Джим? Джордж?       — Мы с Кевином просто стояли рядом, а эта психичка набросилась на него!       «А точно, Кевин… Почти угадала»       Полицейские допрашивали воспитанников детского дома вместе с преподавателями, (они все были несовершеннолетними), пока тело парня в чёрном пакете поднимали следователи, увозя его на катафалке с заднего двора учреждения.       — Так, ещё раз мисс, то есть она набросилась на вашего друга без той либо причины?       — Естественно! Она ведь ненормальная! Постоянно ходит одна, ни с кем не разговаривает, шизичка! Мы даже не ругались никогда, а.       — Так Тори, прекрати этот спектакль — воспитательница перебила девочку, — Вся ваша компашка постоянно травила Ванн, вы давно не давали ей прохода. Кевин сам виноват, что нарвался.       — Извините меня, мисс Лайер, даже если юная леди с погибшим и занимались травлей, это не давало обвиняемой право убивать его. И ещё, вы хотите сказать, что знали о буллинге, но ничего не предпринимали?       Женщина что-то сказала девочке, и та ушла, тогда воспитательница подошла к полицейскому, он с удивлением смотрел на неё. Они говорили недолго, точнее мисс Лайер говорила, а мужчина молча её слушал. Он перевёл взгляд на одинокую, растрёпанную Ванн, сидящую на ступеньках крыльца, их взгляды встретились. Голубые, но пустые глаза, словно матовое стекло, без живого блика. Кровь на впалых щеках. Искусанные губы.       Он пожал руку воспитательнице, сел в машину, остальные полицейские, закончив с допросами, последовали его примеру после команды по рации и уехали. Просто уехали, оставив Ванн безнаказанной. Неужели испытали к ней жалость?       «Нет, невозможно. Никому и никогда не было жаль меня. Все меня ненавидят. Все ненавидят моё существование. Они должны были посадить меня за решётку. Должны посадить. В одиночную камеру. Должны. Должны убить меня. Убить. Убить. УБИТЬ ИХ.»       Ванн уже резко вскочила со ступенек. Её глаза остекленели, но уже не от слез. Густая непроглядная пелена гнева снова сковала её. Трещина расползалась глубже. Она даже не понимала, что так сильно разозлило её. Что они не обращают на неё своего внимания? Или её пугало, что её оставят на растерзание остальным детям после того, что она сделала с этим парнем. Как же его звали?       Мисс Лайер успела подбежать к девушке. Ванн почувствовала лишь резкую боль в шее. Её ударили шокером. Девочка отключилась, рухнув на землю заднего двора. Её голова упала прямо в лужу ещё не до конца высохшей крови.       Прошло несколько часов или дней?       За окном уже было темно, в скудном лазарете не было никаких часов или календарей, чтобы точно определить время. Зато луна была яркой и света от неё хватало, что бы Ванн могла разглядеть помещение. Деревянные полы, стены, потолок. Всё как будто уже тысячу раз прогнило. Койки кровати, больше похожие на тюремные, были хотя бы без пружинных матрасов, а не как те, что стояли в общих спальнях. Девушка перевернулась с бока на спину. В углу лазарета, который сначала был скрыт из её виду и куда так отчаянно, но безуспешно пытался проникнуть лунный свет, стояла невысокая фигура. По спине девушки пробежал холодок. Она села на кровать, тело немного ломило после долгого лежания в одном положении, как и было каждое утро. Ванн вглядывалась в темноту и, казалось, она смотрит на девушку в ответ. Но это были не те монстры, что каждую ночь приходили к ней в кошмарах. Как минимум потому, что на этот раз она была уверена, что не спит.       Из угла вышел… Тот парень с заднего двора. Кажется… Кевин. Точно, Кевин. Он выглядел абсолютно живым, целым, здоровым. Ванн с удивлением и недопониманием разглядывала его.       — Что так пялишься, чудила? — с привычной самодовольной манерой спросил задира. — Призрака увидела? — Неестественно широкая, зловещая улыбка расплылась на его бледном лице. Или это эффект освещения от Луны?       — Приведений не бывает. Приведений не бывает — повторяла Ванн, не заметив, что бурчит это вслух.       — Ошибаешься, тварь. Ты наконец-то впустила их. — его лицо поплыло. Кожа стала сползать с его лица, открывая мясо и части скелета. Его левый глаз стал плыть, растворялся и вытекал из глазницы. То, что раньше было зрачком, потекло по его щеке, распространяясь по подбородку, капая на пол. Широкая улыбка, похожая на оскал, не стиралась с его искажённого лица. Дëсна Кевина кровоточили, зубы выпадали из них, ломаясь, падая на пол с отвратительным тихим стуком. С таким же мерзким звуком продолжала сходить кожа. Она отслаивалась, как старые обои со стен, заливая то, что раньше было лицом тёмной, густой кровью. — Отперла замок, — голос издавался везде и одновременно в голове Ванн, как будто запись очень старого радио с помехами. Существо стало издавать мерзкий смех, похоже на хихиканье клоуна. Оно давились собственными зубами от смеха, кровь продолжала стекать сгустками на его толстовку. — А теперь открой нам дверь. Открой полностью. Впусти нас, дрянь! Впусти нас! Впусти нас! ВПУСТИ. НАС. — тварь отчеканивала каждое слово, своим искажённым, ломанным голосом, похожим на рык бешенного зверя и одновременно на скрип старой двери. Звук был отвратительным. Это давило на мозг, сжимало его медленно, как желе, вонзалось когтями в каждую извилину и перемалывало его, словно в мясорубке.       И только тогда Ванн проснулась в пустом лазарете. Часы на стене показывали десять утра.