Часть 10: Ты мне нравишься.

Я окончательно расслабилась и даже не заметила, как уснула. Проснулась от света — резкого, белого, наглого. Солнце било прямо в глаза, будто решило добить. — …Солнце? — сонно пробормотала я, моргнув несколько раз. Голова была тяжёлой, тело — ватным. Осознание пришло резко. Слишком резко, — Боже… Кейски, — я дёрнулась, пытаясь приподняться, — Вставай. Уже почти обед. Толкнула его плечом. Безрезультатно. Он только сильнее навалился, будто решил сделать себя частью дивана — и меня заодно. — Кейски, — повысила голос, — Баджи. Он что-то невнятно буркнул и уткнулся лицом мне в шею, крепче обняв, явно прячась от света. — Да какая разница, — пробормотал он хрипло, — Ты уже всё равно проспала. Я хлопнула ладонью по его спине. — Это не отменяет того факта, что у меня вообще-то занятия! Он нехотя приоткрыл один глаз. — И в чём ты туда пойдёшь? Я уже была на ногах, металась по комнате, собирая остатки одежды. Через минуту стало ясно: юбка была безнадёжно грязной, рубашка — порвана и тоже в пятнах. Даже смотреть было неприятно. — Отлично, — процедила я, глядя на себя в зеркало. — Ну? — Кейски уже стоял, опершись на дверной косяк, скрестив руки, — План какой? Я молча обернулась к нему. — Разрешишь одолжить свой шкаф? На долю секунды в его взгляде мелькнуло откровенное любопытство, но ни поза, ни лицо этого не выдали. Он просто отступил в сторону и открыл дверь в комнату. — Делай что хочешь. Я не стала медлить. Брюки. Рубашка. Быстро — в ванную. Ожидаемо: всё было мне велико. Брюки выглядели более менее только благодаря тому, что я подвернула штанины, рубашка висела свободно, но… это было лучше, чем альтернатива. Когда я вышла, Кейски уже был в форме Тосвы. — Ну как? — усмехнулся он, — Подошло? — Почти, — ответила я его же тоном и подошла ближе. — Амэ?.. — удивлённо выдохнул он, когда я ловко вытащила ремень из его брюк. Шаг назад — и ремень уже был на мне. — Теперь точно, — бросила я и развернулась к выходу. — Тебе говорили, что ты временами очень наглая? — рассмеялся он, догоняя меня в коридоре. — Ты подбросишь меня до школы? — спросила я, уже обуваясь. Он кивнул. На улице он молча сунул мне шлем. — Надевай. — Не обязательно. — Я сказал — надевай. Или хочешь ещё сильнее опоздать на свою любимую учёбу? Я закатила глаза, но подчинилась. Когда села на байк и прижалась к нему, по позвоночнику прошла знакомая дрожь. — После занятий заеду за тобой, — сказал он, уже заводя мотор, — Телефон у тебя мёртв. Заодно заедем в магазин. Я только кивнула и побежала к школе. Нотации школьного совета я услышала ещё на входе — про внешний вид, про опоздание, про «пример для младших». Я просто прошла мимо. В классе сразу заметила Юту, непривычно тихого, словно пытающегося слиться с партой. Он сидел, неестественно выпрямившись, и смотрел прямо на мою парту. — Неплохо тебя расписали, — усмехнулась я, падая на стул. — Я хотел извиниться за сестру… и поблагодарить, — начал он. — Юта, — перебила я тихо, наклоняясь вперёд, — Виновата только я. Не надо ни благодарностей, ни извинений. Я замолчала на полуслове, только сейчас осознавая, сколько всего произошло за эти сутки. — После уроков мы с Баджи поедем по магазинам, — продолжила я уже спокойнее, — Вот его и поблагодаришь. Как она? Он помрачнел. — Перепугалась сильно. А ты? — Я в порядке. — Ага, — хмыкнул он, ткнув пальцем мне в уголок губ, где уже наливался синяк, — Видно. Он поставил на парту маленькую жестяную баночку. — Мама просила передать. Мазь. Натуральная, хорошо помогает. — Спасибо. Оставшиеся уроки прошли мимо. Я почти не слышала, что говорят учителя. Замечала только Хинату — она заглядывала в класс на каждой перемене, будто проверяя, что я всё ещё здесь. Когда прозвенел последний звонок, мы с Ютой вышли вместе. Кейски я увидела сразу — он стоял на байке прямо посреди двора. Улыбнулся, но, заметив что я была не одна, тут же стал серьёзным. — Амэ, до завтра, — сказал Юта, — Мазь три раза в день. — Кто это? — хмуро спросил Кейски, не сразу заметив, что я забрала у него шлем. — Староста. Ты вчера, между прочим, спас ему жизнь. — Я никого не спасал, — отрезал он, — Я был там из-за тебя. — Это не отменяет факта, что ты помог, — тихо сказала я, садясь позади, — После магазина поедим якусобу? — Ты же её не любишь. — Зато ты любишь. Я обняла его за талию. Он ничего не ответил — просто дал газ, и мы сорвались с места. Вечер оказался удивительно спокойным — почти обманчиво. Много людей спешащих домой, свет витрин, негромкий гул улиц. Кейски шёл рядом, не торопясь, иногда бросая короткие комментарии — про цены, про еду, про то, как в этом районе всегда врут вывески. Я отвечала так же коротко. Мы оба знали: есть тема, к которой никто не прикасается. Она висела между нами, плотная, как туман. Когда мы вернулись ко мне и забрали Тайё, стало чуть легче дышать. Пёс радостно метался у входной двери, будто ничего в мире не могло быть проще, чем вечерняя прогулка. В парке было тихо. Фонари мягко подсвечивали дорожки, где-то смеялись дети, но далеко, будто в другой жизни. Тайё носился по траве, иногда возвращаясь, чтобы ткнуться мне в колено носом, словно проверяя — я здесь. Мы сели на лавку. Плечом к плечу, но не касаясь. Я смотрела на Тайё. Кейски — на меня. — Я не помню твоего старосту, — сказал он вдруг. Я не повернулась. — В смысле? — В прямом. Его лицо. Его голос. Ничего, — короткая пауза, — Я впервые испугался за кого-то. Слова легли слишком ровно. Без бравады. Без привычной усмешки. Я напряглась, но промолчала. — Когда я увидел, что они сделали… — он выдохнул, медленно, будто сдерживал что-то внутри, — Я не хотел их просто избить. Я хотел, чтобы они исчезли. Навсегда. Я сжала пальцы на коленях. — Это ненормально, — продолжил он, — И я понял почему. Я уже знала, что он скажет. И от этого стало холодно. — Ты мне нравишься, Амэя. Внутри будто щёлкнул выключатель. Лёд поднялся мгновенно. От лица — к плечам, к груди, к голосу. Всё, что ещё минуту назад было тёплым, закрылось. Я медленно повернулась к нему. — Тебе кажется, — сказала я ровно, слишком ровным, — То, что ты чувствуешь, не может быть влюблённостью, - он не ответил сразу. Просто смотрел. Внимательно. Без злости. Словно пытаясь осознать смысл сказанных мной слов. — Почему ты так уверена? Я резко встала, свистнув Тайё. — Потому что за последние сутки произошло слишком много, — слова выходили быстро, почти механически, — Потому что адреналин, страх и ярость часто путают с чувствами. Потому что… — я запнулась, сжала зубы, — Потому что я не хочу это обсуждать. Тайё подбежал ко мне, вильнув хвостом. Я наклонилась, пристегнула поводок. — Слушай внимательно, Кейски, — сказала я, уже не глядя на него, — Я не хочу терять общение с тобой. Правда. Поэтому у нас есть два варианта. Он встал следом. — Первый: мы притворяемся, что этого разговора не было. Вообще, — я подняла на него взгляд, — Второй: мы больше не общаемся. Это был не выбор. Это был приговор, завёрнутый в вежливую форму. Несколько секунд он молчал. Потом кивнул. — Понял. Я не стала ждать ответа дальше. Развернулась и ушла. Не оглядываясь. Не давая себе ни секунды на сомнение. Подъезд встретил тишиной. Дверь за мной закрылась слишком тихо. Без щелчка. Без точки. Я не разулась. Не включила свет. Просто сползла по стене вниз, пока спина не упёрлась в холодную дверь, и осталась сидеть на полу, подтянув колени к груди. В квартире было непривычно тихо — без смеха, без шагов, без чужого дыхания за спиной.

«Ты мне нравишься»

Эти слова не звучали в голове. Они били. Я знала, что Кейски — не Изана. Знала. Понимала. Различала. Кейски не смотрел так, будто я вещь. Не держал, не давил, не ломал. Он спрашивал. Ждал. Останавливался. Но тело помнило другое. Память не спрашивает, логично ли бояться. Она просто включает тревогу. Перед глазами всплывало слишком много — не конкретные сцены, а ощущения: чужие руки, которые не отпускали, смех, от которого хотелось исчезнуть, то самое чувство — когда перестаёшь быть собой и становишься чем-то, что используют. Я сжала пальцы до боли. Я не хочу снова становиться такой. Той, которая терпит. Той, которая объясняет себе чужую жестокость любовью. Той, которая прощает — потому что «он же не всегда такой». Я резко выдохнула, чувствуя, как подступает тошнота. Последние недели с Кейски всплывали одна за другой — слишком живо: его куртка на моих плечах, наши шутки, вечера с ребятами, тихий голос, когда мне не хватало воздуха, как он ждал, не торопил, не требовал. И именно это пугало сильнее всего. Потому что если он хороший — то терять будет больнее. Я сидела так долго, что перестала чувствовать ноги. Тайё тихо подошёл, ткнулся носом в колено, но я даже не погладила его — просто положила ладонь ему на голову, будто проверяя, что реальность всё ещё здесь. Телефон оказался в руке сам. Я не помнила момента, когда взяла его. Набрала номер почти машинально. Не глядя. Гудки. Один. Второй. — …Да? Я замерла. Это была не Икари. Голос — ровный, низкий, без эмоций, которые можно было бы назвать теплом. Но и без раздражения. — …Пап, — слово сорвалось глухо, будто не моё. Пауза. Долгая. Я ожидала крика. Резкого «что тебе нужно». Сброшенного вызова. Ничего этого не было. — Говори, — сказал он наконец, — Раз позвонила. Горло сжалось. — Похоже… — я запнулась, с трудом выдавливая слова, — Я совершила ошибку. Снова тишина. Я почти слышала, как он оценивает — не меня, а ситуацию. — Ошибки — это когда ты не делаешь выводов, — произнёс он сухо, — Что на этот раз? Я уставилась в стену перед собой. — Я думала, что справлюсь, — сказала честно, — Что смогу… Жить иначе. Не привязываться. Не бояться. — И? — Не получилось. Он выдохнул. Медленно. — Ты всегда переоцениваешь свою устойчивость, — сказал он, — Это не слабость. Это факт. Слова резали. Но не врали. — Ты полезла туда, где снова есть эмоции, — продолжил он, — А эмоции — это уязвимость. Ты ненавидишь быть уязвимой, но всё равно туда идёшь. Потому что иначе пусто. Я сжала телефон крепче. — И что мне делать? — спросила тихо. — Если ты не можешь справиться с этим сейчас, — ответил он без колебаний, — Тебе не за чем оставаться в Японии. Пауза. — Возможно, пора вернуться туда, где тебе место. Он не сказал «домой». Он никогда так не говорил. Разговор закончился коротко. Без прощаний. Я опустила телефон на пол и закрыла лицо руками. Смеха не было. Слёз — тоже. Только глухое, разрастающееся внутри осознание: я стою на краю, и если сделаю шаг — назад дороги может не быть. — Какая же я дура… — прошептала я в тишину. И впервые за долгое время я не была уверена, что смогу собрать себя обратно так же быстро, как делала это раньше.