Часть 21: Остаться.

Утро пришло тихо. Не светом — звуками. Где-то в другой части квартиры щёлкнула конфорка, зашипело масло, глухо стукнула кружка о столешницу. Кен проснулся. Я узнала это сразу — по ритму. Он всегда двигался так, будто не хотел мешать, даже когда злился. Я лежала на боку, лицом к Кейски, и впервые за долгое время не хотела подрываться с постели. Не потому что устала — потому что было… хрупко. Как стекло после удара: вроде целое, но тронешь — и треснет. Кейски ещё спал. Или делал вид. Его дыхание было ровным, тёплым, слишком близко. Простыня смялась между нами, нога задела мою — случайно, во сне. Я не отодвинулась. И он не отдёрнул. Вчера мы говорили долго. Грязно. Больно. До хрипоты. Разобрали всё — до костей, до слов, которые давно надо было сказать, и до тех, которые лучше бы никогда не рождались. Помирились не красиво, не киношно — устало. А потом целовались. Долго. Без спешки. Как будто наверстывали не ночь — месяцы. Я смотрела на его лицо и ловила себя на странной мысли: мне не нужно сейчас ничего доказывать. Ни ему. Ни себе. Кейски пошевелился, приоткрыл один глаз. — Ты не спишь, — пробормотал он хрипло. — Уже нет. Он улыбнулся краем рта — той самой улыбкой, которая раньше всегда означала «всё нормально». Сейчас она была осторожной. Настраивающейся. — Кен уже встал, — сказал он и чуть приподнялся на локте, будто спрашивая разрешения у самой ситуации. — Я слышу. Пауза. Не тяжёлая. Но заметная. — Хочешь ещё полежать? — спросил он. Я кивнула. Просто. Без слов. Он снова лёг, но не прижался. Оставил между нами тонкий зазор — сантиметры, которые раньше бы исчезли сами собой. Я заметила это. Но не стала заполнять. Через какое-то время мы всё же встали. Не одновременно — как раньше, а по очереди, словно каждый проверял: можно ли. В ванной было прохладно. Свет резал глаза. Мы умывались молча, стоя рядом у раковины. Зеркало отражало нас так, будто мы были парой из чужой жизни: слишком спокойные, слишком аккуратные. Кейски наклонился, чтобы прополоскать рот, и по старой привычке почти положил подбородок мне на плечо. Почти. Он замер на долю секунды. Потом резко выпрямился. Я почувствовала это не кожей — воздухом. Тепло, которое должно было быть. И не стало. Он кашлянул, сделал вид, что просто передумал. Я продолжила умываться, не глядя на него. Тело отреагировало раньше мыслей — плечи напряглись, дыхание сбилось на один короткий вдох. Мы ничего не сказали. На кухне Кен сидел за столом, уткнувшись в телефон. Перед ним стояла тарелка, к которой он почти не притронулся. Когда мы вошли, он поднял глаза — сначала на меня, потом на Кейски. И задержался. — Доброе утро, — сказал Кейски. — Угу, — ответил Кен, даже не взглянув на него, - Завтракать будешь? - спросил он у меня. — Попозже. Слишком ровно. Слишком коротко. Я налила себе кофе. Руки двигались автоматически. Кейски стоял рядом, но не касался — даже случайно. Раньше он бы обязательно ткнулся плечом, что-нибудь сказал, забрал кружку «попробовать». Сейчас — нет. — Ты как? — спросил Кен, глядя на меня. — Нормально. Он кивнул. Потом впервые перевёл взгляд на Кейски — и в этом взгляде всё ещё было напряжение. Не ярость. Не сцена. Но злость не ушла. Он слышал тот разговор. Все слова. И не простил. Пока. — Я позже зайду, — сказал Кейски, обращаясь ко мне, — Напишу. — Хорошо. Он надел куртку, повесил ключи на палец, как делал всегда. У двери остановился. Посмотрел на меня — будто решая. Подошёл ближе. Замер на долю секунды. Потом наклонился и осторожно коснулся губами моего виска. Не как раньше — быстро, уверенно. А так, будто проверял: не отпряну ли. Я не отпрянула. И это почему-то оказалось страшнее, чем если бы да. Я не сразу ответила прикосновением — лишь через мгновение положила ладонь ему на грудь. Лёгко. Почти формально. Он выдохнул. Кивнул сам себе. — Напишу, — повторил и вышел. Дверь закрылась тихо. Я осталась стоять посреди кухни с кружкой в руках. Кен молчал. Потом сказал, не глядя: — Он старается. — Я знаю. — Но я всё ещё злюсь. — Я тоже, — ответила я честно. И это была правда. Кен молчал долго. Слишком долго для обычного утра. Я уже успела допить кофе, поставить кружку в раковину, прислониться бедром к столешнице — он всё ещё сидел, сцепив пальцы, глядя в одну точку. Злость в нём не бурлила, не рвалась наружу. Она была тяжёлой. Осевшей. Такой, от которой ломит кости. — Ты знаешь, почему я так взбешён? — наконец спросил он, не поднимая глаз. Я вздохнула. — Догадываюсь. — Нет, — он резко посмотрел на меня, — Не догадываешься. Ты можешь только предполагать. Я выпрямилась. — Тогда расскажи. Он усмехнулся — без тени юмора. — Он знал, Амэя. Не «догадывался». Не «ляпнул на эмоциях». Он знал. У меня внутри что-то холодно щёлкнуло. — Что именно? — спросила я уже тише. Кен встал, прошёлся по кухне, будто пространство было слишком маленьким, чтобы вместить его раздражение. — Про мать, — сказал он, — Про всё. Про то, как она была. Про то, чем это для нас закончилось. Я медленно моргнула. — Ты рассказывал ему. — Я рассказывал им, — поправил он жёстко, — Кейски. Майки. Такаши. В тот день. Я нахмурилась. — В какой? Кен остановился у окна. — В день, когда Майки решил, что мы больше не просто пацаны, которые дерутся во дворах. Когда он «создал» эту чёртову мини-банды. Когда мы стояли кругом и клялись, что будем держаться вместе. Без лжи. Без масок. Он усмехнулся сквозь зубы. — Мы делились тем, что не говорили никому. Самым дерьмом. Самым больным. Я медленно опустилась на стул. Теперь всё встало на свои места. Резкость. Формулировка. Удар точно в цель. — Значит… — я провела языком по пересохшим губам, — Он сказал это, зная. — Да. Тишина упала тяжёлая, вязкая. — Поэтому ты его не просто так ненавидишь сейчас, — тихо сказала я. Кен резко фыркнул. — Я сейчас настолько зол, что если он попадётся мне под руку не как твой парень, а как мой друг, я ему пару костей сломаю. Чисто из принципа. Я хмыкнула, криво. — Какой ты нежный. Он посмотрел на меня — и взгляд стал ещё жёстче. — Не смей это обесценивать. Он заставил тебя чувствовать это снова. Я отвела взгляд. — Это не только он. — Я знаю, — глухо сказал Кен, — И от этого мне ещё хуже. Он сел напротив, положив локти на стол. — Я зол на себя, Амэя. Я подняла глаза. — За что? — За то, что вообще открыл рот тогда. За то, что позволил кому-то знать это дерьмо о тебе. О нас. Он сжал челюсть. — Ты моя сестра. И из-за моего длинного языка тебе сделали больно. — Кен… — Нет, — перебил он, — Дай договорить. Он выдохнул. — Я зол, потому что настаивал, чтобы ты с ним поговорила. Потому что видел только то, что хотел видеть. Потому что не понял вовремя, что ты уже трещишь по швам. В груди неприятно сжалось. — Я сама не всё тебе говорила. — Знаю, — ответил он сразу, — Но я должен был заметить. Должен был копнуть глубже. А вместо этого… — он усмехнулся, — Я почти собственными руками открыл ему дверь. Я вспомнила тот вечер. Слова, сказанные на грани. Если ты откроешь дверь — ты можешь выйти из неё и больше не появляться, такой был смысл. — Ты тогда правда испугался, — тихо сказала я. — Я тогда был слепым идиотом, — отрезал он, — И если бы ты не вытащила себя с Алленом обратно к жизни, я бы себе этого не простил. Я усмехнулась — уже без шутки. — Он был одним из факторов, да. Кен кивнул. Принял. Без оправданий. Мы помолчали. Потом он посмотрел на меня внимательно, оценивающе — так, как смотрят не на ребёнка, а на равного. — Так. Теперь главный вопрос. — Я ждала, — сказала я. — Что вы решили? Я не стала юлить. — Мы всё обсудили. По-настоящему, - я сделала паузу, — Мы вместе. Кен хмыкнул. Медленно. Без удивления. — Понял. — И всё? — я приподняла бровь, — Никаких лекций? Угроз? Контрактов кровью? — Границы, Амэя, — спокойно сказал он, — Я их расставил. Для себя. И для него — когда придёт время. Он наклонился ближе. — Но запомни: если он ещё раз ударит тебя словами, зная, куда бьёт - я перестану быть его другом. И начну быть твоим братом. Я кивнула. — Справедливо. Он выдохнул, будто сбросил часть груза, и впервые за утро уголки его губ дрогнули. — А теперь, — сказал он уже тише, — Если ты ещё раз в шуточной форме попробуешь меня спровоцировать, я точно пойду и сломаю ему что-нибудь. Чисто для профилактики. Я рассмеялась — коротко, хрипло. — Тогда я, пожалуй, воздержусь. Мы снова замолчали. Но теперь — иначе. Не пусто. Просто… осторожно. Кен встал первым. Не резко — как всегда, собранно, будто разговор был лишь пунктом в списке дел, а не тем, что выворачивало внутренности. Он убрал кружку, вытер стол — привычные движения, за которыми пряталось то, что он не привык показывать. — Я пойду, — сказал он, уже надевая куртку, — Мне нужно проветриться. И… — он задержался в дверях, — Подумать, как разговаривать с Кейски так, чтобы не убить его. — Это будет сложно, — заметила я. — Очень, — коротко согласился он. Потом посмотрел на меня уже мягче, — Ты сегодня никуда не лезь. Ладно? Я не ответила сразу. Он это заметил. — Амэя. Я вздохнула. — Я постараюсь. Это было максимум, что я могла обещать. Кен кивнул, принимая даже это, и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Квартира снова стала тихой. Но не той ночной тишиной, в которой можно спрятаться, а утренней — честной, прозрачной, когда слышно собственные мысли. Я прошла в комнату. Постель всё ещё хранила тепло, или же мне только казалось... Смятая подушка с его стороны, след от плеча. Я машинально провела ладонью по простыне — и тут же одёрнула себя. Не потому что было больно. Потому что было слишком спокойно. Он ушёл не так давно. И всё же — будто между «ночью» и «сейчас» пролегло что-то новое. Телефон завибрировал. Сообщение. Кейски. «Я дошёл. Напишу позже. Хорошо?» Коротко. Осторожно. Контроль — в каждом слове. Я смотрела на экран дольше, чем нужно. Потом ответила. «Хорошо.» Без смайлов. Без лишнего. Тоже — настройка. Я легла обратно, уставившись в потолок. Перед глазами всплывал он — не из ночи, не из поцелуев, а из утра. Его замирание. Та доля секунды, когда он хотел быть привычным собой — и не позволил. Как будто боялся переступить невидимую грань. Раньше между нами не было пауз. Теперь они появились. И это было не отстранение. Это было… внимание. Слишком сосредоточенное. Я прикрыла глаза. В груди неприятно сжалось — не от страха, нет. От понимания: лёгкость не возвращается по щелчку. Её нужно перестраивать. И всё же… Он не ушёл. Не сбежал. Не сделал вид, что ничего не было. Он остался — пусть и осторожно. Я перевернулась на бок, подтянув колени к груди. — Мы справимся, — прошептала я в пустоту. Не как обещание. Как попытку поверить. Телефон снова завибрировал. На этот раз — не сообщение. Уведомление. Кен. «Если он тебя сегодня расстроит — я предупреждал.» Я фыркнула, несмотря ни на что, и впервые за утро позволила себе улыбнуться. — Вот уж кто точно никуда не делся, — пробормотала я. Чувствуя надоедливую сонливость, мозг сам простроил маршрут. Закрыв шторы, я упала на кровать, отложив телефон куда-то в сторону. Тайё же как истинный хозяин этого места, забрался следом, и тихо фыркал пытаясь попасть ко мне под одеяло. Вскоре мы уже лежали вместе, я обнимала его, поглаживая, он довольно подставил живот.  Я пролежала так ещё какое-то время — не двигаясь, почти не моргая, прислушиваясь к дому, к редким звукам с улицы, к собственному дыханию. К этому новому состоянию тишины, в котором больше не было немедленной угрозы, но и покоя тоже не было. Не той пустой, глухой тишины, что бывает после драки, а осторожной — будто кто-то убрал оружие, но не вышел из комнаты. Тело не болело. И это было непривычно. Раньше утро начиналось с проверки: целы ли рёбра, не тянет ли плечо, не саднит ли кожа под бинтами. Сегодня — ничего. Только странная тяжесть в груди, как после долгого разговора, когда всё важное уже сказано, но осело ещё не до конца. Я встала лишь тогда, когда солнце окончательно поднялось и стало нагло светить прямо в глаза, будто выталкивая меня из постели. Не подорвалась, не вскочила — именно встала. Медленно. Осознанно. Это тоже было новым. На кухне всё ещё пахло кофе Кена — крепким, горьким, с этим его упрямым «без сахара», будто сладость была чем-то постыдным и недостойным взрослого человека. Запах въелся в воздух, в занавески, в мою память. Я машинально налила себе воды, выпила залпом — и только потом поняла, как пересохло в горле. Не от сна. От слов, которые вчера были сказаны. И от тех, что так и остались между строк. Телефон лежал на столе, экран чёрный, спокойный. Я не трогала его почти час. Не потому что ждала. А потому что боялась. Боялась, что если снова открою диалог, увижу, как между строк появилось что-то новое — напряжённое, чужое. Или наоборот — исчезло старое, то, что держало нас вместе. Иногда исчезновение пугает сильнее, чем появление. Но он написал. Я увидела уведомление боковым зрением — и сердце дёрнулось, будто проверяя, живо ли ещё. Кейски: «Я освободился раньше. Если не против — заеду к вечеру. Просто поговорить.» «Если не против». «Просто». Раньше он бы написал: я заеду. Без оговорок. Без страховки. Я почувствовала, как в груди сжалось — не больно, нет. Странно. Как будто кто-то осторожно надавил на старый шов, проверяя, выдержит ли. «Заезжай,» — ответила я. И только потом, после короткой паузы, добавила: «Я буду дома.» Ответ пришёл почти сразу. Слишком быстро, чтобы быть случайным. «Хорошо.» Я убрала телефон экраном вниз и только тогда позволила себе выдохнуть. Ближе к вечеру я вышла на балкон. Воздух был прохладным, почти резким, город внизу жил своей обычной жизнью, будто вчера здесь никто не орал, не хотел ломал стулья, не делил власть и судьбы. Люди шли по делам. Кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону. Нормальность раздражала — своей слепотой, своей устойчивостью. Я облокотилась на перила и поймала себя на том, что жду. Не Кейски. Не Кена. Реакции. Внутреннего толчка, привычного желания всё контролировать, просчитывать, быть первой, лезть в самую гущу, пока кто-то не пострадал. Это чувство всегда приходило само. Как сигнал тревоги. Его не было. И это пугало. Я вспомнила Икари — не словами, а ощущением. Тем, как она смотрела. Как будто ставила внутреннюю галочку: поняла.  Она не запрещала мне жить. Не отнимала выбор. Она просто сняла с меня иллюзию, что я бессмертна. Я закрыла глаза, позволив ветру тронуть лицо. — Я всё ещё здесь, — сказала я себе вслух, проверяя, как это звучит, — И это уже немало. Кейски приехал под вечер. Я услышала его ещё до звонка — шаги в подъезде, знакомый ритм, который я знала лучше, чем собственный пульс. То как Тайё кружил у двери. Сердце дёрнулось, но я не побежала к двери. Осталась на месте, у кухни, давая этому моменту случиться правильно. Не резко. Не по старой привычке. Он позвонил один раз. Коротко. Не настойчиво. Я открыла. Он стоял чуть дальше, чем обычно. Не вторгался в пространство, не тянулся сразу — будто оставлял мне выбор, даже в расстоянии. Куртка нараспашку, волосы ещё влажные, как будто он умылся перед тем, как ехать. Глупая деталь. Ненужная. Я её всё равно заметила. — Привет, — сказал он. — Привет. Голос прозвучал ровно. И у него, и у меня. Неловкость повисла между нами, но не резала — она была честной, живой. Такой, которую не хочется сразу заполнить словами. — Можно? — он кивнул внутрь, не делая шага. Я молча отступила, пропуская его. Он прошёл, остановился посреди прихожей и огляделся — не как гость, а как человек, который проверяет: всё ли на месте. Как будто убеждался, что я действительно дома, а не исчезла. — Кен ушёл, — сказала я, закрывая дверь, — Если ты переживал. Он хмыкнул, но взгляд на секунду стал напряжённым. — Я не переживал, — сказал он автоматически. Потом вздохнул и добавил тише: — Ладно. Переживал. Мы прошли на кухню. Я поставила чайник — действие, за которое можно было зацепиться, чтобы не смотреть прямо. Он сел, сложив руки на столе, и снова замер. Контроль. Осознанный, выверенный. Не холодный — сдержанный. — Он злится на меня, — сказал Кейски вдруг, без вступлений. — Да. — Сильно? Я посмотрела на него, не отводя взгляда. — Достаточно, чтобы хотеть сломать тебе пару костей, - я замолчала, отведя взгляд в сторону комнаты Кена, — Но недостаточно, чтобы сделать это прямо сейчас. Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Уже прогресс. Я поставила перед ним кружку. Наши пальцы почти соприкоснулись — и он тут же убрал руку. Слишком быстро. Как будто обжёгся о собственное движение. Я заметила. Но не сказала. — Я поговорю с ним, — продолжил он, — Не сегодня. Но поговорю. — Знаю. Тишина снова заняла своё место между нами. Не тяжёлая — осторожная. Такая, в которой каждое слово весит больше обычного. — Амэ… — он поднял взгляд, задержал его на мне,— Если в какой-то момент ты скажешь «стоп» — я остановлюсь. В словах. В действиях. Во всём. Я кивнула, не сразу. — А если я не скажу? Он не ответил мгновенно. Подумал. Это было важно. — Тогда я всё равно буду смотреть, — сказал он, — И слушать. В этом было больше признания, чем в любых извинениях, которые он мог бы произнести. Я вдруг ясно поняла: вакуум между нами — это не пустота. Это пространство. Место, где мы учимся быть рядом заново. Без спешки. Без прежней лёгкости — но с чем-то куда более хрупким и честным. И, возможно, впервые — по-настоящему. Вечер подкрался незаметно. Не резко, не с грохотом — а как это бывает в домах, где люди наконец перестают жить на адреналине. Свет за окнами стал мягче, тени — длиннее, а квартира наполнилась тихими бытовыми звуками: шорох пакетов, щелчок выключателя, возня Тайё где-то между кухней и коридором. Я поймала себя на том, что смотрю на Кейски украдкой. Он всё ещё сидел за столом, болтая ногой, листал что-то в телефоне и напевал себе под нос абсолютно фальшивую мелодию. Как будто ничего не произошло. Как будто между нами не было ни крика, ни боли, ни слов, которые обычно не стираются. И в то же время — было. Это чувствовалось в мелочах. Он двигался уверенно, но аккуратнее. Не вторгался — подходил. Не хватал — касался. Иногда, по старой памяти, тянулся положить ладонь мне на талию или заглянуть через плечо, а потом словно вспоминал, что теперь это не «между делом». И всё равно делал — просто медленнее. Осознанно. Мы учились быть рядом заново. Не как слишком тактильные друзья. Как пара. — Я могу помочь, — заявил он, вставая и заглядывая мне под руку, когда я доставала мясо из холодильника. — Кейски, твоя «помощь» в прошлый раз закончилась тем, что ты чуть не устроил пожар, — не оборачиваясь, сказала я. — Это был творческий подход, — фыркнул он, — Ты просто не оценила. — Я оценила. Пожарным потом пришлось бы объяснять. Он рассмеялся и всё равно остался на кухне, прислонившись к столешнице, наблюдая за мной с тем самым выражением лица, от которого раньше я закатывала глаза, а теперь… теперь ловила себя на том, что тепло расползается где-то под рёбрами. — Ты слишком серьёзная, — заметил он, — Расслабься. Это просто ужин. — Именно поэтому я не хочу, чтобы ты к нему прикасался, — отрезала я, но уголки губ всё равно дёрнулись. Он заметил. Конечно, заметил. — Вот! — победно ткнул он в воздух пальцем,— Ты улыбаешься. — Не льсти себе. — Уже польстил. Я отправила его резать овощи — под строгим контролем и с ножом подальше от пальцев. Он старался. Честно. Даже слишком. В какой-то момент я поймала его на том, что он высунул язык от концентрации, и отвернулась, чтобы не рассмеяться. — Ты уверен, что лук надо резать так? — спросила я, наблюдая, как он кромсает его слишком крупно. — Это авторский стиль, — не моргнув глазом ответил он, — Крупная нарезка. Мужская. — Это называется «лень», — фыркнула я. — Нет, — он поднял нож, как указку, — Это называется «доверие текстуре». Я покачала головой, но снова улыбнулась. И поймала себя на мысли, что улыбаюсь не из вежливости. Просто… так. Теперь он стоял слишком близко — как раньше. Плечо иногда задевало моё. Рука могла коснуться спины, когда он тянулся за специями. И впервые это не выбивало из равновесия. Не требовало немедленного анализа. Мы учились быть рядом заново. Не друзья, которые привыкли к телесности. И не люди, которые боятся прикоснуться. А что-то между. И это «между» было странно хрупким. Когда мясо же уже шкворчало на сковороде, а кухня наполнилась знакомым, уютным запахом, я почувствовала, как напряжение в плечах наконец ослабло. — Ты уверена, что это мясо не нужно перевернуть? — в третий раз спросил он, зависнув у плиты с лопаткой в руке. — Кейски, — я не обернулась, продолжая резать овощи, — Если ты перевернёшь его сейчас, оно будет сухим. Если через минуту — нормальным. Если ещё раз спросишь — я тебя выгоню с кухни. — Жестоко, — фыркнул он, но лопатку отложил, — Я вообще-то пытаюсь помогать. — Ты пытаешься мешать под благовидным предлогом. — Это талант. — Я в душ, — тяжело выдохнув сказала я, проверяя таймер, — Присмотри за мясом, - перед тем как выйти, я замялась в коридоре, оценивая стоит ли его оставлять одного, — Кейски. Просто помешивать. Не геройствовать. — Я понял, — возмутился он, — Я взрослый ответственный человек. Это должно было насторожить. В ванной было тепло и тихо. Вода смывала с меня день, мысли, остатки тревоги. Я стояла под душем дольше обычного, позволяя себе не думать ни о Тосве, ни об Икари, ни о завтрашнем дне. Только о том, как странно — и правильно — ощущается это «мы». Я уже вытирала волосы, когда уловила запах. Сначала — неуверенно. Потом — отчётливо. Горелое. — Чёрт… — выдохнула я и почти бегом вышла из ванной. Картина была предсказуемой и всё равно абсурдной. Кухня в лёгком дыму. Окно открыто, но не полностью. На плите — сковорода с тем, что раньше было ужином. Кейски стоял над ней с деревянной лопаткой в руке и таким выражением лица, будто его предал лучший друг. — Я отвлёкся, — сказал он, не глядя на меня. — На что? — спокойно спросила я, хотя внутри уже поднималась волна смеха. — …на Тайё. Я перевела взгляд — пёс сидел рядом с ним, виляя хвостом и глядя абсолютно счастливо. — Он хотел играть, — попытался оправдаться Кейски, — Я не мог ему отказать. — Ты сжёг ужин, — спокойно констатировала я. — Я сжёг ужин, — согласился он. Я тяжело выдохнула, открыла окно полностью, убрала сковороду, начала спасать то, что ещё можно было спасти. Кейски стоял рядом, не мешая. Это тоже было новым. — Закажем пиццу, — сказала я наконец, — Ничего страшного. — Я оплачу, — тут же ответил он, — Новый ужин — за мной. — Даже не сомневалась. Он кивнул, всё ещё немного хмурый, но уже без этой внутренней жёсткости. Скорее… смущённый. Мы устроились на диване, пока ждали доставку. Тайё тут же устроился у наших ног, будто охранял. Кейски сел рядом, обнял меня за плечи — не сразу. Сначала положил руку, подождал. Я не отодвинулась. Фильм выбирали долго. Он настаивал на каком-то дурацком боевике, я — на чём-то спокойном. — Это не фильм, а медитация, — бурчал он. — А это не кино, а компенсация комплексов, — парировала я. — Нет, это слишком депрессивно. — Это классика. — Классика, от которой хочется утопиться. — У тебя странные ассоциации. Я фыркнула и в этот момент телефон завибрировал. Кен. «Сегодня не приду — Аллен припахал к рабству… А говорил, что нужна небольшая помощь. Если не вернусь завтра, знай: виновник — Эдвард Харрис.» Я тихо усмехнулась. — Что там? — спросил Кейски, не отрывая взгляда от экрана. Я показала ему телефон. — Сегодня мы одни. Спасибо моему дяде и его мужу. Он рассмеялся — искренне, легко. — Я бы и сам не хотел иметь дело с Эдвардом, — сказал он, — Но это даже к лучшему. Сегодня мне никто не попытается сломать пару рёбер. — Какое облегчение, — сухо ответила я. Я попыталась скрыть улыбку, но он уже заметил. Всегда замечал. — У тебя очень красивая улыбка, — сказал он тихо. И прежде чем я успела что-то ответить, он наклонился ко мне. Без осторожности. Без проверки почвы. Мягко поцеловал — уверенно, тепло, так, будто мы больше не боимся. Я рассмеялась ему в губы. — Узнаю наглость старого доброго Кейски. — А я рад, что ты его узнаёшь, — пробормотал он. Я не отстранилась. Наоборот — придвинулась ближе, запуская пальцы в его длинные волосы. Он выдохнул мне в шею, и в этот момент я вдруг ясно осознала, сколько всего изменилось за эти пять месяцев. Я больше не хотела никуда возвращаться. Здесь, в Японии, я снова нашла брата. Нашла семью — Аллена, даже Эдварда, как бы он ни бесил. Нашла этих безумных ребят из Тосвы. И Кейски — самоуверенного, наглого, упрямого. И впервые за долгое время это ощущение — здесь и сейчас — не пугало. Оно держало. К нашему сожалению, пицца приехала быстро — слишком быстро для того состояния, в котором мы были сейчас. Дверной звонок прозвучал как что-то инородное, почти грубое. Кейски оторвался от меня не сразу, будто давая себе секунду прийти в себя, а потом выдохнул мне в висок: — Я открою. — Угу, — отозвалась я, всё ещё чувствуя его тепло на своей коже. Он ушёл в прихожую, и я услышала, как он что-то говорит доставщику — вежливо, даже слишком. Ещё одна мелочь, на которую я раньше бы не обратила внимания. Кейски был разным с людьми. Со мной он никогда не был «вежливым». Он был настоящим. И сейчас — учился быть таким же, но иначе. Я подтянула ноги на диван, обняла подушку и поймала себя на том, что просто… слушаю. Дом. Шаги. Шуршание пакета. Тайё, который уже считал пиццу своей законной добычей. Кейски вернулся с коробками, осторожно поставил их на стол, словно боялся нарушить хрупкое равновесие вечера. — Маргарита и пепперони, — отчитался он,— Я помнил. — Я заметила, — сказала я тихо. Мы ели на диване, как делали это сотни раз раньше. Только теперь между нами не было той прежней развязности — когда можно было закинуть ноги ему на колени, забрать кусок из рук или толкнуть плечом без предупреждения. Теперь каждое движение будто проходило внутреннюю проверку. И всё равно — было хорошо. — Знаешь, — сказал он вдруг, не глядя на меня, — Я сегодня несколько раз ловил себя на том, что хочу сделать что-то… По-старому. А потом останавливался. Я повернулась к нему. — И что ты чувствуешь? Он пожал плечами, откусил кусок. — Что боюсь. И что это нормально, - он замолчал буквально на мгновение словно задумался, — И что не хочу больше делать вид, будто мне всё равно. Это прозвучало просто. Без пафоса. И от этого — сильнее. — Я тоже боюсь, — призналась я, — Не тебя. Себя, - я сжала пальцы на коробке, — Я долго жила так, будто если расслаблюсь — всё рухнет. А теперь… мне нужно учиться не убегать первой. Он кивнул. Не перебивал. Не спорил. — Мы можем делать это медленно, — сказал он, — Без рывков. Без обещаний, которые потом приходится глотать. — Спасибо, — выдохнула я. Мы снова включили фильм, но смотрели его вполглаза. Тайё устроился у меня на ногах, Кейски — рядом, плечом к плечу. Иногда он тихо комментировал происходящее на экране, иногда я фыркала или закатывала глаза. Лёгкость возвращалась — не как вспышка, а как тёплый воздух после дождя. В какой-то момент я заметила, что он снова обнимает меня — уже не за плечи, а крепче, ближе. Я не сопротивлялась. Только положила голову ему на грудь и прислушалась к ровному, спокойному сердцебиению. — Амэ, — сказал он почти шёпотом. — М? — Если я где-то перегну… Скажи. Я правда стараюсь. Я улыбнулась — на этот раз не скрывая. — Я скажу. Обещаю. Он поцеловал меня в макушку — просто, без подтекста. И это почему-то тронуло сильнее всего. Думая об этом, я даже не заметило то как фильм закончился незаметно. Титры уже давно бежали по экрану, сменяясь рекламой какого-то ночного шоу, но ни я, ни Кейски не потянулись за пультом. Телевизор остался включённым — не как источник внимания, а как фон, как слабый шум, который не давал тишине стать неловкой. Комната утонула в полумраке. Свет с улицы пробивался через окно, размытый, тёплый, отражаясь в стекле и превращая город в набор огней без чётких форм. Где-то внизу проехала машина, кто-то смеялся, хлопнула дверь — жизнь шла своим чередом, и от этого внутри становилось странно спокойно. Я всё ещё лежала, уткнувшись ему в плечо. Не пряталась. Не искала укрытия. Просто была там, где хотела быть. Кейски не двигался. Я чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, уже не напряжённое, как утром. Его рука лежала у меня за спиной, не прижимая, не удерживая. Просто — присутствуя. — Я останусь? — спросил он тихо. Не «можно». Не «если ты не против». Вопрос, в котором не было давления. И в котором он был готов принять любой ответ. Я не подняла головы. Не посмотрела на него. Только чуть глубже вдохнула, ощущая знакомый запах — мыло, дорога, Кейски. — Оставайся, — ответила я так же тихо. Он не выдохнул с облегчением. Не улыбнулся. Просто слегка сжал пальцы у меня на плече — коротко, почти незаметно. Но я почувствовала это так отчётливо, будто он сказал целое предложение. Мы поднялись не сразу. Полежали ещё немного, будто давая этому решению осесть между нами. Потом он потянулся к пульту, выключил телевизор, и комната стала ещё темнее. Я моргнула, привыкая, и вдруг поймала себя на том, что мне нравится эта темнота. В ней было проще не думать о том, как я выгляжу. Проще быть собой. — Ванная свободна? — спросил он глупое, поднимаясь. — Пока да, — хмыкнула я,— Если ты не боишься Тайё. Он теперь считает её своей территорией. — Я боюсь только одного, — совершенно серьёзно сказал Кейски,— Что он решит, будто я здесь временный. Я фыркнула и встала следом за ним. Мы умывались вместе, стоя слишком близко для «просто друзей» и уже достаточно спокойно для пары, которая учится не шарахаться от собственных движений. Он включил воду, и шум заполнил пространство. Я наклонилась к раковине, брызнула холодной водой на лицо, и в этот момент почувствовала, как он подошёл ближе. Не сразу. Не резко. Он опустил подбородок мне на плечо — спокойно, уверенно, будто это всегда было так. И тело отреагировало раньше мыслей: лёгкой дрожью где-то под кожей, теплом, которое разлилось от ключиц вниз. — Так лучше, — пробормотал он. — Ты сравниваешь утро и вечер? — усмехнулась я. — Я фиксирую прогресс, — ответил он, приоткрывая один глаз в зеркале, — Утром я чуть не стоял по стойке «смирно». — Я заметила. Он усмехнулся, но подбородок не убрал. Наоборот, слегка потёрся щекой, будто проверяя, можно ли. Можно. Мы чистили зубы, переглядывались в отражении, корчили друг другу рожи, как раньше. И в этом «как раньше» уже не было боли. Только лёгкая осторожность — не как страх, а как уважение. — Кстати, — сказала я, прополаскивая рот,— Скоро у нас будет гость. — Кен? — невнятно пробормотал Кейски, с зубной щёткой во рту. — Нет. Госпожа Баджи. Он замер. Моргнул. Выпрямился. Медленно повернулся ко мне. — …Кто? Я опёрлась бедром о тумбу и, не сдержавшись, улыбнулась слишком широко. — Твоя мама, Кейски. Она переезжает ко мне. Он секунду смотрел на меня так, будто я только что сказала, что в холодильнике поселился дракон. — Я… — он сглотнул, — Я сейчас либо сплю, либо ты очень смело шутишь. — Ни то ни другое, — я развернулась к нему лицом, скрестив руки на груди, — Твой единственный сын пропадает в моём доме почти пять месяцев. Будь я ею, я бы тоже захотела посмотреть, где он вообще живёт. — Я не пропадаю, — возмутился он, — Я… временно дислоцируюсь. — Конечно, — протянула я, — С зубной щёткой. И запасной футболкой. И половиной своих вещей. Он фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. А потом — наглое. В следующую секунду он шагнул ко мне, подхватил за бёдра и легко усадил на край раковины, будто делал это уже тысячу раз. — Ты хоть понимаешь, — тихо сказал он, наклоняясь ближе, — Что сейчас выглядишь крайне самодовольной? — Мне идёт, — не моргнув, ответила я. Он усмехнулся, губы остановились в миллиметре от моих. — Она будет тебя допрашивать. — Она будет меня благодарить, — парировала я, — За то, что кормлю её сына. — Я не нуждаюсь в опеке, — фальшиво обиделся он. — Ты сжёг ужин, Кейски. — Это была диверсия Тайё. Я рассмеялась, и он воспользовался этим, коснувшись губами моих, поцелуя — не спешного, не жадного. Просто тёплого. Уверенного. Когда он отстранился, я приподняла бровь. — И куда же делась вся та неловкость, мм? Та самая, утренняя. Он скользнул губами к моей шее, не спеша, почти лениво, и тихо прорычал: — Уехала. Вместе с Кеном. Я не выдержала — рассмеялась вслух, положив ладонь ему на грудь. — Это удар ниже пояса, — сказала я, приподнимая его голову за подбородок, — Вспоминать моего брата сейчас — опасно. А то накаркаешь. И он всё-таки вернётся домой. — Тогда, — ухмыльнулся Кейски, снова наклоняясь ближе, — Придётся вести себя тише. И в этот момент я поняла, что именно этого — тихого, живого, настоящего — мне и хотелось всё это время.  Поняла, что холод фарфора под ладонями заземлял — ровно настолько, чтобы не потеряться в ощущениях окончательно. Кейски держался близко, слишком близко, и от этого в ванной будто стало меньше воздуха. Он поцеловал меня сначала неторопливо, будто пробуя на вкус — губы, уголок рта, снова губы. Потом ниже. Шея. Кожа там была ещё прохладной после воды, и контраст с его дыханием прошёлся по мне дрожью. — Нечестно, — пробормотал он мне в шею, усмехаясь где-то между поцелуем и выдохом, — Ты знаешь, что у меня слабость к таким вещам. Я фыркнула, но слова утонули, когда он оставил на коже тёмное, горячее напоминание — одно, второе. Засосы. Демонстративно. Почти нагло. — Кейски… — имя сорвалось само, тихо, не как упрёк, а как признание. Его ладони скользнули под майку — медленно, нарочно, будто проверяя, можно ли. Прохладный воздух коснулся кожи, а следом — его руки, тёплые, уверенные. Он провёл пальцами выше, вызывая у меня короткий, непроизвольный вдох, и я сама подалась вперёд, пряча лицо у него в шее. — Вот так, — тихо сказал он, — Я скучал по этому. По тебе. Когда его прикосновения стали смелее, я дёрнулась и рассмеялась одновременно — слишком резко, слишком чувствительно. — Кейски, не… — предупреждение получилось больше похожим на взвизг, особенно в тот момент, когда он игриво, по-собственнически сжал грудь, дразня, проверяя реакцию. — Так мы далеко не уедем, — хмыкнул он, отстраняясь на полшага. Я уже хотела что-то съязвить, но он вдруг посмотрел мне за плечо. Я проследила за взглядом — и увидела Тайё, сидящего у двери с абсолютно неприличным интересом. — Свидетели нам не нужны, — с самым серьёзным видом сообщил Кейски. Я не успела возразить. В следующую секунду он легко закинул меня себе на плечо и пошёл к спальне, будто это был самый естественный поступок в мире. — Кейски! — возмутилась я, стукнув его по спине, — Поставь! В ответ он лишь шикнул, рассмеялся — и шлёпнул меня по заднице. Звук вышел куда громче, чем я ожидала, и вместо возмущённого вскрика у меня сорвался стон. Я тут же прикрыла рот ладонью, чувствуя, как лицо заливает жар. — Ты невозможен, — пробормотала я. — Зато последовательный, — невозмутимо ответил он и, уже в спальне, наклонился, чтобы дразняще прикусить то самое место через ткань пижамы,— И, между прочим, полностью твой. Он уложил меня на кровать и навис сверху — не придавливая, оставляя пространство, в котором можно было дышать. Я провела пальцами по его волосам, взъерошенным, влажным, задержалась на скулах, на покрасневших от поцелуев губах. Кейски притих. Его взгляд стал другим — не суетливым, не резким. В нём было желание, да, но ещё и внимание. Терпение. Я приподнялась на локтях и сама притянула его к себе для долгого поцелуя. Он ответил сразу, устроился удобнее, позволяя мне задать ритм. Его руки снова исследовали меня — уже не торопясь, будто запоминая. Когда напряжение стало слишком плотным, он всё-таки отстранился и сел, глядя сверху вниз. В этом взгляде было столько тепла, что оно почти пугало. — Амэ… — тихо сказал он, — Ты правда невероятная. Он вновь наклонился, оставил ещё один поцелуй — мягкий, тёплый, такой, от которого теряешь счёт времени. Потом просто лёг рядом, притянул меня к себе, уткнулся носом в волосы. — Будь рядом, — пробормотал он уже сонно. Я обняла его в ответ, поцеловала в макушку. — Я никуда не ухожу. Он что-то пробурчал, почти неслышно: — Главное… чтобы я не исчез. — Не исчезай, — ответила я тихо. Запах его кожи, ровное дыхание, тепло — всё это постепенно убаюкало. И впервые за долгое время сон пришёл не как бегство, а как продолжение. И я правда хотела спать. Тело было тёплым, расслабленным, веки тяжёлыми — всё как надо. Кроме одного. Сон не приходил. Кейски лежал рядом, тихий, ровный, его дыхание уже давно выровнялось. Я смотрела в темноту, слушала город за окном и этот самый близкий звук — его. В какой-то момент я и сама не заметила, как начала двигаться. Сначала — почти невесомо. Ногтями по его футболке. Вверх — вниз. Медленно, будто проверяя фактуру ткани. Потом кожа под ней — тёплая, живая. Я вела пальцами без цели, не пытаясь разбудить, просто… Думая через прикосновения. Он перевернулся на спину во сне, и мне показалось, что это случайно. Я продолжила — уже увереннее. По шее, где пульс бился спокойно и глубоко. По ключицам, знакомым до боли. Ниже — грудь, крепкая, напряжённая даже во сне. Я помнила этот торс ещё с моря — солнце, соль, вода и шесть почти идеальных кубиков, которые он тогда беззастенчиво демонстрировал, зная, что я смотрю. Мысли путались. Руки жили своей жизнью. Когда я почти провалилась в дрему, меня вырвал из неё тяжёлый выдох. Кейски резко приподнялся на локтях, сонный, растрёпанный, с тем самым недовольным выражением, которое появлялось у него только когда его выдёргивали из сна. — Ты в курсе, — пробормотал он хрипло, — что если продолжишь… Я сорвусь. Очень быстро. И изнасилую наглую нарушительницу сна. Я тихо рассмеялась — больше в подушку, чем вслух. — Это вообще-то не называется «изнасиловать», — так же сонно ответила я, — Это когда кто-то против. А я… возможно… даже за. Я перевернулась к нему спиной, будто закрывая тему, и почти сразу почувствовала, как он хмыкнул — коротко, устало, но с улыбкой. Он притянул меня к себе со спины, обнял крепко, без намёка на игру, только тепло и защита. Его губы коснулись задней стороны моей шеи — коротко, лениво, по-домашнему. — Спи, Амэ, — тихо сказал он. И в этот раз сон всё-таки пришёл.