Часть 34: Пока есть время.

Мне нужно было идти. Я знала это, но даже так, желание остаться рядом с Кейски было сильнее здравого смысла. Рен заметил этот обмен. Уголок его разбитой губы дрогнул. Не то усмешка, не то одобрение. — Лив, — голос Икари раздался с лестницы, — Почему вы вдвоем здесь? — А ты что, не рада меня видеть? — Лив прижала руку к груди, изображая обиду. — Я рада видеть тебя, — ответила Икари, подходя ближе, — Но не в своём доме, без предупреждения. — О, прости, — Лив ни капли не извинилась, — Рен сказал, что Амэя сегодня едет к папочке. Я хотела попрощаться. — А где Секкай? — спросила Икари. Рен усмехнулся. Посмотрел на Лив. Та отвела взгляд, — Лив, — голос Икари стал тише. Опаснее. — Ну… — Лив замялась, — Твой пёс-монстр сейчас сладко посапывает в гнезде. Мы с ним немного поспорили, и я всадила ему транквилизатор в задницу. Тишина. Гулкая. Смертельная. — Ты что? — выдохнула Икари. — Он слишком много нервничал! — воскликнула Лив, — Мешал работать! У меня отчёт по логистике, а он ходит туда-сюда, сверлит взглядом, проверяет каждую бумажку. Я не выдержала! — Ты не выдержала, — повторила Икари. — Да! — Лив кивнула, — И вообще, он живой. Поспит и проснётся. — Я убью тебя, Лив, — спокойно сказала Икари. — Не убьёшь, — отмахнулась Лив, — Я нужна тебе живой. Кто будет растить Широ, если с тобой что-то случится? — Широ не твой сын. — Я его крёстная, — Лив подмигнула Широ, который всё ещё висел на Рене, — Это почти то же самое. — Лив! — рявкнула Икари. — Икари, успокойся, — Рен наконец подал голос, — Секкай спит, но через пару часов проснётся. Голова немного поболит, но в остальном — жив и почти здоров. Кейски, стоявший у лестницы, хмыкнул. Я покосилась на него, он смотрел на Рена с тем же напряжением, что и вчера, но уже без желания броситься с кулаками. Скорее с мрачным любопытством. — Почему ты не остановил её? — Икари перевела взгляд на Рена. — Я? — он приподнял бровь, — Я не лезу в дела старших. — Не лезешь, — повторила Икари с такой интонацией, что даже Лив перестала улыбаться, — Ты видел, что она задумала, — не спросила, утвердила Икари. — Видел, — Рен пожал плечами, — Жизнь научила не лезть. А то сам пострадаешь. Икари смотрела на него долго. Очень долго. — Ты столкнул их, — сказала она наконец. — Я? — Рен прижал руку к груди, — Никогда. Я вообще ангел. — Много ты понимаешь про ангелов, — усмехнулась Икари, но спорить не стала. Рен перевёл взгляд на меня. Подошёл, остановился в шаге. Его зелёные глаза скользнули по моему лицу, по платью, по цепочке с каплей и в них мелькнуло что-то, чему я не находила названия. — Ты готова? — Почти, — ответила я. Он мягко положил ладонь на мою спину туда, где платье открывало кожу и подтолкнул к выходу. Я заметила, как напрягся Кейски. Но в этот раз он не двинулся с места. Только сжал челюсть и промолчал. Икари выдохнула. Потом закрыла глаза. — Лив, забери Широ. Быстро. Пока я не передумала. — Уже, — Лив отцепила мальчика от Рена, взяла за руку, — Широ, поехали! — Ура! — завопил Широ, — Я с тётей Лив! Икари прикрыла глаза. — Я позже позвоню, — сказала Лив, уже у двери, — Рен, не убивай там никого. — Не обещаю, — ответил он. — Кто-нибудь объяснит уже, что это за наглый хуй? — раздался голос Рейна, смотрящего на Рениаса снизу вверх с самым недовольным выражением лица. Я не думала, просто рука взлетела сама. Подзатыльник был звонким, быстрым, почти профессиональным. Рейн охнул, потёр затылок. Рен хмыкнул. Посмотрел на меня. Взял за руку невесомо, почти не касаясь и подтолкнул к выходу. — Долго мы будем болтать? — спросил он, — Или всё-таки поедем знакомиться с твоим папочкой? Я так много о нём слышал, что уже не терпится увидеть. — Я с вами, — Кейски шагнул вперёд. Голос стальной, но без вчерашней ярости. Скорее спокойная, осознанная решимость. — Нет, — отрезала Икари. — Я не спрашивал. — Кейски, — она схватила его за ухо. Быстро, цепко, с той особенной жестокостью, которая появлялась у неё, когда она была на грани, — Ты остаёшься. Помогаешь собирать вещи. Не бесишь меня. И не планируешь несанкционированных побегов. Он зашипел, попытался вырваться — бесполезно. — Отпусти! — Когда соберёшь чемодан, — невозмутимо ответила Икари, — И вести себя как ребенок. — Икари… — Я сказала — нет, — она отпустила его ухо, но не взгляд. Посмотрела так, что Кейски на мгновение отступил. Не физически — внутренне. Он помнил их утренний разговор. Икари знала, на какие рычаги давить. Рен посмотрел на Кейски, на Икари, что стояла опастно близко стояла рядом. Тот не отводил взгляда. Зелёные глаза встретились с карими и в этот раз в них не было вызова. Только молчаливое, напряжённое признание: мы оба на одной стороне. Даже если терпеть друг друга не можем. — Рен, — сказала Икари, — Не шали. — Я? — он снова изобразил невинность, но в глазах плясали чёртики, — Никогда. — Ты. Иначе урежу зарплату и запрещу энергетики в гнезде. — Ты жестока. — Знаю, — Икари кивнула в сторону двери, — Валите уже. Я уже взялась за ручку двери, когда обернулась. Кейски стоял там же, где я его отпустила Икари. Напряжённый, но уже не злой. Он не простил Рена. Не простил меня за враньё, но по глазам я видела — он был благодарен за то, что мы решили этот вопрос. Но он знал правду по крайней мере, ту её часть, которую я смогла ему дать. И он всё ещё был здесь. Я подошла к нему. В два шага. Не спросила разрешения. Не посмотрела на Икари, которая наверняка закатила глаза. Не посмотрела на Кена, который наверняка улыбнулся. Не посмотрела на Рена, который наверняка скривился. Я просто встала на цыпочки, обхватила его лицо ладонями его колючие щёки, его напряжённые скулы и поцеловала. Прямо здесь. При всех. — Вот это да, — протянула она Лив, неожиданно высунувшись в дверь, — А я думала, ты у нас замороженная. — Заткнись, Лив, — сказала я, едва отрываясь от губ Кейски. Она заткнулась. Не потому что испугалась. Потому что уважала. Кейски не отпускал меня. Его пальцы вцепились в мою спину, в ткань платья. Я чувствовала это — по дрожи, по дыханию, по тому, как он прижимал меня к себе, будто я была единственным, что осталось у него настоящего. Будто этот поцелуй был не прощанием, а обещанием. — Я вернусь, — прошептала я ему в губы. И отстранилась. Взяла его руку, поднесла к губам. Поцеловала костяшки — те самые, которые вчера разбил о лицо Рена. Нежно, медленно, как целуют то, что боятся потерять. — Кейски… — Что? — Не скучай. Он усмехнулся. Криво, устало, но усмехнулся. И в этой усмешке было что-то от того Кейски, которого я знала раньше. До войны. До Изаны. До всего. — Постараюсь. Я развернулась. Пошла к двери, чувствуя на себе его взгляд. Тяжёлый, живой, любящий. Рен открыл передо мной дверь. — Трогательно, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я, — Я бы даже прослезился, если бы умел. — Заткнись, Калос. — Молчу. Мы вышли на крыльцо. Камри стояла у ворот, чёрная, блестящая после ночного дождя. Рен обошёл машину, открыл передо мной заднюю дверь — на этот раз заднюю, потому что так я хотела, и он знал это. Я села. Он закрыл дверь. Машина тронулась. — Пристегнись, — сказал он, не оборачиваясь. Я пристегнулась. Щелчок ремня прозвучал громко в тишине салона. — Амэя, — он повернулся ко мне, положив руку на спинку пассажирского сиденья. Его зелёные глаза блестели в утреннем свете — с той особенной, почти опасной искрой, которая появлялась, когда он задумывал что-то нехорошее, — Всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — спросила я. Устало. Уже не надеясь на правду. — Я гений, — он улыбнулся. Криво, по-мальчишески, но я заметила, как осторожно он растягивает разбитую губу, — Гении всё знают. Машина тронулась. Дом Икари остался позади. Я смотрела в зеркало, пока он не превратился в точку, а потом в ничто. И сразу стало холодно. Машина плавно выехала за ворота. Рен вёл уверенно, но без лишней резкости. Дорога была пустой, и даже асфальт, казалось, стелился перед нами, как чёрная лента, приглашая ехать быстрее, дальше, туда, где не нужно ничего вспоминать. Я сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и не видела ничего. Только собственное отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые ещё помнили поцелуй Кейски. Я провела по ним пальцами. — Ты с ним помирилась, — сказал Рен. Не спросил — констатировал. Я подняла глаза к зеркалу заднего вида. Он смотрел на дорогу, но уголок его разбитой губы был приподнят. Не усмешка, а что-то другое. — С чего ты взял? — Ты поцеловала его при всех. Это не в твоём стиле — целовать того, на кого злишься. И он не выглядел так, будто хочет меня убить, — Рен помолчал, — Ну, не больше оправданного. — Он всё ещё хочет тебя убить, — сказала я, — Просто теперь у него есть причины этого не делать. — Какие же? — Я рассказала ему. Про отца. Про Изану. Про фестиваль. Рен присвистнул. Негромко, почти уважительно. — Серьёзно? Вот так просто? После всего этого утреннего спектакля? — От куда узнал? — Это не сложно, — хмыкнул он, и взглянув в зеркало заднего вида объяснил, — У Икари по всей общей зоне напиханы камеры, подключиться к ним не проблема. — После всего этого утреннего спектакля, это последнее, что я хотела узнать, — выдохнула я, — А пошла я на это, после того, как Икари сказала, что я либо открываюсь, либо теряю его. Я выбрала первое. — Икари у нас мастер мотивации, — хмыкнул Рен, — Помню, как она меня мотивировала. До сих пор шрамы. Я усмехнулась, но промолчала. — А флешка? — спросила я наконец, — Зачем ты всё это устроил? Столкнул Секкая и Лив, спровоцировал Кейски? Он помолчал несколько секунд. Потом ответил: — Я слушал вчера их разговор. Секкая и Икари. — Подслушивал? — я приподняла бровь. — Анализировал, — поправил он, — Разница есть. Аналитик может позволить себе слушать то, что не предназначено для его ушей. Это называется сбор информации. — А по-другому — шпионаж. — Звучит слишком драматично, — он усмехнулся, — Я предпочитаю «превентивное наблюдение». Я не стала спорить. Бесполезно. — Я знал, что сегодня ты поедешь к отцу, — продолжил он, и его голос стал тише, — И знал, что после этой ночи твоя голова будет занята не тем, чем надо. — Моя голова в порядке, — возразила я. — В порядке? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько знакомого сарказма, что я почти улыбнулась, — Амэя, ты вчера смотрела на допрос так, будто присутствовала на собственных похоронах. А утром твой патлатый устроил тебе сцену из-за флешки, которую я тебе сунул. Кстати, я слышал часть — у вас были громкие голоса. Особенно у него. Я замерла. — Ну и что скажешь? — Разговаривал с Икари после, — невозмутимо ответил Рен, — Она не хотел прерывать вашу милую беседу. К тому же, — он покосился на меня в зеркало, — Икари справлялась лучше меня. — То есть ты видел, как она держала его за горло? — Я видел, как она поставила его на место, не сломав ни одной кости, — поправил он, — Для Икари это почти материнская нежность. Я прижала руку к виску. Голова начинала болеть то ли от недосыпа, то ли от осознания, что Рен, оказывается, был в курсе всего с самого начала. — Что на флешке? — спросила я тихо. Рен усмехнулся. Посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Его зелёные глаза блестели. Хитро, по-кошачьи, с той особенной искрой, которая появлялась, когда он знал что-то, чего не знали другие. — Куча фотографий. Нас с тобой. За последние года. — Каких? — я напряглась. В голосе проскочила нотка паники. — Обычных, — он снова усмехнулся, — Не бойся, там ничего такого. Никаких компрометирующих обнажённых поз, если ты об этом. Хотя, если хочешь, могу организовать… — Рен! — Шучу, — он поднял руку с руля, изображая капитуляцию, — Ты на тренировке, когда только училась держать нож и чуть не отрезала себе палец. Ты на кухне, когда пыталась сварить суп и чуть не сожгла гнездо. Ты спишь в моей машине. Никто не видел эти фото, Амэя. Даже я их не пересматривал. Просто… хранил. Я закрыла лицо руками. — Это жутко. — Жутко будет, когда твой ненаглядный Кейски увидит содержимое той флешки, — спокойно ответил Рен, — Я бы на его месте уже планировал, где спрятать труп. — Он не видел, — сказала я, — Он вернул её до того, как успел посмотреть. Хотел, чтобы я рассказала сама. А я соврала ему в лицо. Дважды. Рен помолчал. — Я знаю, — сказал он, — Я слышал. А еще в отличии от тебя и Икари заметил — Баджи ставил флешку из кармана Икари. Я опустила руки. Посмотрела на него. — Зачем ты это сделал? Если ты знал, что он выкрал флешку, почему не сказал мне? Почему не сказал Икари? Рен молчал. Дорога тянулась ровно, без поворотов, и казалось, что время застыло. Потом он заговорил — медленно, выбирая слова, как выбирают пути отхода. — Потому что, как друг, я беспокоюсь. О том, какой человек будет рядом с моей… пташкой. — Твоей пташкой? — переспросила я. — Фигурально, — он поправил зеркало, — У Кейски должны быть железные нервы. Ты в семнадцать уже невероятно красивая. Не надо делать вид, что не знаешь. Я видел, как на тебя смотрят в гнезде. И как смотрел этот идиот Джеймсон. И как сейчас смотрит Кейски — будто боится, что ты исчезнешь, если он моргнёт. — Рен… — За тобой будут бегать парни табунами, — продолжил он, не обращая внимания, — И если твой патлатый не выдержит уже сейчас, что же будет потом? — Ты идиот, — сказала я. — Возможно. Но идиот, который хочет, чтобы у моей пташки всё было хорошо. И, судя по тому, что я видел сегодня утром, — он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня в зеркало, — У тебя всё хорошо. Ты рассказала ему то, что не рассказывала никому. Он не сбежал. Не сорвался. Для Кейски Баджи это… впечатляющий прогресс. Я смотрела на него. Он снова перевёл взгляд на дорогу, но я видела — его плечи расслаблены, а пальцы на руле не сжимаются до побелевших костяшек. Он был спокоен. По-настоящему, а не маской. — Ты проверял его, — сказала я, — Флешкой. Своим поведением вчера. Всем. — Я собирал данные, — поправил он, — А выводы ты сделала сама. Я просто создал условия. — Ты создал хаос. — Хаос — это тоже среда. Очень информативная, — он усмехнулся, — И знаешь, что? Твой патлатый прошёл проверку. Не идеально. С помарками. Но прошёл. — Если Кейски решит однажды снести с тебя твою харизматичную мордашку за все эти «проверки», я даже не вмешаюсь. Рен рассмеялся. Громко, искренне, почти по-мальчишески. Звук разнёсся по салону, ударился в стёкла и рассыпался на тысячу осколков. — Врёшь. — Нет. — Врёшь, — повторил он, — Ты бы вмешалась. Ты всегда вмешиваешься. Я промолчала. Потому что он был прав. — А твой патлатый до меня не дотянется, — добавил Рен, возвращаясь к привычному тону, — Вот если подключится Кен… Тогда, может быть, я немного поволнуюсь. — Кен слишком занят, чтобы думать о тебе. — Значит, я в безопасности, — усмехнулся он. Он перестроился в другой ряд, обогнал медленную машину, какую-то старую развалюху, которая еле тащилась и снова посмотрел на меня в зеркало. Я отвернулась к окну. Солнце уже поднялось выше, золотило крыши домов и витрины магазинов. Город просыпался. Открывались двери кафе, по тротуарам бежали люди с кофе, кто-то вёл детей в школу. Обычная жизнь. Чужая. Я не чувствовала её энергии. Только усталость. И странное, тянущее чувство в груди, будто внутри что-то застряло, не выходит наружу, не даёт дышать. — Рен, спасибо… За то, что волнуешься. Даже если делаешь это такими… дурацкими способами, — я посмотрела на него, на его затылок, на светлые волосы, уложенные назад, на синяк на скуле, который он получил из-за меня. Из-за нас всех, — И за то, что не ответил ему вчера. Он молчал несколько секунд. Потом ответил, не поворачивая головы: — Всегда пожалуйста, пташка. И мы поехали дальше. Вскоре машина остановилась у знакомых ворот. Дом отца возвышался надо мной, как всегда. Огромный, холодный, чужой. Но сейчас, после всего, что случилось, он казался ещё более мрачным. Будто сам воздух вокруг него пропитался ложью и ожиданием. Даже небо над ним было другим — серым, тяжёлым, готовым разорваться дождём. — Приехали, — сказал Рен, выключая двигатель. Щелчок ключа прозвучал как выстрел. Я выдохнула. Шумно, как выдыхают перед прыжком в ледяную воду. Открыла дверь. Вышла. Трава под ногами была влажной ночью, наверное, прошёл дождь. Или просто утренняя роса ещё не высохла. Холод пробирал сквозь подошву туфель, и я пожалела, что не надела что-то более тёплое. Но платье требовало туфель. А туфли требовали жертв. Я смотрела на дом. На его тяжёлые двери из тёмного дерева. На знакомые окна — за одним из них когда-то пряталась от Джеймсона, сжимая в руках телефон и молясь, чтобы он не вошёл. За другим — плакала, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. За третьим — смотрела, как отец уезжает на очередную встречу, даже не попрощавшись. — Идём? — спросил Рен, вставая рядом. Он не взял меня за руку. Не положил ладонь на спину. Просто стоял рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, и достаточно далеко, чтобы это было не вторжением. Он знал: сейчас мне нужна была не опора. Мне нужен был щит. Мы вошли в холл. Тишина. Не та, что бывает в пустых домах, давящая, гулкая, с привкусом забытых ссор и неслышных криков. Другая. Тишина дома, где каждый звук подчиняется правилам, где даже дыхание нужно соизмерять с невидимой линейкой приличий. Я остановилась на пороге. Рен рядом, чуть сзади. Из тени выступил дворецкий с лицом, которое не выражало ровно ничего. Он поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и не сантиметром больше. — Мисс Вайхен, — сказал он, — Господин ждёт вас в кабинете. Следуйте за мной. Он развернулся и пошёл к лестнице не оглядываясь, не проверяя, идём ли мы. Он знал, что мы пойдём. Потому что в этом доме все подчинялись правилам. Рен посмотрел на меня. Я кивнула. Мы поднялись на второй этаж. Дворецкий провёл нас по длинному коридору. мимо портретов предков, мимо дверей, за которыми когда-то смеялись гости на приёмах, которые отец устраивал для нужных людей. — Прошу, — дворецкий открыл дверь в кабинет и отступил в сторону, пропуская нас. Кайл сидел за столом. Не поднял головы, когда мы переступили порог. Не посмотрел на меня. Только перелистывал какие-то бумаги, делал пометки, иногда отпивал кофе из тонкой фарфоровой чашки. Идеальный костюм, идеальная осанка, идеальное лицо, ни одного намёка на то, что этот человек способен на что-то, кроме холодного расчёта. — Садись, — сказал он, не поднимая глаз. Я села. Рен остался стоять за моей спиной. Кайл поднял взгляд. Посмотрел на Рена. Долго, холодно, оценивающе — как смотрят на вещь, которая оказалась там, где ей не место. — Это кто? — спросил он. Голос ровный, без эмоций. Таким голосом он говорил со мной всю мою жизнь. — Рениас Калос, — представился Рен сам. Не дожидаясь моего ответа. Не дожидаясь разрешения. Просто шагнул чуть вперёд, встал рядом со мной, — Начальник отдела цифровой безопасности и IT восточного синдиката. К вашим услугам. Кайл прищурился. — Я не приглашал… чужих начальников в свой кабинет. — А я и не ждал приглашения, — Рен усмехнулся. Даже с разбитой губой и синяком на скуле он умудрялся выглядеть так, будто это он здесь хозяин, — Я здесь как личный водитель и телохранитель вашей дочери. — Выйди, — приказал Кайл. — Нет. Кайл перевёл взгляд на меня. — Ты привела в мой дом постороннего? — Ты привёл в него Джеймсона, — ответила я ровно, — Мы квиты. Он не дёрнулся. Не изменился в лице. Только глаза на мгновение — стали холоднее. — Джеймсона больше нет, — сказал он. Спокойно, как о погоде, — Как и Кристалл. Я замерла. — Что? — Я сказал — их больше нет, — повторил Кайл, — Они исчезли. Навсегда. Вопросов не задавай. Я смотрела на него. На его идеальное лицо, на котором не было ни тени сожаления. Ни тени вины. И вдруг поняла — не его рук дело. Но он знал. Знал, кто. Знал, зачем. И молчал. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: Икари. Она ничего не сказала мне — ни вчера, ни сегодня, ни до этого. Просто сделала то, что считала нужным. Защитила. Как всегда. Или же, кто-то другой решил вступить в игру из тени. — Ты… — начала я. — Не сейчас, — перебил он, — Документы на столе. Подписывай. Я потянулась к папке. Рен опередил меня. Его рука легла на стол. Не громко, не резко, но достаточно весомо, чтобы Кайл замер. Ладонь начальника IT-отдела прижала бумаги к столу, не давая мне взять их. Он навис надо мной сзади, не касаясь, но я чувствовала его присутствие. Чувствовала, как изменился воздух вокруг него. — По-хорошему, господин Вайхен, — сказал Рен, и его голос стал другим. Ни следа привычной ленивой усмешки. Холодный, чёткий, как строки кода, которые он писал по ночам, — Вы должны были прислать эти документы заранее. Чтобы наши юристы ознакомились. Чтобы каждая запятая была выверена. Но вы, как человек недальновидный, этого не сделали. Кайл прищурился. — Поэтому, — продолжил Рен, не убирая ладони, — Пока Амэя полностью не ознакомится с содержимым, она ничего подписывать не станет. И давить на дочь в моём присутствии я бы вам не советовал. — Ты мне угрожаешь? — голос Кайла стал тише. Опаснее. — Нет, — Рен даже не моргнул, — Я вас предупреждаю. Я не такой терпеливый, как она. И не такой спокойный. Я хмыкнула про себя: учитывая мой характер, спокойной меня не назвал бы никто. Но Рен говорил о другом. О том спокойствии, с которым я научилась смотреть на отца не взрываясь, не давая слабину. — К тому же я дотошный педант, — добавил Рен почти буднично, — Если я начну самостоятельно изучать эти бумаги, двадцатью правками вы не отделаетесь. А я могу начать. Прямо сейчас. У меня есть время. У вас, полагаю, тоже. Кайл смотрел на него. Долго. Очень долго. Взгляд голубых глаз таких же, как у меня, встретился с зелёными. Тишина в кабинете стала звенящей. Я знала этот взгляд Кайла. Так он смотрел на людей, которых оценивал. Которые его заинтересовали. Которых он не мог просто так сломать. Рен выдержал. Даже не моргнул. — Я не работаю на вас, — сказал он. Спокойно. Чётко. Каждое слово — как удар, — Я работаю на Акияму. И если у главы южного синдиката есть какие-то претензии ко мне, вы можете направить официальный запрос в гнездо кракенов. — Запрос? — Кайл усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Да, — Рен кивнул, — Форма, подпись, печать. Всё по-взрослому. На такой запрос придёт официальный ответ от главы. Я могу предположить его содержание, если хотите. — Не надо, — я положила руку на плечо Рена. Он замолчал. Но ладонь со стола не убрал. Посмотрел на меня коротко, мельком. Я увидела в его глазах вопрос: «Ты уверена?» и едва заметно кивнула. Только тогда он убрал руку. Выпрямился. Отступил на шаг снова занимая позицию за моей спиной. Но я всё ещё чувствовала исходящий от него холод. Не тот, которым он одаривал Кейски, язвительный, с ленцой. Другой. Рабочий. Опасный. Тот, которым он, видимо, разговаривал с врагами Икари, когда она отправляла его на переговоры. Я взяла папку. Открыла. Первые несколько страниц — стандартные формулировки, которые я ожидала увидеть. Временное опекунство Аллена надо мной и Рейном до моего совершеннолетия. Переход части акций компании от Аллена ко мне — теперь я являлась основным держателем контрольного пакета. Место в совете директоров, которое вступит в силу в день моего восемнадцатилетия. Всё движимое и недвижимое имущество, когда-то принадлежавшее бабушке Ури, возвращалось мне. Я пролистывала страницу за страницей, и с каждой новой — напряжение в груди ослабевало. Это было… честно. Неожиданно честно для Кайла. Если быть точнее, удивительно щедро. Я ожидала подвоха, борьбы, торгов. А здесь — он отдавал мне всё, что требовал Аллен за его молчание. Я перевернула страницу. Пробежалась глазами по строкам. Дыхание перехватило. — Что там? — голос Рена прозвучал тихо, над самым ухом. Он заметил, как напряглись мои плечи. Заметил, как пальцы сжали край страницы. Я не ответила. Читала дальше. Пункты, выдвинутые в мою сторону, были… странными. И то что заставило меня едва заметно сжать документ, звучало следующим:

«В целях обеспечения стабильности компании и соблюдения её долгосрочных интересов Амэя Вайхен обязуется заключить брак в соответствии с рекомендациями совета директоров и личным наставлением Кайла Вайхена. Окончательное решение о кандидатуре принимается главой семьи Вайхен»

Согласие на заключение брака с учётом интересов компании и по наставлению самого Кайла. Формулировка была размытой, обтекаемой — никаких имён, никаких конкретных условий. Но я узнала этот приём. Он уже использовал его однажды. С Изаной. Только теперь всё было тоньше. Осторожнее. Если бы я не знала, что искать, пропустила бы. — Амэя, — голос Рена стал настойчивее. Я промолчала. Пролистнула дальше. Ещё несколько пунктов, такие же незаметные, такие же опасные. Право Кайла назначать финансового управляющего до моего совершеннолетия. Обязательное согласование любых сделок с советом, где у него было большинство. Мелкие, почти невидимые крючки, которые в будущем превратили бы меня в марионетку. Кайл просчитал пути отступления. Как всегда. — Амэя, — голос Рена стал жёстче. Он не спрашивал — требовал. Я молча протянула ему папку. Он взял. Пробежался глазами по странице. Я видела, как изменилось его лицо — не дрогнул ни один мускул, но взгляд стал другим. Холодным. Опасным. — Интересно, — протянул он. Голос звучал почти лениво, но я знала этот тон. Так он говорил, когда уже придумал, как разнести оппонента в пух и прах, но ещё не решил, в какой момент нанести удар. — Что предлагаешь? — Ничего не подписывать, — отрезал он, — Пусть переделывают. Он перевернул страницу. Ещё одну. С каждой секундой его плечи напрягались всё больше. — Пункт восьмой, — прочитал он вслух. Голос был ровным, но в нём звенела сталь, — Передача права голоса в совете директоров доверенному лицу, назначенному господином Вайхеном, «в целях обеспечения стабильности управления». Пункт девятый — обязательное согласование любых финансовых решений с советом. Пункт десятый — право вето на снятие с должности генерального директора. Он поднял глаза на Кайла. — Вы предлагаете ей стать основным владельцем, но при этом оставляете все рычаги управления у себя. Она будет королевой, а вы — серым кардиналом при королеве. Красиво. Кайл не дёрнулся. Только пальцы, сцепленные на животе, чуть сжались. — Это стандартная практика для защиты интересов компании, — сказал он ровно. — Это стандартная практика для марионетки, — отрезал Рен, — Амэя становится владельцем, но не может принимать решения без вашего одобрения. Её голос в совете директоров принадлежит вашему человеку. Она не может уволить генерального директора. Она не может распоряжаться финансами. Она — красивая вывеска, не более. Рен выпрямился. Медленно. Я видела, как напряглись его плечи, как правая рука легла на край стола — не прижимая бумаги, как раньше, а просто опираясь. Но в этом жесте было что-то угрожающее. — Я, конечно, понимаю, что вы человек старой закалки, — сказал он, и его голос стал почти ленивым. Почти, — Но составлять брачный контракт для собственной дочери без её ведома — это уже не консерватизм. Это дурной тон. — Это не брачный контракт, — холодно ответил Кайл, — Это условие. — Условие — чего? — я наконец подняла глаза от стола, — Того, что я получу наследство? Того, что ты признаешь меня дочерью? — Условие твоей безопасности, — ответил Кайл. Я усмехнулась. Криво, невесело. — Моя безопасность никогда не была твоим приоритетом. Рен снова взял папку из моих рук — аккуратно, но настойчиво. Открыл на той же странице. Пробежал глазами ещё раз, уже внимательнее. — Данные пункты, — протянул он вслух, — Размытая формулировка, отсутствие конкретных кандидатур, отсутствие временных рамок. В суде это разнесли бы за пять минут. Он захлопнул папку. Звук прозвучал как выстрел. — И пункт семь, — добавил он тише, — Согласие на брак «с учётом интересов компании». Без имён, без конкретики. Вы оставляете себе возможность выдать её замуж за того, кого выберете сами. Когда сочтёте нужным. Кайл молчал. — Я насчитал одиннадцать пунктов, которые требуют правок, — сказал Рен, — И это только те, что видны с первого взгляда. Дайте мне час, и я найду ещё столько же. — Ты забываешься, мальчик. — Возможно, сер… Но с учетом прочитанного нами, могу сказать точно. Данные пункты, не имеют конкретной юридической силы и с учетом «тонких» формулировок в суде это разнесли бы за пять минут. — Мы не в суде, — заметил Кайл. — Жаль, — Рен захлопнул папку, — В суде у меня было бы больше возможностей… проявить педантичность. Он не стал продолжать. Но я знала этот тон. Рен был в бешенстве — не в том, которое выплёскивается криком, а в том, которое превращается в холодный, расчётливый гнев. Кайл, всё это время наблюдавший за нами, откинулся на спинку кресла. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, чей план только что раскрыли. — Амэя не будет ничего подписывать в таком виде, — сказал он уже спокойнее, — Документы должны быть пересмотрены. Без пункта семь, восемь, девять, десять — в первую очередь. Когда юристы Акиямы внесут правки, мы вернёмся к этому разговору. Кайл перевёл взгляд на меня. Я смотрела на него — прямо, уверенно, не отводя глаз. — Ты согласна с ним? — спросил он. — Полностью, — ответила я. Он помолчал. Потом кивнул — коротко, сдержанно. — Документы переделают. — Отлично, — Рен взял папку со стола, — Мы будем ждать. И да, сегодня мы уйдем. Ваши юристы пересмотреть договор, после чего направят нам. И после проверки наших специалистов, Амэя возможно все подпишет. Мой вам совет, отнеситесь к этому вопросу ответственнее, кто знает — в каком настроение я приеду в следующих раз. Кайл не поддался на отрытую провокацию, наоборот выглядел слишком расслабленным. В моменте мне показалось, словно, мы снова были в какой-то игре, правил которой не понимали. Но Рениас смог ее переломив даже не зная сути. — Сегодня мы улетаем, — сказала я, глядя на отца, — Ты ничего не скажешь? — Я не обязан тебе что-то говорить. — Ты прав — не обязан, — я смотрела на него прямым, уверенным взглядом. Так, как он смотрел на меня всю мою жизнь. Но теперь я больше не боялась этого взгляда, — Но мог хотя бы на минуту притвориться в отца. Он молчал. — Неужели так сложно? Кайл откинулся на спинку кресла. Сцепил пальцы на животе — жест, который я знала с детства. Он всегда так делал, когда собирался сказать что-то, что должно было меня задеть. — Твоя мать, — сказал он, и я вздрогнула, хотя старалась не показывать, — У неё был характер. Такой же скверный, как у тебя. Она тоже не умела молчать, когда нужно. — Мне плевать. — Плевать? — он усмехнулся, — Ты всегда хотела знать о ней. — Это было давно. — А теперь что-то изменилось? — Мне просто не нужна твоя версия, — ответила я, — Я найду правду сама. Если захочу. Как всегда. Я поднялась. Собиралась уже уйти, как услышана голос отца. — Амэя, — окликнул Кайл, когда я уже взялась за дверную ручку, — Может быть, я не ошибся в тот вечер, когда шёл дождь. Я замерла на полпути к двери. Обернулась. Посмотрела в его глаза — голубые, холодные, такие же, как мои. — Ты считал меня когда-нибудь своей дочерью? Он не ответил. Только пальцы, сцепленные на животе, чуть сжались. — И если бы Аллен и Акияма не схватили тебя за хвост, — продолжила я, — Ты бы сделал меня когда-нибудь настоящей наследницей? Или я так и осталась бы красивой оберткой? Тишина. Рен за моей спиной не шелохнулся. Кайл откинулся на спинку кресла. Смотрел на меня долго, оценивающе. Потом заговорил. Медленно, сухо, как зачитывал отчёт. — Ты была моей дочерью. И ты была моей наследницей. С того дня, как ты родилась. Не из-за Аллена. Не из-за Акиямы. Потому что никого другого я никогда не рассматривал. Я слушала. Не перебивала. — Ты была ребёнком, а я был главой синдиката. Я не мог позволить себе роскошь быть просто отцом для тебя или Рейна. Если бы я показал, что вы — моё слабое место, вас бы убили в тот же день. Я никогда не умел показывать. Это мой недостаток. Он замолчал. Я тоже. Внутри что-то слабо дёрнулось. Та, прежняя Амэя, которой было восемь и которая всё ещё верила, что папа однажды посмотрит на неё по-настоящему. Она хотела услышать эти слова. Ждала их годами. Но я давно переросла ту девочку. Сейчас, глядя на идеальное лицо, на холодные глаза, на едва заметные морщинки, на пальцы, сцепленные в знакомом жесте, я не чувствовала ничего. Только отвращение. Глухое, спокойное, как вода в колодце, куда когда-то бросили камень и забыли. Он говорил это не для меня. Он говорил это, чтобы зацепить то, что когда-то во мне было. Детскую надежду. Жажду отцовской любви. Но её больше не существовало. Я вышла. Рениас двинулся следом. Дверь закрылась за нами беззвучно, как закрываются двери в домах, где никто не живёт. Коридор был таким, как я его помнила — длинным, полупустым, с тяжёлыми дверями по обе стороны. На стенах — картины, которые отец собирал годами. Когда-то мы с Рейном играли здесь, прятались за массивными рамами, смеялись. Теперь здесь было тихо. Слишком тихо. Я шла быстро, не оглядываясь. Каблуки стучали по мраморному полу — резко, отрывисто. — Потратили время впустую, — сказала я, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но я чувствовала, как внутри закипает ярость, — По итогу он в очередной раз вывел меня из себя и попытался захлопнуть клетку. Ничего нового. Рен молчал. Шёл чуть позади, и я слышала его шаги — мягкие, почти бесшумные. Контраст с моими. — Ты был прав, — продолжила я, — Эти чёртовы финансовые ограничения. Право голоса, которое переходит его человеку. Он даже не попытался это скрыть. Просто вписал в документы и ждал, что я подпишу не глядя. Тишина. Я резко остановилась. Повернулась к нему. — Ты чего молчишь? Рен стоял в паре шагов от меня. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но я видела, как напряжены его плечи. Как сжаты челюсти. Как пальцы, сжимавшие папку, побелели. — Я не сожалею, — сказал он. Я моргнула. — О чём? — О том, что столкнул Лив и Секкая. Я открыла рот. Закрыла. Потом прищурилась. — При чем тут это? — Если бы я этого не сделал, — продолжил он, и его голос стал ниже, жёстче, — Секкай поехал бы с тобой. А Секкай — не я. Он бы не стал читать документы. Он бы не заметил эти пункты. Он бы просто стоял у двери и смотрел, как ты подписываешь всё, что тебе сунут, — он выдержал паузу, — Ты бы подписала. Не глядя. Потому что хотела быстрее уйти. Потому что Кайл давил бы на тебя, а ты бы не захотела показывать слабость. И это «недоразумение» стало бы твоим приговором. Я замерла. Его слова ударили под дых, не потому что были неправдой. А потому что были правдой. — Ты держишь меня за полную идиотку? — мой голос сорвался на рычание. — Нет, — ответил он спокойно. Даже не дёрнулся, — Дело не в идиотизме. — А в чём тогда?! — В том, какое влияние он до сих пор на тебя имеет. Я замерла. Слова застряли в горле. — Ты умная, Амэя. Ты одна из самых умных людей, которых я знаю. Но когда дело касается Кайла… — он замолчал, подбирая слова, — Ты перестаёшь думать. Ты начинаешь реагировать. Ты хочешь уйти как можно быстрее, хочешь закрыть дверь, хочешь сделать вид, что его не существует. И он этим пользуется. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В его зелёных глазах не было ни насмешки, ни жалости — только холодная, спокойная правда. — Я не доверяю Секкаю в таких вопросах, — сказал он тише, — Он хорош в бою, но не в играх с бумагами. Ты сама это знаешь. Поэтому я сделал так, чтобы поехал я. Я молчала. Ярость, кипевшая внутри, начала оседать. Не исчезать — просто уступать место чему-то другому. Пониманию. — Ты мог просто сказать мне, — произнесла я наконец. — Ты бы согласилась? Я открыла рот. Закрыла. — Вот именно, — Рен усмехнулся — криво, устало, но уже без той жёсткости, что была минуту назад, — Ты бы сказала: «Я сама разберусь». И поехала бы с Секкаем. И подписала бы эти бумаги, не заметив подвоха, потому что спешила бы домой. К Кейски. К Кену. К Рейну. Куда угодно, лишь бы подальше от этого дома. Я опустила глаза. Он был прав. Абсолютно, чертовски прав. — Ты невыносим, — сказала я тихо. — Знаю. — И самоуверенный придурок. — Это тоже знаю. Я выдохнула. Длинно, шумно, как выдыхают после долгой пробежки. Потом развернулась и снова пошла по коридору. — Идём, — бросила я через плечо, — Нужно забрать вещи Рейна. — А из твоей комнаты? — спросил Рен, догоняя меня. Я замерла на мгновение. Потом кивнула. — И из моей тоже. Мы шли по коридору молча. Я уже не злилась, просто устала. Рен шагал рядом, и его присутствие ощущалось как тёплая стена за спиной. Невидимая, но несокрушимая. Комната Рейна встретила нас привычным запахом — подросток, чипсы, что-то ещё, неуловимо родное. Рен огляделся, хмыкнул. — Твой брат живёт в свинарнике. — Он творческая личность. — Творческий беспорядок и свинарник — разные вещи, — он уже открывал шкаф, выуживая оттуда ноутбук, — Это первое. Что ещё? Я достала телефон, открыла список, который прислал Рейн. Пробежалась глазами. — Ноутбук — есть. Альбомы с фотографиями. Они на полке, вон те, синие. Заначка. — Заначка? — Рен приподнял бровь. — Он прячет деньги под матрасом. Не спрашивай. Рен хмыкнул, но под матрас залез. Вытащил оттуда конверт, взвесил в руке. — Прилично. Мелкий умеет копить. — Он Вайхен. У нас это в крови. Рен молча собирал. Я открыла шкаф. Провела рукой по полкам — и наткнулась на коробку из-под кроссовок. Открыла. Часы. Запонки. Пара серебряных браслетов, десятки золотых. Цепочки, браслеты и даже пару перстней. Всё дорогое, брендовое — то, что полагалось иметь наследнику Вайхенов. Я усмехнулась. Рейн ненавидел всё это, но исправно хранил. На случай, если отец заявится с проверкой. — План б, — пояснила я, передавая коробку Рену. — Серьёзно? — он приподнял бровь, разглядывая запонки, — Сколько тут? — Не считала. Но хватит на пару лет обучения в приличном университете. Он исчез в гардеробной Рейна, и я услышала, как он там что-то перекладывает, открывает ящики, роется. Через пару минут вышел с объёмистым чемоданом — чёрным, кожаным, с монограммой «R.W.» на боку. — Серьёзно? Ты взял его личный чемодан? — А что? — Рен уже складывал туда альбомы, конверт, украшения, — В хозяйстве пригодится. И потом — это временная экспроприация. Мелкий сам сказал «всё ценное». Чемодан — ценная вещь. Я закатила глаза, но спорить не стала. Подошла к прикроватной тумбочке. Выдвинула нижний ящик — и замерла. Графический планшет. Дорогой, профессиональный. Тот самый, что я подарила ему на тринадцатилетие, когда заметила, как он рисует на полях тетрадей, на салфетках, на всём, что попадалось под руку. Он тогда покраснел до корней волос и заставил меня поклясться, что я никому не скажу. Кристал и Кайл не знали. Они бы не одобрили. Сын Вайхена должен управлять компанией, а не тратить время на «каракули». Но я знала. И планшет, который я купила на сэкономленные карманные деньги, стал нашим секретом. Рядом с планшетом лежали скетчбуки. Несколько штук. Я открыла один — рисунки. Пейзажи, портреты, какие-то фантастические существа. У Рейна был талант. Настоящий, не наигранный. — Это его? — Рен заглянул через плечо. — Моё, — сказала я, — То есть его. Но подарок от меня. На двенадцатилетние. — Он рисует? — Уже нет, — я закрыла скетчбук, — По крайней мере, не так, как раньше. Но это нужно забрать. Он не простит, если оставим. Рен кивнул. Бережно уложил планшет и скетчбуки в чемодан, переложив их одеждой для сохранности. Через десять минут всё было собрано. Рен застегнул чемодан, поднял его — тот оказался ощутимо тяжёлым. Потом оглядел комнату. — Ещё что-то? Я покачала головой. — Вроде всё. Мы покинули комнату, и остановились у моей двери. Я узнала её по царапине на ручке. Той самой, которую оставила, когда пыталась закрыться, а он ломился снаружи. Джеймсон. Я сжала зубы. — Я могу зайти одна, — сказала я. — Знаю, — ответил Рен, — Но я всё равно буду здесь. Он отпустил мою руку. Отступил на шаг. Прислонился к стене напротив. Я открыла дверь. Внутри было темно. Шторы задёрнуты — я оставила их так перед отъездом. Воздух спёртый, пыльный, пахло старыми духами — моими, которые когда-то разбились об пол, когда Джеймсон толкнул меня, а я ударилась о туалетный столик. Я подошла к окну. Дёрнула штору. Свет хлынул внутрь — резкий, утренний, почти жестокий. Я зажмурилась, привыкая. Комната была такой, какой я её оставила. Кровать с балдахином — белая, кружевная, которую выбрала Кристалл когда еще притворялась хорошей мачехой, потому что «девочка должна чувствовать себя принцессой». Туалетный столик, на котором когда-то стояли мои духи. Шкаф, в котором я пряталась. Всё на месте. Всё чужое. Рен стоял в дверях. Не входил. Я обернулась и посмотрела на него — на его лицо, которое он старался держать нейтральным, но я видела, как его глаза скользят по стенам, по балдахину, по кружевам. — Ты впервые здесь, — сказала я. — Впервые. — И как тебе? Он помолчал. Потом уголок его разбитой губы дрогнул. — Похоже на декорации к фильму ужасов. Не хватает только призрака с топором. Я хотела рассмеяться. Правда, хотела. Но смех застрял где-то в горле, и вместо него вышло что-то — не смех, не всхлип, просто выдох. Уголки губ дёрнулись вверх, но улыбка вышла кривой, вымученной, и я знала — она не достаёт до глаз. — Три года прятался под землёй под надзором старухи, — сказал он, шагнув в комнату, — А тут такое разочарование. Ни камер, ни решёток, даже жертвенного алтаря нет. Скучно. Я снова попыталась улыбнуться. Снова не вышло. Он подошёл ближе. Остановился в шаге. Поднял руку медленно, давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Его пальцы коснулись моего лица. Большой палец скользнул по уголку губ по той самой фальшивой улыбке, которую я изо всех сил пыталась удержать. Стёр её. Легко, почти невесомо. — Не надо, — сказал он тихо, — Не передо мной. Я смотрела на него. На синяк на скуле — вчерашний подарок от Кейски. На разбитую губу. На зелёные глаза, которые смотрели на меня без жалости, без снисхождения, просто смотрели. И принимали. Любую. Со всей моей фальшью, со всей моей яростью, со всем тем, что я не могла показать другим. Он притянул меня к себе. Не резко — мягко, но крепко. Я уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах — парфюма, чего-то ещё, что всегда было только у него. И замерла. Не плакала — не могла. Просто стояла, судорожно сжимая пальцами ткань его пиджака на спине, комкая дорогую ткань, и чувствовала, как его руки держат меня. Ровно. Надёжно. Не давая рассыпаться. — Ты справилась, — сказал он мне в макушку, — С отцом. С документами. Со всем этим домом. Ты справилась. — Я ничего не подписала, — глухо ответила я. — Именно. Ты ничего не подписала. Ты прочитала каждый пункт. Ты заметила подвох. Ты не дала ему загнать тебя в клетку. Это победа, Амэя. Маленькая, кривая, с одиннадцатью правками — но победа. Я не ответила. Просто стояла, сжимая ткань его пиджака, и ждала, когда отпустит. Когда тиски в груди ослабнут. Когда станет легче дышать. — Я знала, что он попытается, — сказала я наконец, — Знала, что он впишет что-то такое. Но когда увидела… — я замолчала. — Ты увидела пункт восьмой и поняла, что он снова пытается сделать тебя разменной монетой. — Да. — Значит, ты выиграла. Я отстранилась. Посмотрела на него. — Когда ты стал таким оптимистом? — Я не оптимист, — он усмехнулся, — Я аналитик. А анализ показывает, что ты справилась. С отцом, с Кейски, с Акиямой, со всем этим утром. Ты справилась. Я выдохнула. Отпустила его пиджак. Провела ладонью по лицу — сухо. Ни слезинки. — Подожди, — сказала я. Рен замер. Я подошла к стене у окна. Опустилась на корточки. Пальцы нащупали край плинтуса — тот самый, который отходил, если поддеть его с левой стороны. Я помнила это место. Помнила, как пряталась здесь, пока Кристал кричала в гостиной. Плинтус поддался с тихим скрипом. За ним, в узкой щели между стеной и полом, лежала маленькая бархатная коробочка. Тёмно-синяя, выцветшая от времени. Я достала её. Открыла. Кольцо бабушки Ури. Тонкое, из белого золота, с маленьким сапфиром — её любимый камень. Целое. Невредимое. — Ты говорила, что потеряла его, — тихо сказал Рен. — Соврала, — я не отрывала взгляда от кольца, — Кристал закатила Кайлу скандал. Требовала фамильное кольцо Вайхен. Кричала, что раз уж вышла за него, то имеет право носить фамильные драгоценности. Кайл хотел отдать его ей — лишь бы она заткнулась. А я… — я сглотнула, — Я сказала ему, что потеряла кольцо. Рен молчал. — Меня выпороли, — продолжила я. Голос звучал ровно, почти буднично, — Впервые в жизни. Отец никогда не поднимал на меня руку — для этого были слуги, Кристал, даже Джеймсон. А тут — сам. Сказал, что я никчёмная дочь, что я не ценю наследие семьи, что я позорю его имя. Я закрыла коробочку. Сжала её в кулаке. — А потом я спрятала кольцо под плинтус. Думала: когда буду уходить из этого дома навсегда — заберу. Чтобы ни Кристал, ни Кайл, ни кто-либо ещё из этой семейки никогда к нему не прикоснулись. Рен опустился на корточки рядом со мной. Ничего не сказал — просто взял мою руку, ту, что сжимала коробочку, и накрыл своей ладонью. Тёплой. Сухой. С едва заметными шрамами на костяшках. — Ты уходишь, — сказал он, — Сегодня. Навсегда. И кольцо уходит с тобой. Я кивнула. Поднялась. Сунула коробочку в карман. — Всё, — сказала я, — Теперь точно всё. — Пойдём, — сказал он. Я вышла из комнаты. Не оглядываясь. Дверь закрылась за мной сама — или это Рен притворил. Неважно. В коридоре было тихо. Свет падал из окон, золотил пыль в воздухе. Я сжимала в руке коробочку с кольцом — маленький, холодный, настоящий кусочек того, что когда-то было домом. Мы спустились вниз. Холл был пуст — Кайл не вышел прощаться. Этого следовало ожидать. Дворецкий, открывший нам дверь, поклонился с тем же бесстрастным лицом. Мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось высоко, золотило листву, грело асфальт. Трава под ногами подсохла. И впервые за утро мне стало тепло — не от солнца, а от мысли, что я больше никогда не вернусь в этот дом. Рен открыл дверь машины. Я села. Он обошёл капот, сел за руль, завёл двигатель. — Воды хочешь? — спросил он, — Перед дорогой? — Нет, — ответила я. Рен бросил папку с документами на заднее сиденье вместе с чемоданом, потом повернулся ко мне. — Иди сюда, — сказал он. И обнял меня снова. Крепко, как тогда, в гнезде, когда я плакала после тренировки, а он ничего не говорил, просто держал. Я уткнулась лицом ему в плечо, вдохнула знакомый запах. — Всё хорошо, — сказал он, гладя меня по волосам, — Ты справилась. — Ты не знаешь, — прошептала я. — Знаю, — он усмехнулся, — Я гений. Забыла? Я шлёпнула его по груди. — Идиот. — Твой идиот, — он отстранился, заглянул мне в глаза, — Только не говори своему патлатому. А то он точно решит со мной разобраться. Я усмехнулась. — Уже поздно. Он видел, как ты меня обнимал. И он всё ещё здесь. — Значит, есть прогресс, — Рен хмыкнул, — Может, к следующему моему приезду мы даже пожмём друг другу руки без кровопролития. — Не надейся. — А я и не надеюсь. Я анализирую вероятность. Она низкая, но есть. Я закатила глаза. Рен улыбнулся — всё ещё криво, всё ещё с болью в разбитой губе, но искренне. — Ладно. Поехали. А то твой патлатый, наверное, уже извёлся. И Кен там один с ним. Ему нужна поддержка. — Кену? — Кейски. Кену нужна поддержка, чтобы выносить Кейски. Я не нашлась, что ответить. Рен завёл двигатель. — Рен, — позвала я. — М? — Я рада, что ты есть. И что ты сегодня со мной. Он не ответил. Только сжал руль чуть крепче и выехал за ворота поместья, которые закрылись за нами — беззвучно, как закрывается дверь в прошлое. — Ты куда? — спросила я, заметив как он сменил маршрут. — Не нуди, — ответил он, — До аэропорта ещё куча времени. Я не собираюсь торчать в четырёх стенах и смотреть, как твой патлатый сверлит меня взглядом. — Он не будет… — Будет, — перебил Рен, — И Кен будет. И этот вечно голодный мелкий Рейн. И Широ, который, как только увидит меня, повиснет на шее и не отцепится. Я усмехнулась. Рен любил Широ — просто никогда не признавался в этом вслух. — Ты не любишь Широ? — спросила я с откровенной провокацией. — Люблю, — Рен вздохнул, — Поэтому и хочу побыть с тобой. Пока есть время. Пока ты не улетела. Пока я не уехал. — Рен… — Амэя, — он повернул голову, посмотрел на меня. В его зелёных глазах не было привычной насмешки — только спокойная, твёрдая настойчивость, — Заткнись и дай себя отвезти туда, куда я хочу. Ты сегодня уже сделала кучу вещей, которые тебе не нравились. Сделай ещё одну. Для меня. Я замолчала. Не потому что нечего было сказать. Потому что он был прав. И потому что я была ему должна. За проверку Кейски. За флешку. За то, что он позволил избить себя вчера, чтобы я не расстроилась. За кабинет отца. За всё. Мы ехали молча. Не той тишиной, которая давит, а той, которая лечит. Рен вёл уверенно, дорога тянулась ровно, за окном мелькали дома, деревья, редкие машины. Я сидела на переднем сиденье, смотрела вперёд, и впервые за долгое время мне не нужно было ничего контролировать. Наши руки лежали на подлокотнике — рядом, но не касаясь. Я заметила это краем глаза: его пальцы, длинные, с едва заметными шрамами на костяшках, были совсем близко. Я могла дотронуться. Но не дотрагивалась. Не потому что не хотела. Потому что не нужно было. Иногда просто быть рядом — достаточно. — Ты заметила? — спросил Рен, не глядя на меня. — Что? — Мы не ссоримся сегодня. Ни разу. Даже после всего, что было утром. — Ещё вечер не закончился, — ответила я. — Пессимистка. — Реалистка. Ты забыл, что я рассказала Кейски про Изану? Он капитан Тосвы. Если он что-то выкинет… — Не выкинет, — спокойно перебил Рен, — Ты же слышала, что он сказал. Он дал тебе слово. А Кейски Баджи — идиот, но слово держит. Я проверял. — Ты проверял? — я приподняла бровь. — Я анализировал, — поправил он, — Всё утро. Его реакцию на флешку, на твоё враньё, на Икари. Он взрывается быстро, но остывает тоже быстро. И он не мстительный. Это хороший знак. — Ты мог бы просто спросить меня. — Я спросил. Ты сказала, что он прошёл, — Рен пожал плечами, — Мне этого достаточно. Я не нашлась, что ответить. Рен усмехнулся и прибавил газу. Торговый центр вырос перед нами, как воспоминание. Огромный, стеклянный, сверкающий на послеполуденном солнце. Я помнила его открытие — тогда Икари привезла нас сюда, показала, как работает её логистика. А потом мы просто гуляли. Я, Рен и Лив. Потому что Лив умела превращать работу в праздник. — Три года, — сказал Рен, паркуясь. — Три года ты не мог сюда прийти? — А сейчас могу, — Он заглушил двигатель, — Потому что я больше не беглец. Потому что Икари дала мне имя и дом. Потому что я выжил. И потому что ты улетаешь сегодня, а я уезжаю завтра. Я посмотрела на него. Он не отвёл взгляда. — Куда ты едешь? — Длинная история, — он усмехнулся, — Расскажу, когда вернусь. — Ты вернёшься? — Иного выбора нет, — ответил он. И вышел из машины. Мы вошли в торговый центр. Рен не взял меня за руку — он вообще редко это делал на людях. Мы ходили по магазинам. Рен покупал всё, на что я смотрела дольше двух секунд. Потом неожиданно остановился у магазина, того самого, у прилавка которого мы стояли три года назад. — Заходим, — скомандовал он, открывая дверь. — Рен… — Это подарок, — Он взял с вешалки шарф — тёмно-синий, мягкий, с едва заметным рисунком, — Я тогда не мог его тебе купить. Сейчас могу. Не лишай меня этого удовольствия. — Ты не должен… — Должен, — Он накинул шарф мне на плечи, — Примерь. Шарф был мягким, почти невесомым. Я провела по нему пальцами. — Спасибо. — Пожалуйста. Я задержала взгляд на витрине ювелирного, когда мы проходили мимо. Серьги — маленькие, изящные, с голубыми сапфирами, похожие на бабушкино кольцо. Рен заметил. Конечно, заметил. — Идём, — сказал он, толкая дверь. — Рен, не надо. Ты уже купил шарф и… — И куплю серьги, — отрезал он, — Твоя бабушка любила сапфиры. Теперь ты будешь их носить. Это не обсуждается. Я не стала спорить. Бесполезно. Потом была кружка с дурацкой надписью, которую он сделал в специальном киоске: «Я выиграла встречу с Кайлом Вайхеном и выжила». Я рассмеялась — впервые за день искренне, громко. Рен купил и её. — Для утреннего чая или кофе, что вы там в своей Японии употребляете, — сказал он, вручая мне пакет, — Чтобы ты не забывала, что ты — чёртова героиня. — Ты идиот. — Я знаю. Мы зашли в книжный. Я взяла с полки томик стихов — Цветаева, которую любила бабушка. Пролистала, поставила обратно. Рен достал книгу, молча положил на кассу. — Зачем? — спросила я. — Не знаю, — ответил он, — Может, прочитаешь когда-нибудь. Или просто будешь держать рядом. Как напоминание. — О чём? — О том, что даже в самой тёмной комнате можно найти что-то, что стоит сохранить. Он говорил обо мне. О кольце, которое я нашла. О себе, который три года не мог выйти из подвала. Я не ответила — просто взяла книгу и прижала к груди. Мы наткнулись на зал с автоматами случайно. Рен затормозил у стеклянных дверей, за которыми мигали огни, гудели динамики, пахло попкорном и адреналином. — Зайдём, — сказал он. — Рен, нам пора… — Нам никогда никуда не пора, — он уже открывал дверь, — Это иллюзия. А ты сегодня уже опоздала на самолёт, который ещё даже не прилетел. Я закатила глаза, но пошла за ним. Внутри было шумно. Игровые автоматы стояли рядами — гоночные симуляторы, стрелялки, танцевальные платформы, старые аркадные «бойцовки», на которых я когда-то зависала в гнезде, пока Икари не выгоняла меня спать. Рен подошёл к автомату с гонками. Сел. Кивнул на соседний. — Давай. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, когда речь идёт о соревнованиях. Тем более с тобой. Ты единственная, кто может меня обогнать. Иногда. Я села. Мы играли. Гоняли на выдуманных машинах по выдуманным трассам, врезались в виртуальные стены, ругались, смеялись. Рен выигрывал — не потому что я плохо играла, а потому что он был беспощаден. — Ты жульничаешь, — сказала я, когда он обогнал меня на последнем круге. — Я стратегирую, — поправил он. — Ты нажал на паузу, пока я не смотрела. — Докажи. Я ткнула его локтем в бок. Он охнул — по-настоящему, не притворяясь, и схватился за рёбра. Я на секунду испугалась, что попала по вчерашнему синяку — Кейски тоже приложил его знатно, а я не посмотрела куда бью. — Ты жестокая, — сказал он, потирая ушибленное место. — Прости, я не хотела… — Врёшь. Ты всегда хочешь меня ударить. Это твоя форма любви. Потом мы играли в стрелялку — Рен уничтожал виртуальных врагов с пугающей эффективностью, а я промахивалась, потому что отвлеклась на его профиль. Он заметил. — Ты пялишься. — Я оцениваю. — И какой вердикт? — Ты страшный человек, Рениас Калос. Он засмеялся. Громко, искренне, почти по-детски. Со стороны никто бы не подумал, что этот парень вчера позволил избить себя до переломов, а сегодня утром слушал, как его друг детства врёт своему парню в лицо, и ничего не сказал. — Я знаю, — ответил он. Потом была танцевальная платформа. Рен отказался наотрез — сказал, что танцы не для него. Я сказала, что он просто боится опозориться. Он сказал, что у него есть достоинство. Я сказала, что никогда его не замечала. В итоге танцевала я одна, а он стоял рядом, скрестив руки на груди, и комментировал. Я же сбилась, рассмеялась, чуть не упала — он подхватил меня, не дал шлёпнуться. Его руки были тёплыми и крепкими, и я на секунду замерла, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как всегда. — Танцор из тебя так себе, — сказал он, отпуская меня. — А из тебя критик — ещё хуже. Он улыбнулся. Не той кривой, язвительной улыбкой, а другой — тёплой, почти нежной. Такой я видела её всего несколько раз. — Ты счастлива? — спросил он. — Да, — ответила я, и это была правда. Несмотря ни на что — на отца, на Изану, на войну, которая назревала где-то за горизонтом, — Сейчас, в этом дурацком зале с автоматами, я была счастлива. — Хорошо, — сказал он, — Значит, день прошёл не зря. Мы нашли ресторан на верхнем этаже — с панорамным видом на город, с тихой музыкой, с отдельными кабинками, где можно было говорить, не боясь, что кто-то услышит. Рен заказал столик заранее. Я даже не удивилась. Мы сели у окна. Город раскинулся перед нами — дома, дороги, машины, люди, которые куда-то спешили. С высоты всё казалось маленьким, почти игрушечным. — Красиво, — сказала я. — Да, — согласился Рен, — Особенно когда смотришь не из подвала. — Ты всё ещё злишься на Икари? За то, что прятала тебя? — Я не злюсь, — он покачал головой, — Я благодарен. Если бы не она, меня бы уже не было. Или был бы, но в другом качестве. — В каком? — В качестве трупа например, — спокойно ответил он, — Или в качестве вечного беглеца, который не может остановиться ни на минуту. Вечно оглядывается, меняет внешность, имя. Не умеет ничего держать за спиной, потому что за спиной — ничего нет. Я молчала. — Так что торговый центр, — он усмехнулся, — это как финишная прямая. Я выжил. Я здесь. Я могу позволить себе купить тебе шарф и сводить в ресторан. И я могу позволить себе сказать тебе то, что не говорил раньше. Я напряглась. Он заметил. — Расслабься. Ничего страшного, — он отпил воды из стакана, — Просто хочу, чтобы ты знала: когда ты улетишь, я тоже уеду. У Икари есть для меня задание. Долгое. Опасное. Я не знаю, когда вернусь. — Куда ты едешь? — Не могу сказать, — он усмехнулся, — Серьёзно, не могу. Икари запретила. — Ты врёшь. Ты никогда не слушаешь Икари. — В этот раз слушаюсь, — он посмотрел на меня, — Потому что если я расскажу тебе, ты полезешь за мной. А тебе нужно в Японию. К Кейски. К Кену. К Рейну. У тебя там своя война. А у меня — своя. Я сжала вилку. Он говорил спокойно, но я слышала в его голосе то, что он пытался скрыть. Он прощался. Не так, как вчера — с сигаретой и усталой усмешкой. По-другому. По-взрослому. Как человек, который знает, что может не вернуться, и хочет, чтобы последний день, проведённый вместе, был хорошим. — Ты вернёшься, — сказала я. — Ты обещал Широ. — Я помню. — Он кивнул. — И я вернусь. Просто… может, не сразу. Он заказал стейк с кровью — как всегда. Я — пасту с морепродуктами. — Ты помнишь, — спросила я, — Когда мы впервые пришли сюда? С Лив? — Помню, — Он усмехнулся, — Я тогда хотел заказать самое дорогое блюдо, потому что Икари платила. — А я сказала, что это некрасиво. — Это скорее было неумно. Если уж разорять Икари, то с умом, чтобы она долго не могла прийти в себя. Я рассмеялась, ведь в этом был весь Рениас. Мы ели. Разговаривали. О всякой ерунде — о фильмах, которые он посмотрел за ночь, пока настраивал оборудование, о музыке, которая играла в гнезде, о Широ, который научился взламывать компьютер Икари, чтобы смотреть мультики. — Ты научил его? — спросила я. — Я показал пару трюков, — Рен усмехнулся, — Он сам всё понял. У ребёнка талант. — Икари убьёт тебя, когда узнает. — Она уже знает. И не убила. Наверное, ждёт подходящего момента. — Или просто любит тебя. Он замолчал. Отвёл взгляд. Я редко говорила ему такие вещи — и он редко их слышал. Но это была правда. Икари любила его. Широ любил его. Я любила его. Просто никто из нас не говорил этого вслух. — Я знаю, — сказал он наконец, — Поэтому и возвращаюсь. Я отложила вилку. Посмотрела на него. — Рен. — М? — Ты не ответил на мой вопрос. — На какой? — Ты счастлив? Он молчал несколько секунд. Потом сказал: — Я жив. Я не в тюрьме. У меня есть работа, дом, семья — даже если эта семья иногда всаживает транквилизатор в задницу. У меня есть ты. — Но ты не ответил, счастлив ли ты. — Амэя, — он усмехнулся, — Прошу, прекрати. Я хотела возразить. Сказать, что он заслуживает большего. Что он научил меня не только дружбе, но и тому, что можно быть рядом и ничего не требовать взамен. Но не стала. Потому что знала — он не поверит. И потому что знала — он прав. Для него этого было достаточно. Мы доели. Рен расплатился — картой к моему удивлению своей, а не Икари. Мы вышли из ресторана, когда солнце уже клонилось к закату. Небо стало розовым, потом золотым, потом тёмно-синим. Фонари зажглись, и город засветился миллионами огней. Рен посмотрел на часы. — Нам пора. — Знаю. — Ты готова? Я посмотрела на него. На синяк на скуле — уже почти заживший. На разбитую губу. На зелёные глаза, которые смотрели на меня спокойно и тепло. — Всегда, — ответила я. И поняла, что не вру. Мы пошли к машине. Рен открыл дверь, я села. Он обошёл капот, сел за руль. — Рен, — позвала я. — М? — Спасибо за сегодня. За всё. За шарф, за серьги, за кружку. За то, что напомнил, как это — быть счастливой. — Вы с Икари слишком часто начали меня благодарить, — хмыкнул он, глядя вперёд, — Будто уже похоронили, и плохого говорить нельзя. — Не говори глупости. Он не ответил. Только завёл двигатель. — Знаешь, — сказала я, — Я не сразу поняла, что такое дружба. — А когда поняла? — В Японии. Когда появились Хината и эти шумные ребята из Тосвы. Когда Кен и Аллен стали моей семьёй. Тогда. — А я? — спросил Рен, — Я тогда кто? — Ты был первым, — я посмотрела на него, — Но я не понимала этого. А теперь понимаю. И я хочу, чтобы ты знал: если бы не ты, я бы не научилась доверять. Вообще. Никому. Ты был первым человеком, который просто был рядом. Ничего не требовал. Не пытался меня спасти. Просто был и отдавал мне больше чем имел. Он молчал. Его пальцы сжали руль чуть крепче. — Звучит как описание идеального парня, — сказал он наконец. — Настолько идеально, что кажется нереальным. Но однажды ты встретишь ту, что наконец-то вправит тебе мозги и заберет все энергетики. Он посмотрел на меня — всего на секунду, отрывая взгляд от дороги. И в его глазах было что-то, что я не могла прочитать до конца. Может быть, грусть. Может быть, гордость. Может быть, любовь — не та, о которой пишут в книгах, а та, которая рождается между двумя одинокими детьми, которые нашли друг друга в мире, где никто им не был рад. Машина тронулась. Огни города остались позади, растворились в темноте, уступив место редким фонарям и бесконечной трассе. Я смотрела в окно, на то, как город, который когда-то был мне чужим, а потом стал почти родным, исчезает в зеркале заднего вида. Рен молчал. Я — тоже. Не потому что не о чем было говорить. Потому что всё важное уже сказано. Когда мы въехали в знакомый район, солнце уже клонилось к закату. Дом Икари стоял на своём месте — большой, тёмный, надёжный. На крыльце горел свет. И на ступеньках ждали. Икари курила, опершись плечом о колонну. Рядом с ней, прижавшись к ноге, стоял Широ — сонный, взъерошенный, но упрямо не желавший идти спать. Рейн маячил за их спинами. Аллен — чуть поодаль, скрестив руки на груди. Кен и Кейски — на ступеньках. Кен — спокойный, собранный. Кейски — напряжённый, но уже не так, как утром. Он смотрел на дорогу и ждал. Рен заглушил двигатель. — Приехали, — сказал он. Я не двинулась. Он повернул голову, посмотрел на меня. В его зелёных глазах мелькнуло что-то, чему я не находила названия. — Выходи. Они ждут. — Рен… — Выходи. Я тоже выйду. Мне нужно кое-что сказать твоему патлатому. Я выдохнула. Открыла дверь. Шагнула в вечерний воздух. Рен вышел следом, обошёл машину, остановился рядом. Широ сорвался первым. — РЕН! — завопил он, повисая на госте. Рен погладил мальчика по голове — мягко, почти по-отцовски. — Привет, мелкий. — Ты тоже уезжаешь, как Ами? — спросил Широ, поднимая голову. В его глазах стояли слёзы, — Ты же вернёшься? Рен посмотрел на него. Долго. — Вернусь, — сказал он, — Обещаю. Широ кивнул, отцепился, отошёл к Икари. Рейн шагнул вперёд, и Рен, усмехнувшись, первым протянул ему руку: — Рениас Калос. Можно Рен. Тот самый «наглый хуй», если ты забыл. Рейн пожал руку — неловко, но искренне. Аллен подошёл следом, обменялся с Реном коротким рукопожатием и парой тихих слов. Кен — спокойный, собранный — пожал руку молча, глядя прямо в глаза. Рен ответил ему таким же прямым взглядом. А потом Рен повернулся к Кейски. Тот стоял на верхней ступеньке, скрестив руки на груди. Смотрел сверху вниз. В его глазах больше не было той бешеной ярости, что вчера. Только напряжение и что-то ещё — похожее на мрачное любопытство. Рен шагнул к нему. Не на ступеньку ниже — на ту же, на которой стоял Кейски. Теперь они были лицом к лицу. — Ну что, Баджи, — сказал Рен. Голос был тихим, но в нём звенела та самая опасная искра, — Понравилось увиденное на флешке? Кейски даже не дрогнул. Только ухмыльнулся — криво, почти по-свойски. — Очень, — ответил он, — Пару фотографий я обязательно скину себе на мобильный. На память. Икари, стоявшая у колонны, резко выпрямилась. Её рука метнулась к карману халата, потом к другому. Глаза сузились. Рен, заметив это, расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову. — Баджи, — сказал он, отсмеявшись, — Я тебя даже немного уважаю. Стащить флешку у Икари, и чтобы она не заметила… — он покосился на Икари, которая всё ещё хлопала себя по карманам, — Старуха теряет хватку. Её обчистил японский гопник. — Рениас, — прорычала Икари, — Я тебя убью. — Позже, — отмахнулся Рен, — Сначала разберись с Кейски. Флешка у него. Он снова повернулся к Кейски. И без предупреждения схватил его за заднюю часть шеи, притягивая к себе. Кейски напрягся, дёрнулся — его кулак уже сжимался для удара в живот, — но замер. Потому что Рен что-то зашептал ему на ухо. Что-то тихое, быстрое, чего никто из нас не слышал. Лицо Кейски изменилось. Ушла насмешка, ушло напряжение. Он слушал. Рен отстранился. Кейски смотрел на него с выражением, которого я никогда у него не видела. — Ты… — начал он. — Не напрягайся так, патлатый, — Рен поправил воротник его футболки — почти по-братски, — Она не знает и не узнает. Ей это не нужно. Но ты должен знать. Кейски сглотнул. Кивнул. Рен повернулся ко мне. Подошёл. Не обнял — просто встал рядом, достал из кармана пачку сигарет. Вытащил одну, закурил. Та самая сигарета, которую он никогда не курил раньше, но курил теперь. Глубоко затянулся, выдохнул дым в темнеющее небо. — Береги себя, пташка, — сказал он, — Я вернусь. Обязательно. Чтобы бесить вас всех. — Обещаешь? — спросила я. — Обещаю. Он последний раз затянулся, бросил сигарету на землю, затушил носком ботинка. Потом сел в машину, завёл двигатель. Ещё раз посмотрел на нас — на меня, на Кейски, на Икари, на Широ, который махал ему с крыльца. Усмехнулся. И уехал. Красные габариты растворились в темноте. Я стояла и смотрела вслед, пока они не исчезли совсем. — Амэя, — голос Икари вырвал меня из мыслей. Она подошла ближе, и я видела, она всё ещё зла, но уже не на Кейски. На Рена. На то, что он уехал, не попрощавшись с ней как следует, — Что всё-таки было на флешке? Я открыла рот, но Кейски меня опередил. Он подошёл сзади, обнял за талию — уверенно, по-хозяйски, но без агрессии. Притянул к себе. — Просто фотографии, — сказал он, — Ничего криминального. К сожалению для вас обеих. Поэтому флешку я не верну. Икари прищурилась. — Что? — Это моя моральная компенсация, — Кейски пожал плечами, — За вашу сумасшедшую семейку. За вчерашний нос Рена. За сегодняшнее утро. За всё. — Ты… — начала Икари. — Я, — согласился он. Они смотрели друг на друга — Икари с опасным прищуром, Кейски с ухмылкой, которая была почти зеркальным отражением реновской. Я переводила взгляд с одного на другого и вдруг поняла: они справятся. Без меня. Без Рена. Они справятся. Икари выдохнула. Покачала головой. И неожиданно усмехнулась. — Ладно, — сказала она, — Пусть будет компенсация. Но если эти фотографии где-нибудь всплывут… — Не всплывут, — перебил Кейски, — Я их даже Рену не покажу. Они мои. Икари закатила глаза и пошла к дому. Широ побежал за ней. Аллен и Рейн — следом. Кен задержался на секунду, посмотрел на нас с Кейски и, кажется, едва заметно улыбнулся, прежде чем скрыться за дверью. Мы остались вдвоём. Кейски всё ещё обнимал меня за талию. Я повернулась к нему. — Что он тебе сказал? — спросила я, — Там, на ухо. — Не скажу, — ответил он. — Кейски. — Амэя, — он посмотрел на меня серьёзно, — Это было не для твоих ушей. И не для ушей Икари. Это было… для меня. Ты доверяешь мне? — Да. — Тогда просто прими это. Я смотрела на него. На его карие глаза, в которых больше не было ни ярости, ни ревности. Только спокойная уверенность. И что-то ещё — то, что появилось там после разговора с Реном. — Хорошо, — сказала я, — Я принимаю. Он кивнул. Притянул меня ближе и поцеловал в лоб — нежно, почти невесомо. — Пойдём, — сказал он, — Нам скоро вылетать. А ты ещё не собрала вещи. — Ты тоже. — Я собрал, пока тебя не было. Кен помог. Я рассмеялась. Взяла его за руку, и мы пошли к дому. Впереди был аэропорт, Япония, старая жизнь. Но сейчас — всего на минуту — мне было просто хорошо. Мы вошли в дом. Кейски закрыл за нами дверь, и на секунду в прихожей стало тихо — только голоса из кухни, где Аллен, Кен и Рейн что-то обсуждали. Широ носился по коридору с самолётиком в руке. Икари стояла у окна в гостиной, курила и смотрела на улицу — туда, где скрылась машина Рена. — Идём, — сказал Кейски, беря меня за руку, — Нужно собрать твой чемодан. Мы поднялись наверх. Его спортивная сумка уже стояла у двери — собранная, аккуратно застёгнутая. Кейски всегда собирался быстро и без лишних сантиментов. Я открыла шкаф. Достала вещи, начала складывать. Кейски помогал — подавал, складывал, иногда комментировал мой выбор с той самой кривой усмешкой, которая так бесила меня поначалу, а теперь казалась почти родной. — Ты серьёзно берёшь с собой кружку? — спросил он, когда я аккуратно завернула в свитер ту самую, с надписью про встречу с Кайлом. — Серьёзно. Это трофей. — Трофей, — повторил он, — Ты выиграла встречу с собственным отцом. Звучит как сюжет для семейной терапии. — Заткнись. — Молчу. Но, конечно, мы не смогли не отвлекаться. Где-то между свитером и джинсами его руки легли на мою талию. Где-то между «передай футболку» и «которая именно» я уже сидела на его коленях, а он сидел на краю кровати, и чемодан был забыт. — Мне очень интересно, — сказала я, проводя пальцами по его плечам, — Что такого сказал тебе Рениас. Там, на ухо. — Я уже ответил. Это не для твоих ушей. — Кейски. — Амэя. Я наклонилась ближе, почти касаясь губами его губ. — Он сказал что-то про меня? — Он сказал много чего, — Кейски смотрел на меня с той самой ухмылкой, которая означала, что он не скажет ни слова, как бы я ни старалась. Его клыки блеснули в тусклом свете ночника, и по моему телу прошла дрожь. Чёрт. Я слишком долго сдерживалась. Адреналин после этого бесконечного дня всё ещё бурлил в крови, и он со своей хищной красотой, с этой ухмылкой, с этими чёртовыми клыками — был лучшим и худшим, что могло случиться со мной сейчас. — Ты невыносим, — выдохнула я. — Знаю. Я толкнула его на матрас. Он упал на спину, и я тут же нависла над ним, вжимаясь бёдрами в его бёдра. Его глаза расширились на секунду, не дольше, а потом в них вспыхнул тот самый опасный, голодный огонь, от которого у меня перехватывало дыхание. Я впилась в его губы жадно, требовательно, не оставляя пространства для нежности. Его язык скользнул мне в рот, переплёлся с моим, и я почувствовала знакомое прикосновение клыков — острых, опасных, сводящих с ума. — М-м-м… — тихий, гортанный стон сорвался с моих губ прежде, чем я успела его подавить. Его руки сжали мои бёдра. Я неосознанно задвигалась медленно, вперёд-назад, втираясь в него через ткань джинсов. Трение было грубым, но именно это мне и было нужно. Он зарычал мне в губы низко, утробно, и этого звука было достаточно, чтобы низ живота прострелило горячей волной. — Амэя… — его голос был хриплым, почти неузнаваемым, — Ты понимаешь, что ты делаешь? — Понимаю, — выдохнула я, снова подаваясь бёдрами вперёд, — Не останавливайся. Мир перевернулся. Я оказалась на спине, а он надо мной, упираясь локтями по обе стороны от моей головы. Его дыхание было тяжёлым, сбивчивым, глаза почти чёрными от расширенных зрачков. Он смотрел на меня так, будто спрашивал разрешения. Я не ответила словами — просто выгнулась навстречу. Он наклонился к моей шее. Его губы коснулись кожи. Сначала легко, почти невесомо, потом настойчивее. Поцелуй за поцелуем от ключицы вверх, к уху, к чувствительному месту за мочкой. А потом он прикусил. — Ах! — я дёрнулась, вцепившись пальцами в его плечи. Не от боли — от острого, прострелившего всё тело удовольствия, — Кейски… — Тише, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло мою шею, — Тихо. Я только начал. Он снова прикусил чуть выше, там, где шея переходит в плечо. Его язык скользнул по укушенному месту, зализывая, успокаивая, и я почувствовала, как кожа горит под его губами. Он оставлял засосы я знала это, чувствовала, как кровь приливает к коже, и мне было плевать. Его ладонь легла на моё колено. Медленно, почти мучительно медленно поползла вверх, задирая подол платья. Пальцы коснулись оголённой кожи над краем чулка и я вздрогнула, как от разряда тока. — Н-н-н… — звук вырвался сквозь сжатые зубы. Выше. К внутренней стороне бедра. Его губы тем временем спустились ниже — к ключице, к вороту платья. Он целовал кожу над тканью, покусывал, оставлял влажные дорожки языком. Я не закрывалась. Не отводила взгляда. Смотрела ему в глаза, позволяя видеть всё — моё желание, мой страх, моё полное, абсолютное согласие. Его пальцы коснулись меня через влажную ткань белья. — А-ах… Боже… — стон вырвался громким, откровенным, и я сама не узнала свой голос. Он был чужим — низким, хриплым, полным такой неприкрытой похоти, что мне должно было стать стыдно. Но стыда не было. Он замер. Посмотрел на меня. Его глаза были совершенно чёрными, радужка исчезла, остались только расширенные зрачки и тонкий ободок карего цвета. Я видела, как тяжело он дышит, как напряжены мышцы его плеч под тонкой тканью футболки. Как пальцы, замершие в миллиметре от моего белья, слегка подрагивают. И всё же он ждал. — Кейски… — прошептала я. Голос дрожал, — Пожалуйста. Не останавливайся. Я хочу… я хочу тебя. Он выдохнул — длинно, шумно, будто сдерживался из последних сил. И оттянул край белья в сторону. Его пальцы начали играть, легко, дразняще, обводя круги вокруг самой чувствительной точки. Он не торопился. Он изучал меня мои реакции, мои вздохи, мои стоны. Каждое прикосновение отзывалось во мне новой волной дрожи. Я вцепилась в простыню, сжимая ткань до побелевших костяшек. — М-м-м… да… — я уже не контролировала, что срывается с моих губ, — Вот так… пожалуйста… ещё… — Здесь? — его палец скользнул чуть ниже, и я застонала в голос, — Или здесь? — Везде… везде… Кейски, пожалуйста… — Чёрт, — он зарычал, уткнувшись лбом в моё плечо, — Ты сводишь меня с ума. Он стянул с себя футболку через голову. Я потянулась к нему, провела ладонями по обнажённой груди, чувствуя, как перекатываются мышцы под горячей кожей. Его тело было совершенным — не накачанным до перебора, а сухим, жилистым, созданным для драк и скорости. Мои пальцы скользнули ниже, по кубикам пресса, к дорожке волос, исчезающей под ремнём джинсов. Он перехватил мою руку. — Не сейчас, — выдохнул он, — Сначала ты. Его пальцы нашли молнию на моей спине. Одно движение и платье соскользнуло вниз, оставляя меня в одном белье. Он отбросил его в сторону и замер. Я лежала перед ним в кружевном комплекте, который надела утром, даже не думая, что это будет иметь значение. Его взгляд скользил по моему телу, по шее, где уже наливался багровым засос, по ключицам, по груди, по животу, по бёдрам. И в этом взгляде было столько голода, что я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты… — он осёкся. Сглотнул, — Ты такая красивая, что у меня сердце останавливается. — Иди ко мне, — я протянула к нему руки, — Пожалуйста. Он наклонился и поцеловал меня, глубоко, долго, с той самой смесью нежности и голода, которую умел только он. Его губы скользнули ниже, к подбородку, к шее, к груди. Он целовал кожу над кружевом лифчика, обводил языком край ткани, и я стонала, запуская пальцы в его волосы, прижимая его голову ближе. — Кейски… ах… ещё… Он отстранился. Его глаза были почти чёрными. — У нас нет презервативов, — выдохнул он. Я замерла. Реальность ударила, как ведро холодной воды. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Нет, — простонала я, закрывая лицо руками, — Черт… Кейски раздражённо зарычал, уткнувшись лицом мне в шею. Его плечи дрожали от сдерживаемого напряжения. Я чувствовала, как он прижимается ко мне твёрдый, горячий, такой близкий, и это ощущение сводило с ума. Времени идти за презервативами не было. Как и времени на полноценный секс. Но я не хотела останавливаться. И он, кажется, тоже. — Я всё ещё хочу тебя, — прошептала я, — Даже так. Особенно так. Пожалуйста, Кейски. Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах была буря желание, борьба, страх сделать больно. А потом он выдохнул и сдался. — Хорошо, — сказал он, — Но если захочешь остановиться — скажи. Сразу. Поняла? — Поняла. Его пальцы сжали мои бёдра. Он перекинул мои ноги через одно своё плечо, придерживая за икры одной рукой. Второй ловко расстегнул ремень, приспустил штаны с бельём. Я замерла, чувствуя, как его плоть касается меня, горячая, твёрдая, влажная от смазки, которую он размазал по всей длине. — О Боже… — выдохнула я, чувствуя его, — Какой ты… горячий… Он начал двигаться. Медленно, почти мучительно. Я чувствовала каждый дюйм его плоти, скользящей по моим складкам, по клитору, задевающей самые чувствительные точки. С моих губ срывались стоны — громче, чем мне хотелось бы, но я не могла их контролировать. — Да… ах… да… вот так… Кейски… м-м-м… ещё… пожалуйста, ещё… — Тише, — прошептал он, но в его голосе не было упрёка. Только возбуждение, такое же сильное, как моё, — Тише, нас могут услышать. — Плевать… ах… Боже… не останавливайся… Он ускорился. Его дыхание стало рваным, хриплым. Я чувствовала, как его пальцы сильнее сжимают мои икры, как бёдра вжимаются в меня. Каждое движение отзывалось во мне новой волной дрожи, новым стоном. Напряжение внизу живота нарастало, скручивалось тугой спиралью. — М-м-м… да… Кейски… И тут я поняла: если я едва приподниму бёдра, изменив угол, он войдёт в меня. По-настоящему. Без защиты. Без возможности остановиться. И я приподняла бёдра. Его реакция была мгновенной. Он замер. Остановился. Его рука легла на мой живот, прижимая меня к матрасу. — Амэя, — выдохнул он. Голос был низким, хриплым, но в нём звенела сталь, — Нет. — Я хочу… — простонала я, пытаясь снова приподняться, — Пожалуйста… я хочу тебя… всего… — Я знаю, — он наклонился и поцеловал меня — нежно, почти невесомо, контрастируя со всем, что было до этого, — Я тоже тебя хочу. Так сильно, что больно. Но не так. Не здесь. Не в спешке. Не без защиты. Ты заслуживаешь большего, Амэя. Не наспех, не впопыхах, не с риском. Я хочу, чтобы наш первый раз был… другим. Чтобы ты запомнила его. Чтобы ни о чём не жалела. Я закрыла глаза. Стыд и разочарование смешались в груди, переплелись с возбуждением, которое всё ещё пульсировало внизу живота. Я понимала, что он прав. Понимала — и ненавидела это. — Прости, — прошептала я. — Не извиняйся, — он поцеловал меня в лоб, в кончик носа, в губы, — Всё хорошо. Я всё равно хочу тебя. Просто… не так. Но я не остановлюсь, если ты не хочешь останавливаться. Хорошо? — Хорошо, — выдохнула я. Он продолжил двигаться медленнее, чем раньше, но всё ещё достаточно, чтобы я чувствовала каждое прикосновение. Его плоть скользила по мне, и я снова начала стонать, тише, но не менее откровенно. Он наклонился к моей груди, поцеловал кожу над кружевом, обвёл языком сосок через тонкую ткань. Я выгнулась навстречу. — Ах… да… Кейски… м-м-м… — Я близко, — выдохнул он мне в шею, — Ты… ты тоже? — Да… да… не останавливайся… пожалуйста… Он ускорился. Его движения стали рваными, дыхание — хриплым и сбивчивым. Я чувствовала, как напряжение внутри меня достигает пика, как мышцы сжимаются в предвкушении разрядки. Ещё немного… ещё чуть-чуть… С его губ сорвался низкий, гортанный стон и горячая влага разлилась по моему животу. Я замерла, чувствуя пульсацию его плоти, его дрожь, его тяжёлое дыхание. Мой собственный оргазм отступил, не случился, но оставил после себя сладкую, томительную истому. Он замер надо мной, тяжело дыша. Его глаза были закрыты, на лбу выступила испарина. Я протянула руку и убрала прядь волос, прилипшую к его виску. Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Я люблю тебя, — сказал он. Голос был хриплым, но тёплым. — Я тебя тоже, — я провела пальцами по его скуле, по линии челюсти, — Возможно, нам стоит чаще ссориться… Если всегда будет такое завершение дня. Он поцеловал меня нежно, почти невесомо, потом скатился на бок и лёг рядом, притягивая меня к себе. Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце колотится в груди быстро, рвано, почти как моё. Его пальцы лениво перебирали мои волосы, губы время от времени касались моего лба, виска, кончика носа. Мы лежали так несколько минут, целуясь, наслаждаясь теплом, которое осталось после того, что между нами было. В дверь постучали. — Эй, голубки, — раздался голос Кена из-за двери, — Через полчаса выезжаем. Советую поторопиться. Кейски зарычал. Я рассмеялась — тихо, устало, но искренне. — Идём, — сказала я, поднимаясь, — Мне нужно в душ. — А мне — закончить с твоим чемоданом, — он бросил взгляд на разбросанные по полу вещи. Я накинула халат и выскользнула в коридор. Вода в душе была горячей, почти обжигающей. Я стояла под струями, чувствуя, как напряжение этого дня и этого вечера медленно стекает вниз, в слив. На шее, чуть ниже уха, красовался багровый засос. Я коснулась его пальцами и улыбнулась. Когда я вернулась, чемодан был собран. Кейски сидел на краю кровати, застёгивая ремень. Увидел меня — и улыбнулся той самой кривой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени. — Готова? — Готова. Мы спустились вниз. Чемоданы стояли у двери — собранные, готовые. Широ носился по коридору с самолётиком, Рейн спорил с Кеном о чём-то, связанном с видеоиграми. Аллен наливал чай. Обычный вечер. Почти. — Амэя, — позвал Рейн, когда я вошла в гостиную, — Ты забрала мои вещи? Из моей комнаты? — Забрала, — ответила я. — Все? — Все. Чемодан в машине. Я не уточняла, что вместе с его вещами забрала кольцо бабушки и кусочек себя, который когда-то потеряла в том холодном доме. Это было не для его ушей. Может, когда-нибудь я расскажу ему. Но не сегодня. Кейски остановился рядом со мной, положил руку на плечо. Я накрыла его ладонь своей. Икари стояла у окна, курила. Смотрела на улицу, туда, где скрылась машина Рена. Я подошла к ней. Встала рядом. — Ты как? — спросила я. — Нормально, — ответила она, — Херово. Но нормально. — Он вернётся? Она выдохнула дым в открытое окно. Помолчала. — Не знаю. Он всегда возвращался. Но сегодня… — она покачала головой, — Сегодня я не уверена. — Почему? — Потому что он прощался, — Икари затянулась, — Не с тобой. Со всеми. Он никогда так не делал раньше. Я посмотрела в окно. Там, где минуту назад мелькали красные габариты, теперь была только тьма. — Он обещал вернуться, — сказала я, — И он держит слово. Ты сама меня учила: Кракены своих не бросают. Икари усмехнулась — криво, устало, но почти по-настоящему. — Ладно. Посмотрим, — она затушила сигарету, — Поехали. Самолёт не ждёт. Мы вышли из дома. Я обернулась на пороге — в последний раз. Дом Икари. Гнездо. Место, где я научилась быть сильной. Где нашла семью. Где оставила часть себя. Дверь закрылась. Мы поехали в аэропорт. В Японию. Домой. А Рен остался там — зажигать сигарету за сигаретой, смотреть на огни ночного города и думать о чём-то, о чём никогда не расскажет.