Часть 20: Разговор, от которого не уходят.

Я заметила это не сразу — сначала просто краем сознания, как сквозняк. Тайё поднялся, насторожился и встал у входной двери, тихо поскуливая и виляя хвостом слишком осторожно, будто боялся спугнуть момент. Он всегда так делал, когда приходил он. Я поднялась с места раньше, чем успела подумать. Кен что-то говорил за моей спиной — спокойно, рассудочно, как он умел, — но слова утонули в шуме крови в ушах. Я подошла к двери, положила ладонь на ручку и замерла на секунду, собирая дыхание в кулак. Когда я открыла, рука Баджи уже была поднята для стука. Он застыл так резко, будто наткнулся на стекло. Глаза расширились — искренне, почти по-детски. Он явно не ожидал, что я действительно открою. — …Амэ, — тихо позвал он, словно проверяя, не сон ли это. Я усмехнулась. Криво. Устало. — Что, не успел постучать и собрать мысли в кулак? — бросила я, глядя ему прямо в лицо. Он всё ещё не двигался, и это почему-то разозлило сильнее. Я шагнула вперёд, схватила его за ворот формы Тосвы и резко дёрнула на себя, затягивая в квартиру. — Заходи уж, герой, — процедила я, — А то подумают, что я тебя у порога съела. Дверь захлопнулась за его спиной громче, чем я планировала. Кен остался на диване. Он не вмешивался — просто выгнулся, заглянув в коридор, напряжённый, собранный, готовый вскочить в любую секунду. Я чувствовала его взгляд между лопатками. — Кен, — не оборачиваясь, сказала я, — Может, ты… — Нет, — спокойно ответил он, — Я здесь. Я кивнула. Ожидаемо. И по-своему… правильно. Тяжело выдохнув, я посмотрела на Баджи снова. — Поговорим у меня, — это был не вопрос. Он молча кивнул. В комнате было тихо. Слишком тихо для двух людей, у которых между ними — неделя криков, молчания и слов, которые нельзя забрать обратно. Я захлопнула дверь в комнату ногой. Она хлопнула глухо, словно поставил точку, но не в разговоре — в терпении. Кейски дёрнулся, будто только сейчас понял, что это не очередная попытка убежать. Его плечи были напряжены, дыхание сбивчивым — слишком злым для извинений, слишком сорванным для гордости. — Ну что, — усмехнулась я криво, опираясь спиной о дверь, — Добился? Дотащил меня до разговора силой? Он резко обернулся. — Я… — голос сорвался, — Я не за этим пришёл. — Конечно, — перебила я, — Ты вообще никогда «не за этим». Ты просто исчезаешь, орёшь, говоришь вещи, которые нельзя сказать, а потом снова исчезаешь. Я шагнула ближе. Слишком близко. Схватила его за ворот формы Тосвы и дёрнула на себя. — Напомнить? — тихо, почти ласково, — Про «подругу», которая раздвигает ноги? Или про то, как ты сравнил меня с нашей матерью? Он побледнел. По-настоящему. — Амэ… я тогда— — Нет, — отрезала я, — Сейчас ты будешь слушать. Я отпустила его, но отступать не стала. — Ты хочешь знать, почему я сбежала, когда ты заговорил о чувствах? Потому что в прошлый раз, когда я поверила кому-то, меня ломали по кускам. Не образно. В прямом смысле. И когда ты поцеловал меня… — я запнулась, зубы скрипнули, — Я испугалась не тебя. Я испугалась себя. Он провёл рукой по лицу, будто стирал с него грязь. — Я знаю, что поступил как последний мудак, — выдохнул он наконец, — Я это понял не сразу. Поэтому и бился под твоими окнами. Поэтому и приходил снова и снова. Я молчала. — Ты думаешь, мне было плевать? — голос его сорвался на крик, — Ты влетела в Тосву, будто всегда была её частью, а потом твое мнение даже не хотели выслушать. И я слышал, Амэ. Всё слышал. И даже то, как парни из других отрядов обсуждали тебя. В каких позах, где и когда, если бы не Кен. Я хотел их всех переломать. Я сжала пальцы до боли. — Но не сделал, — продолжил он глухо, — Потому что знал: ты этого не хочешь. Я хотел быть рядом. Не давил. Ждал. А потом… Потом ты назвала меня трусом. Я усмехнулась, но в груди что-то болезненно хрустнуло. — Потому что ты им был. Он кивнул. Медленно. — Да. Потому что я боялся. Боялся, что если ещё раз скажу лишнее — ты снова исчезнешь. А когда ты пришла к штабу… — он выдохнул сквозь зубы, — Полыхая яростью, готовая разорвать любого ради Кена… это была последняя капля. Я понял: если кто-то скажет хоть слово про твоего брата — ты перевернёшь всё. Даже если это будет Майки. Я отвернулась. — И ты решил добить меня сам? — Я сорвался, — глухо, — И ненавижу себя за это. Тишина в комнате была густой, вязкой. И вдруг — щелчок замка. Я обернулась первой. Кен стоял в дверях. Он не смотрел на Кейски. Совсем. Будто того не существовало. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Таким он бывал перед дракой, которую никто не выигрывает. И тут я поняла он все слышал. Следом пришло и моё понимание — о нашей матери Кейски узнал от Кена, и это стало ударом для нас двоих. — Амэ, — тихо сказал он. И в этот момент я поняла: если я способна сравнять мир с землёй ради него — он способен сделать то же самое ради меня. — Одно твоё слово, — продолжил Кен, делая шаг внутрь, — И он вылетит отсюда. Кейски дёрнулся. — Кен, я— — Молчи, — холодно оборвал он, не глядя, — Я услышал достаточно. Я смотрела на брата и чувствовала, как что-то внутри трескается — не от боли, а от осознания. Он знал. Теперь он знал всё. Я медленно выдохнула. — Нет, — сказала я наконец, — Не надо. Кен перевёл на меня взгляд. В нём всё ещё кипела ярость, но он ждал. Как всегда. Тишина упала между нами, тяжёлая, как приговор. И никто из нас не знал, кто первым не выдержит. — Нет, я сама должна закончить этот разговор. Я почувствовала, как Кен напрягся всем телом — так всегда бывало, когда он был на грани. Его пальцы сжались в кулак, взгляд всё ещё прожигал Кейски так, будто тот перестал быть человеком. — Кен, — тихо сказала я. Он не сразу посмотрел на меня. И только когда я накрыла его руку своей, он словно вернулся в комнату. — Если ты не хочешь потерять близкого тебе человека. Не нужно быть сильной в одиночку. Нужно быть рядом. Рука об руку. Как сейчас, — сказала я спокойно, почти мягко, — Ты сам мне это сказал. Так дай и нам шанс разобраться с этим. Он хотел возразить. Я видела это по сжатым губам, по напряжённой челюсти. — И ты обещал мне решить вопрос с Майки. Хоть для этого потребовалось вмешательство Такемичи, но вы это сделали, — добавила я, уже тише, — Поэтому иди. Мы разберёмся. Несколько секунд он смотрел на меня, будто взвешивая — стоит ли доверять. Потом коротко выдохнул и кивнул. — Одно слово, — сказал он, проходя мимо меня, — И я его выкину. — Хорошо, цербер, — тихо рассеялась я, едва коснувшись напряженной спины, — Только в подъезд, а не с балкона. — Это как пойдет… Дверь за ним закрылась. Я повернула замок — щелчок прозвучал слишком громко в этой тишине. Я обернулась. Кейски стоял посреди комнаты, будто не знал, куда деть руки. Его плечи были напряжены, взгляд метался, но, встретившись с моим, он замер. — Либо мы говорим сейчас и честно, — сказала я, скрестив руки на груди, — И приходим хоть к какому-то решению. Либо ты уходишь. И мы больше никогда не поднимаем эту тему. Ни при каких обстоятельствах. Он усмехнулся — криво, устало. — Ты всегда так, да? Сразу ультиматумы. — Потому что по-другому ты не слышишь, — отрезала я, — Начинай. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя что-то лишнее. — Как я и сказал, я был последним мудаком, — сказал он наконец. Без оправданий, — И я это знаю. Именно поэтому я и бился в твою дверь. Не потому что хотел оправдаться — потому что не мог оставить всё так. Я молчала. — Ты не представляешь, что я слышал, — продолжил он глухо, — Как о тебе говорили. Если бы не Кен, половину из них давно бы собирали по частям. И я… — он стиснул зубы, — Я хотел быть рядом. Хотел, но не лез. Потому что знал: стоит надавить — ты исчезнешь. Как тогда. Я подняла взгляд. — Когда ты сказал, что чувствуешь. — Да, — кивнул он, — Ты пропала. Без объяснений. Без следа. А потом появился этот поцелуй. И ты снова закрылась. А я остался между «она ответила» и «она снова закрылась». Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — А потом ты назвала меня трусом. И знаешь… — он посмотрел прямо на меня, — Ты была права. Я испугался потерять хоть что-то. Наше общение. Тебя рядом. Даже если это было «рядом, но не со мной». Я сжала пальцы. — И последней каплей стал тот день у штаба, — продолжил он тише, — Ты влетела туда, готовая разнести всё, лишь бы защитить Кена. И я понял — если кто-то скажет лишнее, ты пойдёшь до конца. И ты сорвалась, я не видел тебя такой прежде, в этот момент ты мне напомнила давно забытое имя. Ты напомнила мне Кори. А после появилась и сама хозяйка это имени. И за считаные минуты, Икари сделало то, что наши ребята не могут до сих пор забыть. Тишина снова легла между нами. — Я сорвался, — сказал он, — Сказал то, за что мне нет оправдания. Не из злобы. Из страха. И да — я поступил как последний мудак. Я медленно подошла ближе. — То, что ты сказал… — начала я, глядя ему прямо в глаза, — Ты не заберёшь назад. Это останется между нами навсегда. — Я знаю. — И если ты думаешь, что достаточно просто признать вину… — Нет, — перебил он, — Я знаю, что недостаточно. Он сделал шаг навстречу — и остановился, не решаясь сократить расстояние. — Я не прошу тебя простить. Я прошу только одного: либо мы перестаём бегать. Оба. Либо я ухожу сам. Без стука. Без криков под окнами. Я закрыла глаза на секунду. Почва под ногами всё ещё была нестабильной. Но впервые за долгое время — не уходила окончательно. — Тогда слушай внимательно, Кейски, — сказала я, открывая глаза, — Потому что второго шанса сказать это у меня не будет. Кейски стоял у кровати, напряжённый, словно ждал удара, и это почему‑то злило сильнее, чем его крики под окнами или сорванный голос у двери. — Сядь, — сказала я спокойно, слишком спокойно для того, что внутри меня всё ещё кипело. Он сел на край кровати, опершись локтями о колени, глядя в пол. Я подошла ближе, но не прикоснулась. Мне нужно было сказать это так, чтобы не осталось места для недомолвок, бегства и недосказанных «потом». — Я больше не собираюсь играть в догонялки, — начала я, глядя на его макушку, — Ни с тобой, ни с собой. Если мы вообще говорим о «нас», то сначала нужно договориться, как мы не будем поступать. Он поднял на меня взгляд — настороженный, внимательный. Хорошо. Пусть слушает. — Ты не исчезаешь, — продолжила я, — Ни на дни, ни на недели. Если тебе страшно, если ты не знаешь, что делать — ты говоришь. Словами, а не бегством. Я устала гадать, жив ли человек, который только что был рядом. Я перевела дыхание и села напротив, так близко, что наши колени почти соприкоснулись. — А я, — мой голос дрогнул, но я не позволила ему сорваться, — Не убегаю при первом серьёзном разговоре. Не запираюсь за дверью, не прячусь там, где меня не найти. Если мне тяжело — я говорю. Даже если это некрасиво, неловко или страшно. Он кивнул медленно, словно примеряя эти слова на себя. — Мы не бьём друг друга словами, — добавила я жёстче, — Никогда. Ни в гневе, ни «просто потому что вырвалось». Если ты хочешь ранить — ты уходишь и возвращаешься, когда сможешь говорить как человек. Я на секунду замолчала, чувствуя, как сжимается грудь. — И ещё. Я не стану твоей слабостью, которую нужно прятать, и не буду оружием, которым размахивают в чужих конфликтах. Я рядом, потому что хочу быть рядом. Не потому что должна, не потому что кто‑то что‑то от меня ждёт. Кейски выдохнул, коротко усмехнулся и наконец поднял голову полностью. — Я идиот, — сказал он тихо, почти устало. Я наклонилась вперёд, резко схватила его за ворот формы и притянула к себе, не оставляя времени ни на мысль, ни на сомнение. Поцелуй вышел грубым, честным, таким, каким и должен был быть после всего — без нежности, но с решением. Я отстранилась первой, всё ещё удерживая ткань у его груди. — Да, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — Ты идиот, - губы дрогнули в кривой усмешке, — Но мой идиот. Я отпустила его и откинулась назад, чувствуя странное, непривычное спокойствие. Не эйфорию, не иллюзию — именно спокойствие. Будто впервые за долгое время почва под ногами перестала крошиться. — Либо мы пробуем и делаем это вместе, — добавила я тише, — Либо ты уходишь сейчас, и мы больше не возвращаемся к этому разговору. Без «а если», без «может быть». Он молчал несколько секунд, а потом кивнул — не резко, не показно. По‑настоящему. И в этот момент я поняла: я больше не бегу. И он — тоже. Я замерла на месте, чувствуя, как напряжение, которое копилось в груди последние недели, наконец-то обострилось. Кейски опустился на пол передо мной, и неожиданно для себя я ощутила, как его взгляд сливается с моим, полон решимости и без страха. Он тихо, но уверенно притянул меня к себе, усаживая на свои колени, словно не собирался позволить мне ускользнуть. Мое сердце забилось сильнее, а в животе сжался странный узел — странное сочетание тревоги и неожиданного тепла, которое тянуло к нему, несмотря на всю мою осторожность. Он провел рукой по моей спине, мягко, но сдержанно, не оставляя пространства для отступления. Его лицо оказалось рядом с моим, и первый поцелуй пришел тихо, почти робко, но сразу же перерос в что-то более глубокое — ощущение силы и близости, которое захлестнуло меня с головой. Я почувствовала, как напряжение моих плеч начало спадать, как будто каждое слово, которое я сдерживала внутри, теперь находило способ высвободиться через этот физический контакт. Я обвила руками его шею, чувствуя, как его руки осторожно, но настойчиво поддерживают меня. Мысли о прошлых ошибках, о бегстве и недоверии, о страхе потерять контроль над собой и ситуацией растворились на мгновение, уступив место ощущению, что сейчас мы — единственные люди во вселенной. Его прикосновения не давали мне убежать, но одновременно заставляли довериться. И в этот момент я поняла, что мои слова, то, что я так долго прятала, можно будет открыть только теперь, когда он так близко. Моя гордость и страх смешались с новой, тревожно сладкой уверенностью: я могла быть с ним, не теряя себя, и это ощущение заставило моё сердце дрожать, а узел в животе распустился, оставляя за собой лёгкое, но острое желание быть рядом с ним. Я не убрала рук с его волос, даже когда слова осели между нами, как что-то хрупкое, но важное. Кейски смотрел так, будто впервые не искал, куда бежать, и не готовился к удару — просто был здесь. Со мной. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри перестало тянуть пустотой. Он кивнул почти сразу, без пафоса и громких обещаний, будто соглашался не со мной, а с чем-то внутри себя. — Вместе, — тихо повторил он, и в этом слове не было ни вызова, ни бравады. Только решение. Его ладони скользнули ниже, уверенно, но без спешки, словно он проверял — не исчезну ли я, если он сделает шаг ближе. Когда пальцы оказались под тканью моей футболки, я вздрогнула скорее от неожиданности, чем от страха, и подняла на него взгляд. Кейски усмехнулся — той самой кривой, живой улыбкой, которая всегда означала: он здесь, он чувствует момент и не собирается притворяться кем-то другим. Он не сказал ни слова. Просто наклонился и коснулся губами моей шеи — не резко, не требовательно, а так, будто пробовал на вкус тишину между нами. От этого прикосновения у меня вырвался тихий, предательски томный выдох, а в груди что-то дрогнуло и потянулось навстречу. Я поймала себя на том, что не отстраняюсь, наоборот — подаюсь ближе, позволяя ему чувствовать, что он не ошибся. Мир сузился до тепла его рук и ровного дыхания у моего уха. Мы не торопились, будто оба знали: если сорваться сейчас, можно снова всё разрушить. И потому каждое движение было осторожным, выверенным — не из страха, а из уважения. Я закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Не было привычного желания сбежать, спрятаться, оттолкнуть первой. Только спокойное, тянущее ощущение, что я на своём месте. С ним. — Вот так, — прошептала я, скорее себе, чем ему, и мои пальцы сами крепче сжались в его волосах. Это было не про страсть и не про забытьё. Это было про выбор — остаться. И впервые за долгое время этот выбор не пугал.