Часть 7

Она медленно опустила телефон на диван. Тишина в квартире стала абсолютной, густой и тяжелой, как свинец. Она обняла себя за плечи, но это были холодные, чужие объятия. Не было больше теплого плеча, на которое можно было положить голову, не было крепких рук, которые держали бы мир на месте. Она осталась одна. Совершенно, бесповоротно одна. И это осознание, тихое и беззвучное, проникло в каждую клеточку, вытеснив последние остатки тепла, последние призраки надежды. И только тогда, в этой гробовой, всепоглощающей тишине, по ее щеке скатилась одна-единственная, последняя слеза. Слеза не по Драко. Слеза по Седрику. По тому, что она потеряла навсегда. По той тихой, преданной и настоящей любви — дружбе ли, чему-то большему — которую сама же оттолкнула и растоптала, ради мишуры, которая не грела, а лишь слепила глаза, пока не погасла, оставив в полной, беспросветной тьме. А за окном горели огни чужого, безразличного города, но включать свет в комнате было некому и незачем. Неделя. Семь дней и семь бесконечных ночей. Боль не утихала, она лишь меняла свои оттенки: от острой, режущей паники до глухой, тоскливой пустоты, которая заполняла все внутри, словно холодный густой туман. Т/и не могла есть, не могла спать. Каждая вещь в квартире напоминала либо о Драко — его презрительном взгляде, его ледяных словах — либо о Седрике. А воспоминания о Седрике были самыми мучительными. Они были о тепле, о безопасности, о смехе, о тихом «я здесь». О том, что она сама уничтожила. Сердце не просто болело — оно, казалось, разбилось на тысячи острых осколков, и каждый вонзался в нее при любом случайном воспоминании: вот он смеется, запрокинув голову; вот он с серьезным видом пытается починить ее сломавшуюся книжную полку; вот его спина в дверном проеме в тот последний день. Она не выдержала. В пятницу утром, встав с постели после очередной почти бессонной ночи, она с отчаянной решимостью схватила телефон. Руки дрожали так, что она едва могла набрать номер, который знала наизусть с детства — номер дома Диггори.