Дрожащие пальцы. Доверие

      После выпускного мы много времени проводили у Саши. Курили прямо на кровати, делили сигарету на двоих, пили чай из старых кружек, укрывались одним пледом. Я читала книжки, зачитывала ему самые цепляющие фрагменты, а потом брала скетчбук, который он подарил мне на день рождения. Половина уже была заполнена рисунками и стихами — всем этим делилась с Сашей.              — Только не смейся, ладно? — пробормотала я, неловко перелистывая страницу.              — Читай уже, — фыркнул он. — Не выделывайся.              Я начала зачитывать стих, написанный прошлым вечером, про любовь, разлуку и светлую тоску. Но озвучивать всё это вслух оказалось как-то стыдно. Я сбилась уже на второй строчке, запнулась и закатила глаза.              Саша сидел спиной к стене, подтянув колено к груди. Сигарета тлела между пальцами. Я даже не смотрела на него, но кожей чувствовала его пристальный взгляд.              Когда закончила, выдохнула:              — Ну?              Он пожал плечом, затянулся.              — Нормально… — выпустил дым в сторону. — Даже охуенно местами.              Чуть улыбнулся — своей редкой, кривоватой улыбкой, которая появлялась только со мной. Голубые глаза блеснули на солнце, пробивающимся лучами в маленькую комнату, и стали совсем мальчишескими, без привычной колкости.              — Ты странная, конечно, — хмыкнул он. — Но мне нравится.              Я фыркнула… и вдруг поймала себя на том, что просто смотрю на него. На его короткий тёмный ёжик, где волосы с виду жёсткие, а на деле такие мягкие, даже плюшевые. На острые скулы худого лица. На тонкие губы, вечно сжатые в упрямую линию. На маленькую ямочку на подбородке, которую всё время хотелось тронуть пальцем.              Со стороны он казался хмурым, колючим, самым обычным пацаном с района воспитанным улицей. Любой прохожий, увидев его впервые, назвал бы гопником и прошёл мимо, на всякий случай ускорив шаг: растянутые спортивки с тремя полосками, заношенные кроссовки, старая олимпийка, застёгнутая до горла, руки в карманах.              Он курил как паровоз, матерился через слово, забивал на учёбу, подрабатывал где попало. В его наушниках почти всегда играл русский рэп, от которого меня поначалу откровенно воротило. Казалось, один сплошной шум и злость. А потом я начала вслушиваться и ловить строчки, в которых было всё то, что Саша никогда не умел сказать вслух: про тоску, про одиночество, про «держаться до последнего», про какую-то корявую, пацанскую нежность. Иногда он включал мне «особенные» треки, и почему-то именно они оказывались самыми романтичными, к которым я постепенно прониклась.              Миронов делал вид, что ему на всех плевать, но всегда подкармливал дворовых кошек и собак, мог помочь бабушке с тяжёлыми пакетами на улице, молча провожал меня до подъезда, если мне было плохо. Настоящий добрый, заботливый друг. Просто свою доброту он каждый раз обесценивал грубыми словами.              На него всегда можно было положиться. За ним хотелось встать, как за каменной стеной. И это было смешно, потому что выглядел он как скелет — ужасно тощий и какой-то угловатый. Но этот «скелет» был жилистым, крепким. Сил в нём было немерено. Он поднимал меня на руки, таскал тяжёлые вещи, мог одним движением отодвинуть любого здоровяка. В нём чувствовалась какая-то упрямая, дворовая выносливость.              Его глаза могли становиться ледяными, почти жестокими, но только не со мной. Со мной он фыркал над моими дурацкими шутками, иногда смеялся, прятал улыбку в кулак. И в такие моменты казался мне нелепо красивым, от чего внутри поднималась какая-то глупая нежность.              Наверное, Саша был прав — я действительно странная. Девочка с видом отличницы, влюбившаяся в «хулигана». Только вот хулиганом он никогда не был. И я — не такая уж правильная. Мы просто как-то нелепо совпали.              Миронов всегда сосредоточенно слушал меня, даже когда я несла полную чушь. Кивал, бурчал что-то вместо похвалы, смущался, если говорила ему что-то приятное. Он не был тактильным, как я, почти никогда не касался первым. Но теперь, когда мы наконец перестали притворяться «просто друзьями», он разрешил себе по-своему любить: притянуть меня за запястье, уткнуться носом в шею, поцеловать так, что щекотно и горячо одновременно. Я хихикала, падала на кровать, тянула его за футболку, требуя ещё.              И в какой-то момент эти наивные, почти детские поцелуи стали другими. Моя ладонь скользнула ниже, к его животу. Его пальцы, лежавшие на моём бедре, медленно сползли к краю трусиков, выглядывающих из-под слишком коротких шорт. Он сразу отдёрнул руку, но я поймала её.              — Я хочу, чтобы ты потрогал, — прошептала.              — Потрогал? — хрипло переспросил он, заглядывая мне прямо в глаза.              — Да.              Наклонился и наши губы прижались друг к другу в мягком, почти неподвижном поцелуе. А потом он приоткрыл рот, и коснулся моих губ языком. Я ответила тем же и его вкус, тёплое дыхание, заставили сердце грохотать где-то в горле. Мы сплелись в этом медленном, неловком танце, находя общий ритм.              Его пальцы немного дрожали, когда он провёл по моим шортам спереди, скользя ниже буквально по миллиметру. Он боялся сделать что-то не так, поэтому я направила, чуть придвинула, показывая:              — Вот тут.              Палец коснулся самой чувствительной точки через ткань.              — Здесь.              Саша резко выдохнул, и воздух между нами стал горячее. По телу прошёлся знакомый, почти забытый разряд. Всё начинало просыпаться, но ещё не так сильно, как хотелось.              Я почувствовала, как его возбуждение упёрлось в моё бедро, но пока не смотрела туда, просто старалась оставаться внутри своих ощущений.              Он неуверенно гладил меня между ног, надавливая там, где я ему показала. Уткнулся лицом мне в шею, сдерживая себя из последних сил, а иногда — не до конца.              — Нежнее, Саш… — чуть сжала его кисть, когда он надавил слишком сильно.              Он сглотнул и послушался, сделал прикосновение мягким, почти невесомым. А меня уже накрывало — жар расползался по низу живота, подкатывал волнами.              Я снова взяла его ладонь и сдвинула её под одежду, на голую, возбуждённую кожу. Саша поднял взгляд, и в его глазах была такая осторожность, каждое движение он сверял со мной, молча спрашивая разрешения. А я давала — лёгким кивком, полузакрытыми глазами, улыбкой, которую невозможно было удержать.              — Теперь ниже… — направила дальше, туда, где всё уже было влажным и трепещущим.              Он вошёл сразу двумя — средним и указательным. Дрожь его пальцев переходила мне в пах, в живот, казалось, что в каждую клеточку.              Саша шумно выдохнул мне в шею:              — Как… там тепло… — хриплый шёпот пронзил сильнее прикосновений.              Я тихо застонала — не столько от физического ощущения, сколько от того, что это он. Именно ему я позволила дотрагиваться. После всего, через что прошла. После тех ночей, где было слишком много боли и слишком мало света. И сейчас тело отзывалось на его касания горящим содроганием.              Взгляд сам упал ниже — и сердце ударило сильнее. Его член был настолько длинным, что влажная головка уже выскользнула за резинку спортивок, кончиком доставая до пупка. Тонкий ствол тянулся под натянутой тканью, уходя чуть вправо, и из-за этого всё казалось ещё более выпирающим.              Саша отвёл глаза в сторону, стесняясь того, что я это вижу. А я смотрела — и внутри меня смешивались желание и тень страха. Того первобытного страха, когда что-то такое большое кажется слишком… будто длинная горячая змея рвётся в твоё тело и ты не уверена, справится ли оно, чтобы принять это.              Он двигался внутри меня неровно, не зная куда давить — просто входил и выходил, стараясь на ощупь. Хотел быть осторожным, но в какой-то момент я почувствовала, как он заходит глубже, резче. Поймала его запястье и прошептала:              — Помедленнее… — мне пришлось приложить усилие — он сопротивлялся, хотел быстрее, но всё-таки уступил моей руке. — Теперь… сюда.              Вернула его на клитор и показала медленное, круговое, мягкое движение, чтобы он понял, какой точке требуется больше внимания.              — Да… вот так.              — Угу… — еле слышно бросил он.              Когда наконец поймал тот темп, который мне нужен, я завела руку под его футболку — сначала к острым ключицам, потом по твёрдой груди, вниз к плоскому животу. Мышцы едва заметно дрогнули.              А затем опустила руку ещё ниже — под резинку штанов — туда, где плоть давно просилась к прикосновению. Обхватила ладонью, чувствуя, какая она горячая, налитая, неудержимая. Большим пальцем провела по влажной головке. Саша тихо выдохнул мне в шею, почти рычанием:              — Ох… Оль… — наклонился и поцеловал в плечо, благодаря за этот первый прямой контакт.              Я начала медленно двигать рукой, не до самого основания, чтобы палец продолжал скользить по слегка мокрой головке — вниз… обратно вверх… короткие, нежные движения. Когда медленно проводила, бёдра Саши едва заметно дёргались навстречу моей ладони.              Он почти задрожал, от того, насколько долго держал себя в руках. Но я всё равно опять взяла его ладонь и медленно повела по себе: внутрь… потом обратно вверх… затем снова внутрь. Там всё сокращалось, тянулось, просило, и я ловила себя на том, что сама двигаюсь вперёд к нему.              И продолжала плавно ласкать, стараясь удержать момент, не дать ему сорваться раньше времени. Но это было почти невозможно: его дыхание становилось всё прерывистее, движения пальцев — всё менее уверенными.              Вдруг Саша уткнулся носом в подушку рядом с моей шеей, спрятавшись в неё, и из груди у него вырвался сдавленный, низкий стон. Тело дёрнулось, горячая сперма брызнула на мою майку, на одеяло между нами. Пальцы во мне замерли, больше не двигались. А потом он медленно поднял голову.              Я посмотрела на его чуть покрасневшие щёки, на полуоткрытый рот, из которого всё ещё вырывались тёплые, срывающиеся вдохи, на веки, опустившиеся наполовину. В этом взгляде было всё: растерянность, стыд, счастье, честность и любовь, которую он не умел проговаривать словами.              Всё равно мягко улыбнулась ему, хоть и сама не испытала оргазм… но это совсем не убавляло радости от того, что между нами только что произошло. Это было впервые, без страха и тени прошлого, с ним — и этого оказалось достаточно.              Он вытащил влажную ладонь, неуклюже провёл ею по одеялу, и тут же почти жадно положил руку мне на шею. Держал чуть крепче, чем нужно, и от этого будто вскрывал током. Потянул ближе и накрыл мои губы своими. В этом сильном, горячем поцелуе было столько искренности, что на секунду у меня перехватило дыхание.              И мне не захотелось говорить, что он не довёл меня до разрядки. Не захотелось исправлять, намекать, объяснять — словно я давлю, требую, жду. Я думала, что он сам догадается, почувствует. Но он не догадался, он правда не понимал — ни как это выглядит, ни как это ощущается для меня. Но я всё равно была рада, даже без завершения. Рада, что это он, что этот момент — наш.              Саша поднял короткий, чуть виноватый взгляд:              — Ты не думай, что… ну… что я так всегда, — нахмурился. — Это просто… ты. Ты — вообще меня… нахуй сносишь.              Примолк, яростно покраснев, а потом снова уткнулся носом в подушку.              — Саш… — не могла сдержать улыбку. — Я поняла. Всё хорошо.              Провела пальцами по его бритому затылку, а он прижался к моему плечу, пробормотав:              — Мне пиздец стыдно.              Я усмехнулась и поцеловала его в макушку.              И так обнявшись с влажными ладонями и гулом в голове, мы любили друг друга, принимая такими, какие есть, не решаясь заходить дальше, чем шептали наши запутавшиеся мысли.