"Годы Великого Пролога" 2. Знакомство

...я проводил её до падика, а она только улыбнулась и покраснела, не сказав ни слова, когда прошёл с нею до лифта, а затем и в лифт, а затем очутился в прихожей, только лишь полуобернувшись, прошептала: -Спасибо, что проводил... Чаю будешь? Я улыбнулся и кивнул утвердительно. Но тут послышался громогласный и, тем ни менее, бас: -СЛАВЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯНАААААААААААААААААААААААААА! -Ой, папа проснулся... Я э... Сейчас! Давай как-нибудь в другой раз, спасибо тебе большое, я завтра также работаю, встретимся... -СЛАВЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ! -Х-хорошо - успел промямлить я и спешно ретировался. С виноватым видом, Славяна быстренько и, едва не выталкивая, выпроводила меня, закрыла дверь, как раз приехал лифт, а... ...а я понял, что не взял её номерок... Осталось уповать только на завтрашний день. Развернувшись, сделал пару шагов к лифту, как вдруг двери его оказались закрыты, а моя рука потянувшись к кнопке вызова, мигом оказалась скручена вышедшим из лифта, дембелем, празднично одетым, как и полагается. Щекой я был прижат к стене, до того итак ноющая, продутая на ветрах морозной осени, шея, сейчас просто охуевала, а повреждённые связки левого плеча горели, в них будто вновь и вновь, вбивали-выдёргивали костыль, начиная распятие. -Кто такоооой? Чё у сестры моей забыл? ~Сука винтилово мусорское, это те самые, хвалённые болевые точки, супер-пупер навык которому в ментовке учат?~ Пламя боли остро обжигает связки и шею, я с дуру ляпнул не подумав, правду: -Люблю её! Хватка чуть ослабевает, дембель прочищает горло и спрашивает глухо: -Давно? -Да только познакомились! Тут - звонок. Мгновения свободы с приливающей блаженством, кровью, сменяются уже слабым, но всё ещё винтиловом. Теперь - самое время поквитаться, спустить гондона штопанного с лестницы, но увы! Если он реально брат Славяны... -Алё? Да. Ну я же говорил, что тапик привезу. Да у двери стою! Тут суженого твоего опрашиваю... Чего? Не знаешь никакого?! А он мне тут говорит, любит тебя! Я ему... А... что? В смысле не трогать?! Алё?! Алё!? Тут спешно открывается дверь, вылетает Славя и верещит, точно птичка: -Сашкаааа, вернулсяяя! Папа, Шурик приехаааал! Потом ойкает и видит как меня втаскивают. Проверяют как я тщательно ноги вытер, потом следят как разуюсь, Славя верещит: -Не трогай его, он хороший! Саша, ну послушай родную сестру хоть раз! Меня, наконец, отпускают. Я смотрю угрюмо на дембеля-очкарика и сжимаю-разжимаю левую руку, ставшую почти ватной, деревянной и почти деревянно-чужой, пришитой словно к плечу. Правая моя рука, так и манит, уебашить хорошей железной ложкой, очкарика на месте, тем более - пока тот темечко подставил. Шурик бурчит: -Ну чё ты его говоришь... "Какой суженый?" А потом узнала... Славяна, перекинув косу, перебирая её пальчиками, глядит на меня, сияя и, вся словно грациозно извиваясь, стреляя-хлопая глазками, говорит точно жаворонок, счастливо и влюблённо: -Так он мне не сказал ещё, что влюбился! И я... Ему не сказала... Что тож-же влюбилась... -СЛАВЯ! - рявкнул мигом покрасневший, жилистый дембель. -ЧЁ У ВАС ТАМ ПРОИСХОДИТ?! - доносится с кухни бас. -Папа, мы сейчас! - отвечает звонко Славя. По-хозяйски, заботливо, даже странно, девушка ставит предо мною тапки. -ЭТО МОИ! - кричит Шурик -Будут его теперь! У тебя другие есть! И вообще! Он знаешь какой герой у меня! Тепло и пьяно стало в душе от этого "у меня"...

~Я "у неё, её" теперь...~

Пьяно и дурашливо улыбаясь, проследовал уже не под конвоем, а за ручку Слави, на кухню. Напротив меня сидел крепкий накачанный, с татуировками десантуры и в тельняшке, батя. Я чуть придвинул стул, Славянушка уже поставила чаю на блюдечке, да мои горящие словно проводка, пальцы, случайно уронили чайную ложечку. Только наклонился подобрать, как был удивлён хором:

-НЕ ПОДНИМАЙ!

-НЕ НАКЛОНЯЙСЯ!

Я дёрнулся, само собой, ошарашенно, схватил ложку, резко хотел выпрямиться, да затылком ударился о стол, а потом только мои глаза устремились на пустое место пола возле стула напротив, где сидел, грозный и басовый, бывший десантник - батя... ...батя, у которого не было ног ниже... Ну... Ляшек. Я медленно выпрямился, опустил взор к собственному отражению в чае. Бросил взор на отца семейства. Тот уже краснел, дулся, словом от бравады ничего не осталось.

Повисла осязаемая, тяжёлая тишина, которая стенами сплюснула нас, каждого по отдельности и всех одновременно...