Часть 33: Глухой стук прозвучал как выстрел.

Я проснулась одна. Простыня рядом была холодной. Кейски встал давно. Или не ложился. Я потянулась за телефоном на тумбочке. Экран зажёгся. Ничего. Ни сообщений, ни пропущенных, ни короткого «прости» или хотя бы «нам надо поговорить». Тишина. Я отбросила одеяло. Если он думает, что вчерашнее можно просто замять и сделать вид, что ничего не было, он ошибается. Я не собиралась ждать, пока он созреет для разговора. Но сначала — флешка. Я оглядела комнату. Ноутбук стоял на столе у окна, закрытый, нетронутый. Я села на кровать, открыла его, запустила систему. Пальцы привычно легли на клавиши. Ещё до того, как система загрузилась, я уже знала, что что-то не так. Флешки не было. Я проверила карманы джинсов, которые вчера бросила на стул. Обыскала тумбочку, заглянула под кровать, перетряхнула сумку. Ничего. Маленькая чёрная флешка с царапиной на корпусе исчезла. Я села на кровать, сжимая в руках пустой ноутбук. Кто? Кейски? Он видел её вчера в ванной. Спрашивал, что на ней. Но если бы он взял и посмотрел… Рен был начальником IT-отдела. Если он что-то загрузил на эту флешку, это могло быть что угодно — компромат, данные, фотографии. Если бы Кейски увидел содержимое. Учитывая его характер и то, как он вчера сорвался, он бы уже был здесь. С вопросами. С обвинениями. Со взрывом. Значит, либо это не он. Либо ещё не смотрел. Я не знала, какая из этих мыслей пугала меня больше. Дверь приоткрылась. — Проснулась? Кейски стоял на пороге. Уже одетый, но какой-то взъерошенный, волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени. Он смотрел на меня внимательно, но без вчерашней ярости. Скорее с осторожностью. Я сжала край ноутбука. Не говорить. Пока не говорить. — Да, — ответила я. Голос прозвучал ровно. Даже слишком. Он кивнул. Потом, будто что-то вспомнив, спросил: — Ты уже посмотрела флешку? Вот оно. Я посмотрела на него. Внимательно. Он стоял, опершись плечом о дверной косяк, руки в карманах. Спокойный. Слишком спокойный. Если бы он знал, что на флешке если бы увидел хоть что-то из того, что мог загрузить туда Рен. Он бы не стоял так. Не спрашивал бы таким тоном. Кейски не умел притворяться. Его гнев всегда был мгновенным, взрывным, неконтролируемым. А сейчас в нём не было гнева. Было что-то другое. Напряжение, да. Но не ярость. Не он. По крайней мере, я на это надеялась. — Нет, — ответила я. И соврала дальше: — Я не успела. Рано утром, пока ты спал, зашла Икари. Потребовала отдать флешку. Я отдала. Он хмыкнул. — Ясно. Но я видела, как дёрнулись его плечи. Как напряглась челюсть. Он ничего не сказал, просто кивнул, отлепился от косяка и уже повернулся уходить. — Аллен готовит завтрак, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — Не задерживайся. Просто позову. И вышел. Я осталась сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь. Флешка исчезла. Кейски, похоже, не брал. Но кто тогда? Икари? Аллен? Кен? Рейн? Широ мог стащить просто потому, что она блестела? Вариантов было немного, и ни один из них мне не нравился. Я отложила ноутбук. Натянула тостовку, сунула ноги в тапки. Мне нужен был завтрак. И ответы. Я спустилась через несколько минут. В доме пахло кофе и чем-то сладким. Аллен, кажется, пёк свои фирменные панкейки. Кейски сидел на диване в гостиной. Один. Злющий как собака. Плечи напряжены, руки скрещены на груди, челюсть сжата так, что желваки проступили сквозь кожу. Он был непривычно молчалив. Не ёрзал, не стучал пальцами по подлокотнику, просто сидел и смотрел в одну точку. Это было хуже, чем если бы он кричал. Неподалёку, в кресле у окна, сидел Кен. С кружкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Он лениво скроллил ленту, даже не глядя на друга. Привык. Кейски вспыхивал как спичка по десять раз на дню, и Кен давно научился не реагировать на каждую вспышку. Я подумала, что это Рейн. Опять что-то ляпнул, опять довёл Кейски до белого каления. Я уже открыла рот, чтобы спросить, где этот мелкий… И тут увидела его. Рейн сидел на кухне, за барной стойкой, лицом к Аллену. Болтал ногами, что-то рассказывал, размахивая вилкой с наколотым на неё куском панкейка. Аллен слушал, кивал, переворачивал блинчики на сковороде. Значит, не Рейн. Я перевела взгляд обратно на Кейски. Он не смотрел на меня. Вообще. Будто меня не было в комнате. Я подошла к Кену. — Что с ним? — спросила я тихо, кивая в сторону дивана. Кен поднял глаза от телефона. Посмотрел на Кейски. Потом на меня. — Понятия не имею, — сказал он ровно, — Спустился десять минут назад, сел и молчит. — Он с Рейном не ссорился? — Нет. Рейн всё утро на кухне. Аллен его готовкой занял, чтобы не мешался. Я снова посмотрела на Кейски. Его пальцы, скрещенные на груди, побелели от напряжения. Дело было не в Рейне. И, кажется, не во мне. Что-то случилось. И он не говорил — что. Я подошла к дивану. Медленно, не таясь. Опустилась рядом с ним, не вплотную, но достаточно близко, чтобы он чувствовал моё присутствие. Протянула руку, чтобы убрать прядь длинных волос, упавшую ему на лицо. Привычный жест. Так я делала всегда, когда он заводился. Успокаивала прикосновениями, массировала кожу головы, давала понять, что я рядом и всё в порядке. Его ладонь перехватила моё запястье. Резко. Жёстко. Пальцы сомкнулись с такой силой, что я невольно скривилась. Острая боль прострелила от кисти до локтя. Но я не издала ни звука. Только замерла. Кен дёрнулся в кресле. — Кейски, какого… — Не вмешивайся, Кен, — не подняв на него взгляд, произнес Кейски, обманчиво спокойным тоном. Кен замер на полусогнутых. Я видела, он не понимал, что происходит. Переводил взгляд с меня на Кейски и обратно, — Приземли жопу на место! — рявкнул Кейски, даже не повернув головы. После чего поднял на меня глаза. Тёмные. Почти чёрные. Он всё ещё держал мою руку, не отпуская, не ослабляя хватки. — Ты не знаешь, что на флешке? — спросил он. Голос был низким, глухим, так говорил человек, который уже знал ответ. — Нет, — ответила я. Честно. — Она сейчас у Икари? — Да, — соврала я. Так же ровно, глядя ему в глаза. Он усмехнулся. Криво, невесело, одними губами. Откинулся на спинку дивана, всё ещё держа мою руку. Смотрел на меня снизу вверх. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня внутри всё похолодело. — Сколько ты будешь продолжать лгать, смотря мне в глаза? — спросил он тихо. Я опешила. Открыла рот и закрыла. Слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. А в голове, как удар колокола, прозвучало осознание. Он забрал флешку. До того, как я проснулась. — Ты соврала мне, — сказал он. Голос не сорвался на крик. Он был тихим, низким, опасным, — Глядя в глаза. Я дал тебе шанс сказать правду. А ты соврала мне снова. — Я не хотела… — Сколько раз? — перебил он, — Сколько раз ты уже так врала мне? Глядя прямо в глаза? И тут я вспылила. Потому что он был прав и неправ одновременно. Потому что я действительно врала. Но не потому, что не доверяла. А потому, что знала: если бы я сказала, что флешка пропала, он бы перевернул весь дом вверх дном. Устроил бы допрос каждому, кто попался под руку, пока не нашёл бы её и не узнал, что на ней. — Если бы ты каждый раз не вспыхивал как спичка и не бросался с кулаками на кого-то, — мой голос стал ледяным, — Возможно, я бы рассказала тебе, что флешка пропала. Но я знала, что ты пойдёшь искать её по всему дому и устроишь «доброе утро» всем, пока не найдёшь и не узнаешь, что на ней. — Проблема не в флешке, верно? — он пропустил мои слова мимо ушей, и его голос стал громче, — Проблема в том, что ты держишь меня за идиота. Или в том, что ты не считаешь нужным говорить мне правду. Или в том, что для тебя я «кто попало»? — Я не говорила… — Тебе и не нужно говорить! — он рычал теперь, — Ты показываешь это каждым своим действием! Мне есть дохера чего высказать тебе, Амэя. Но я молчал. Ждал. Думал, что рано или поздно ты позволишь поделиться с тобой своими проблемами. А теперь, помимо всего прочего, ты врёшь мне в лицо и надеешься, что я проглочу! Кен поднялся из кресла. Рейн замер в дверях кухни — когда он там появился, я не заметила. — Кейски, — начал Кен. — Не лезь! — рявкнул Кейски. — Я не лезу. Но ты сейчас орёшь так, что Широ наверху слышит. Кейски замер. Плечи поднимались и опускались он пытался дышать. — Раз со мной так сложно, может, хватит мучить нас двоих? — не выдержав, прорвалась я, — Давай просто расстанемся? Чтобы ты не сходил с ума из-за меня? — Я просто хочу знать, — сказал он уже тише, — Что на этой флешке такого, что ты готова врать мне? — Это не моя тайна, — сказала я. Мой голос стал ледяным, — Это его. И я не обязана перед тобой отчитываться. — Не обязана, — повторил он, — Конечно. Ты вообще никому ничего не обязана. Он замолчал на пару секунд. А потом наконец отпустил мою руку. Встал. Разжал пальцы и флешка упала на стол. Глухой стук прозвучал как выстрел. — Забери. Делай с ней что хочешь. Мне всё равно. Он развернулся. Я думала, он уйдёт. Но он снова повернулся ко мне, и в его глазах была не просто злость — боль. — Знаешь, что самое поганое? — спросил он, — Я ведь понимаю, что он тебе важен. Этот Рен. Он твой друг. Твоя семья. И я готов это принять. Но ты не даёшь мне. Ты закрываешься. Ты врёшь. Ты намекаешь на расставание, чтобы я отвалил от тебя. Ты делаешь меня врагом, хотя я не враг тебе, Амэя. Я просто… — он осёкся, — Да пошло всё нахрен, стоять и распинаться ещё. Он замолчал. Я тоже. Тишина повисла между нами, тяжёлая, гулкая, почти живая. И в этой тишине послышались шаги с лестницы. Медленные. Тяжёлые. Такие, какие бывают у человека, которого разбудили слишком рано после слишком короткого сна. И голос. Тихий, спокойный — слишком спокойный. Я узнала его из тысячи. — Аллен, — произнесла Икари, и в её голосе было то самое звенящее спокойствие, которое предвещало бурю, — Возьми Рейна и Широ. Съездите в магазин. У нас закончился кофе. А я без кофе, когда меня разбудили дав поспать всего пару часов, кого-нибудь убью. Аллен выглянул из кухни, мгновенно оценил обстановку и кивнул. Рейн, который уже успел просочиться в дверной проём гостиной, открыл рот, чтобы поспорить, ему конечно, было интересно, что будет дальше. Икари перевела взгляд на него. Только один взгляд. Но Рейн закрыл рот. — Я сказала — в магазин, — повторила она, — Живо. Рейн не стал спорить. Аллен вытер руки полотенцем, бросил его на стойку и жестом позвал Рейна за собой. Через минуту хлопнула входная дверь. Мы остались вчетвером. Я, Кейски, Кен. И Икари, которая медленно спустилась с последней ступеньки, обвела нас взглядом и остановившись, зарычала: — Объяснитесь. Продолжая стояла у лестницы, она скрестила руки на груди. Перевела взгляд с меня на Кейски. С Кейски на меня. Мы молчали. Оба. Упорно не глядя друг на друга. — Я спрашиваю, — её голос стал на тон ниже, — Что здесь происходит? Тишина. Я смотрела в пол. Кейски в стену. — Кен. Кен не двинулся. Только губы сжались в тонкую линию. Он сидел в кресле, прямой как струна, и молчал. Ни слова. Ни «они поссорились», ни «я сам не понял». Просто молчание. Икари выдохнула. Шумно, длинно, так выдыхают перед прыжком. А потом пересекла гостиную в несколько шагов, быстрых, размашистых, босыми ногами по полу. Схватила Кейски за грудки. Дёрнула на себя, резко, жёстко, с силой, которой не ожидаешь от женщины, не спавшей всю ночь. — Какого чёрта, — прорычала она, — Ты снова устроил? Кейски не отступил. Только глаза сузились, и челюсть напряглась. — Почему сразу я? — огрызнулся он,— Может, спросишь свою воспитанницу, какого чёрта она мне врёт? — Потому что именно твой ор было слышно на весь дом! — рявкнула Икари, — Мне хватило вчерашнего, когда ты превращал лицо моего начальника IT-отдела в мясо у порога моего дома! Она всё ещё держала его за грудки. Кейски дышал тяжело, но не вырывался. Смотрел на неё сверху вниз и молчал. А Икари вдруг замерла. Её взгляд упал на стол. На флешку. Маленькая. Чёрная. С царапиной на корпусе. Она посмотрела на меня. Потом снова на флешку. И в её глазах что-то изменилось. Я видела, как в голове у неё складывается пазл. Мгновенно, как у человека, который привык анализировать быстрее, чем другие дышат. Вчера. Рен лапает меня на глазах у Кейски. Кейски срывается. Летит с кулаками. Рен не отвечает, принимает удар за ударом, позволяет сломать себе нос. А в это время в это самое время, как его пальцы скользят в задний карман моих джинсов. Флешка. Передача данных, как он сам сказал. Икари прикрыла глаза. Выдохнула. Я видела, как её плечи опустились. Не от облегчения, а от понимания. Рен сделал это специально. Спровоцировал Кейски, чтобы отвести внимание. От неё. От всех. Он знал, что Икари заметит драку, заметит разбитое лицо, будет разбираться с этим и упустит момент передачи. — Рениас, — произнесла она тихо, — Ты сукин сын. Она отпустила Кейски. Не толкнула, просто разжала пальцы. Он отступил на шаг, поправил ворот футболки, но взгляда не отвёл. Икари стояла перед ним, опустив руки, и я видела, как в ней закипает та самая ярость, которую она сдерживала всю ночь. Пытки. Назревающая война. То, что Кейски избил её человека у порога её дома. То, что она не могла рассказать им всё. То, что подростки превращают её дом в драматический кружок, пока она пытается удержать этот мир от краха. Икари перевела взгляд на меня. — Амэя, что на флешке? — Не знаю, — честно ответила я, — Я не смотрела. — Зачем взяла? — Рен отдал. Я хотела посмотреть, но не успела. Икари молчала. Смотрела на меня так, будто видела насквозь. Потом выдохнула, длинно, шумно. А когда заговорила снова, её голос был тихим, спокойным — тем самым спокойствием, которое предвещало бурю. — Мне хватило вчерашнего, — сказала она. Голос был тихим, но в нём звенела сталь, — Ты вчера избил моего воспитанника на пороге моего дома. Сегодня ты орёшь так, что Широ просыпается. Ты думаешь, я привезла тебя сюда, чтобы ты разносил мой дом? — А ты думаешь, я приехал сюда, чтобы какая-то психованная баба указывала мне, что делать?! — взорвался Кейски, — Ты лезешь во всё! Ты решаешь за неё, за меня, за всех! — Потому что вы, малолетние идиоты, не можете решить даже, что съесть на завтрак, не устроив войну! — рявкнула Икари, — Ты, Баджи, за полгода ничему не научился. Ты всё так же бросаешься на людей, как цепной пёс, не думая, к чему это приведёт! — А ты всё так же лезешь туда, куда тебя не просят! — Это мой дом! — её голос разрезал воздух, — Это мои люди! И если ты думаешь, что можешь превращать мой дом в ринг, ты глубоко ошибаешься. Кейски шагнул к ней. Его глаза горели. — Ты хочешь знать, что происходит? — прорычал он, — Твоя драгоценная Амэя врёт мне в лицо! Она исчезает по ночам, она лезет в драки, её режут, её насилуют, она валяется в реанимации, она проходит через ломку, а я должен просто стоять рядом и не задавать вопросов?! Она сказала бы мне о флешке, я бы не лез! Но она снова соврала! Глядя в глаза! А я должен это терпеть? Икари слушала. Молча. Когда он закончил, она выдержала паузу. А потом спросила тихо, почти ласково: — Ты закончил? — Нет! — рявкнул Кейски, — Я не закончил! — Тогда давай выйдем на улицу, — сказала Икари. Голос стал ещё тише. Ещё спокойнее, — Если у тебя чешутся руки, я с радостью сделаю то, что не сделал ночью Рениас. Вытрясу из тебя всё дерьмо. И поверь, — она шагнула к нему почти вплотную, — Сломанным носом ты не отделаешься. Кейски замер. Я видела, как его плечи напряглись, как побелели костяшки сжатых кулаков. Он смотрел на неё и не мог поверить. Она не кричала. Она не угрожала. Она предлагала. Серьёзно. И это было страшнее любого крика. — Значит, так. Слушайте меня, малолетние хуесосы. И запоминайте раз и навсегда. Кейски открыл рот. Икари шагнула к нему ближе, резко, стремительно, снова оказавшись почти вплотную и он замолчал. — Я не ваша нянька. Я не ваша мать, чтобы разбираться в ваших ебучих проблемах с головой. Я — глава восточных территорий. И я не обязана отчитываться перед вами, пиздюками, за каждое своё или моих людей движение. Если что-то происходит — это не потому, что вас хотят обидеть или что-то скрыть. А потому что вы ещё не доросли до такого уровня дерьма, чтобы в нём копаться. Я видела, как она сдерживается из последних сил. Пальцы дрожали. Голос стальной, но на грани. — Кейски. Ты, блять, думаешь, что любишь её. Может, и так. Но любовь — это не контроль. Не ревность. Не желание знать всё. Любовь — это когда ты можешь отпустить и доверять. Даже если тебе страшно. Если ты не способен на это — иди нахуй отсюда. Потому что Амэя заслуживает человека, который будет её опорой, а не надзирателем. Кейски побелел. — А ты, — он шагнул к ней, забыв, кто перед ним, забыв всё, кроме ярости, — Ты вообще кто такая, чтобы мне это говорить? Ты, которая держит всех на коротком поводке? Ты, которая решаешь за всех? Ты, которая даже сыну не даёшь шагу ступить без твоего ведома? Ты мне будешь рассказывать о доверии?! Икари замерла. Только глаза — зелёные, такие же, как у Рена, — вспыхнули опасным огнём. — Ты забываешься, Баджи. — Нет, — он ткнул пальцем в её сторону, — Это ты забываешься! Ты думаешь, если ты глава синдиката, то можешь указывать всем, как жить? Ты не моя мать! Ты мне никто! — Кейски, хватит! — я шагнула вперёд, но он даже не посмотрел на меня. — Ты лезешь во всё! — продолжал он, наступая, — Ты забрала флешку, которую Рен передал ей! Ты решаешь, что нам делать, куда нам лететь, с кем нам говорить! Ты… Он дёрнулся. Резко, всем телом, то ли хотел ударить по столу, то ли просто выплеснуть адреналин. Икари среагировала мгновенно. Её рука взметнулась вверх и сомкнулась на его горле. Не сдавила до хрипа, но держала крепко, не давая дёрнуться снова. Кейски замер. Его глаза расширились не от страха, от неожиданности. — Дёрнешься ещё раз, — сказала Икари тихо, почти ласково, — И я вырву тебе кадык. Ты меня понял? — Икари! — я бросилась вперёд. Схватила её за локоть, попыталась оттащить, — Отпусти его! Она не двинулась. Даже не посмотрела на меня. — Амэя, отойди. — Нет! Хватит этого, мы сами разберемся. — Я сказала — отойди, — её голос стал жёстче, но рука на горле Кейски не сжалась сильнее. Она контролировала себя. Пока. Кен поднялся из кресла. Я видела его лицо, он был в полном шоке. Просто стоял и смотрел на эту сцену, не зная, вмешиваться или нет. Икари держала его лучшего друга за горло. Амэя пыталась её оттащить. А Кейски. Кейски смотрел на Икари с вызовом, даже сейчас, даже с её пальцами на своём горле. — Икари, — голос Кена прозвучал негромко, но твёрдо, — Ты перегибаешь. — Ты зря открываешь рот, когда я зла, — она ткнула пальцем в его сторону, не убирая второй руки с горла Кейски, — Ты брат. Это даёт тебе право волноваться. Но не лезть в её жизнь с грязными сапогами. Ты должен был успокоить Кейски ещё вчера, чтобы всего этого пиздеца не было. Она выросла без тебя, без отца, без всей вашей ебучей семейки. Она выжила. Сама. Справлялась со всем, что на неё свалилось. И знаешь что? Она справилась отлично, даже если вечно влезает в дерьмо, чтобы защитить вас, кретинов. И решает эти проблемы лучше, чем многие из вас. Так что если ты не можешь уважать её выбор — иди нахуй тоже. Кен сжал челюсть, но промолчал. Икари перевела взгляд на Кейски. Он всё ещё смотрел на неё с вызовом, но уже не пытался вырваться. — Ты закончил психовать? — спросила Икари, не сводя с него глаз. — Пошла. Ты. Нахуй, — процедил он. Икари улыбнулась. Медленно, почти нежно. Но руку не убрала. — Вы все, — она обвела взглядом Кейски и Кена, — Вы привыкли, что бабы ссутся перед вами. Что вы главные. Что вы решаете. Так вот — нет, это ебучий шаблон патриархата. Если вы не можете принять, что женщина имеет право на свои тайны, что она может быть сильной без вас, и иметь свое мнение — валите нахуй. Она наконец убрала руку с его горла. Не толкнула, просто отпустила. Кейски пошатнулся, но устоял. Потёр шею. — А теперь ты, — сказала Икари, глядя на него, — Ты думаешь, я не понимаю, почему ты злишься? Думаешь, я не знаю, через что ты прошёл за эти полгода? Кейски молчал, потирая шею. — Я знаю намного больше, чем ты можешь себе представить, — рычала Икари, — И буду знать намного больше, потому что я не душу её своей опекой. Кейски молчал. Его плечи опустились. — И ты почти справился, прислушался к моим советам. А тут появился Рен, — продолжила Икари, — И он лапал её у тебя на глазах — специально. Ты это знаешь. И ты избил его, а он даже не ответил. И ты не понимаешь, почему. И ты чувствуешь себя униженным. И теперь эта флешка — ты не знаешь, что на ней, но боишься. Боишься, что там что-то, что снова заставит её лезть в дерьмо. Боишься, что она снова пострадает. Боишься, что ты снова будешь стоять и смотреть, не в силах ничего сделать. Она замолчала. В гостиной было тихо. Слышно было только дыхание, моё, Кейски, Кена. — Я не… — начал Кейски, но Икари подняла руку. — Я понимаю тебя, Баджи. Правда. Но то, что ты делаешь сейчас — это не защита. Это контроль. А контроль убивает любовь быстрее, чем любая пуля. Икари выдержала паузу. Её плечи опустились, самую малость, едва заметно. Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула, медленно выдохнула. А когда открыла их снова в них уже не было того бешеного огня. Только холодный, цепкий, профессиональный взгляд психиатра, который знает: криком здесь уже ничего не добиться. — Разве ты забыл нашу сделку, Баджи? — спросила она почти ласково. Кейски замер. Резко. Будто на его шее затянули невидимую удавку. Его глаза метнулись к ней, потом ко мне, потом снова к ней. Он открыл рот — и закрыл. — Я помню, — выдавил он сквозь зубы. — Я рада, — Икари кивнула, легко стряхнув невидимую пылинку с его плеча, — Значит, память тебя ещё не подводит. Тогда сейчас ты выйдешь из дома. Подышишь. Приведёшь эмоции в чувства. Потому что разговаривать с тобой в таком состоянии — бесполезно. Кейски смотрел на неё. Его грудь вздымалась. Он ударил ладонью по её руке, отбрасывая её в сторону, не сильно, но достаточно, чтобы показать: он не сломлен, не поставлен на место, он всё ещё зол. А потом он посмотрел на меня. Всего на секунду. Но в этом взгляде было всё. Злость, которая ещё не остыла. Боль, которую он прятал за криком. Любовь, которая никуда не делась, даже сейчас. И разочарование, горькое, глубокое, от того, что я снова не доверилась ему. Он отвёл глаза. Развернулся. — Пошла ты, — бросил он Икари. Прошёл через гостиную к входной двери. Хлопнула дверь, громко, со звоном. Икари не двинулась. Только выдохнула. Потом повернулась к Кену. — Иди за ним. Успокой друга. Кен посмотрел на меня. На мою руку, я всё ещё держалась за запястье, за то место, где пальцы Кейски сомкнулись слишком сильно. Он помедлил секунду. — Я сказала — иди, — повторила Икари. Голос стал требовательным, не терпящим возражений. Кен встал. Бросил на меня ещё один взгляд. Быстрый, цепкий, в котором читалось: «поговорим позже». И вышел следом за Кейски. Дверь снова закрылась, на этот раз тихо. Я осталась стоять посреди гостиной. Икари напротив меня. Между нами на столе лежала флешка. Маленькая, чёрная, с царапиной на корпусе. Икари посмотрела на неё. Потом на меня. Потом медленно, очень медленно протянула руку и взяла флешку со стола. — Я забираю это, — сказала она, — И ты мне расскажешь всё. С самого начала. Что он тебе сказал. Как передал. Почему ты соврала Кейски. Всё. Я смотрела на неё. Она больше не кричала. Не угрожала. Просто стояла передо мной — уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Но её голос был стальным. И в этом голосе не было места для возражений. Я согласилась — понимая, что спорить бесполезно. Икари проводила взглядом закрывшуюся за Кеном дверь и повернулась ко мне. Флешка исчезла в кармане её халата. Она не стала её разглядывать — просто убрала, как убирают то, с чем разберутся позже. Сейчас её интересовала я. — Садись, — сказала она, кивая на диван. Я не двинулась. — Амэя. Я села. Она опустилась в кресло напротив, то самое, где минуту назад сидел Кен. Откинулась на спинку, закинула ногу на ногу. Уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Но взгляд цепкий, острый, ничего не упускающий. — Ты злишься на него, — сказала она. Не спросила — констатировала. — Он схватил меня за руку так, что останутся синяки. Он орал на весь дом. Он забрал флешку, пока я спала, и устроил мне допрос. — Да, — согласилась Икари, — Всё так. А теперь скажи мне — почему он это сделал? Я открыла рот и закрыла. Потому что ответ был очевиден. И он мне не нравился. — Он ревнует, — сказала я наконец. — Ревнует, — кивнула Икари, — К кому? — К Рену. — К Рену, которого он впервые увидел вчера. Который при нём лапал тебя. Который передал тебе флешку тайком. Который — и это важно — не сказал ни слова в своё оправдание, пока Кейски ломал ему лицо, — она выдержала паузу, — Как думаешь, что Кейски чувствует? Я молчала. — Он чувствует себя униженным, — продолжила Икари, — Он чувствует, что ты доверяешь какому-то незнакомому парню больше, чем ему. Что ты готова врать ему в лицо, чтобы защитить тайну этого парня. Что ты предлагаешь расстаться каждый раз, когда становится трудно. — Я не… — Амэя, — она подалась вперёд, уперев локти в колени, — Ты сейчас злишься на него за то, что он лазает в твоих вещах, проверяет, срывается. И ты имеешь на это право. Но давай будем честны: кто сделал его таким? Я замерла. — Ты, — сказала Икари, — Не я. Не Кен. Не Рен. Ты. — Я не заставляла его… — Ты не заставляла, — перебила она,— Ты делала кое-что другое. Ты сажала его на эмоциональные качели. Полгода. То отталкивала, то общалась как ни в чём не бывало. То злилась, что он отдалился после твоего поцелуя и исчез на несколько недель. То снова подпускала ближе. А теперь ты врёшь ему в лицо и предлагаешь расстаться, потому что «так легче». Я хотела возразить. Но слова застряли в горле. — Легче кому? — Икари смотрела на меня в упор, — Тебе? Ему? Или, может быть, Кену, которого будет разрывать между другом и сестрой? Я молчала. Она не давила, просто ждала. — Я не хотела этого, — сказала я наконец. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом, — Я не хотела делать ему больно. Я просто… — я запнулась, — Мне страшно. Икари поднялась. Медленно, без резких движений. Подошла ко мне, села рядом на диван. Взяла мои руки в свои. Тёплые, сухие, с едва заметными следами вчерашней крови под ногтями. — Посмотри на меня. Я не могла. Она взяла меня за подбородок, легко, но настойчиво и заставила поднять голову. Её зелёные глаза смотрели прямо в мои. — Я не осуждаю тебя, — сказала она,— То, что ты пережила — то, что с тобой сделали — это не проходит бесследно. Твоё тело и твоя психика защищаются. Ты ставишь стены. Ты не подпускаешь близко. Ты врёшь, потому что правда делает тебя уязвимой. Это нормально. Это защитный механизм. Я понимаю. Она помолчала. — Но Кейски — не твой враг. Он не Джеймсон. Он не твой отец. Он не Изана. Он не те люди, которые причинили тебе боль. Он просто парень, который тебя любит и который сходит с ума, потому что не понимает, как до тебя достучаться. А ты не даёшь ему ни единого шанса. Я опустила глаза. Она снова взяла мой подбородок и заставила посмотреть на неё. — Тебе нужно определиться, — сказала она. Голос был спокойным, но в нём не было мягкости. Только сталь, — Либо ты доверяешь ему. Хотя бы частично. Открываешься, не до конца, не всё сразу. Но достаточно, чтобы он перестал чувствовать себя чужим. Либо ты прекращаешь этот фарс. — Я не могу рассказать ему всё, — прошептала я, — О прошлой жизни. О том, что я помню. Он не поверит. Или поверит, но тогда… — Я не говорю «всё», — перебила Икари, — Я говорю «достаточно». Ты умная девочка. Ты знаешь разницу. Она отпустила мой подбородок, но продолжала смотреть на меня. — Если ты не можешь дать ему даже этого, прекрати ломать его. Закончи это. Потому что то, что ты делаешь сейчас — это не отношения. Это пытка. Для вас обоих. Я сидела, опустив плечи, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не от обиды от правды. От того, что она была права. Во всём. — Я поняла, — сказала я тихо. — Я надеюсь, — Икари поднялась, — Потому что у меня нет времени разбираться в ваших драмах. У меня война на пороге. А ты одна из немногих, на кого я могу положиться. И мне нужно, чтобы ты была в порядке. Не притворялась. Была. Она пошла к лестнице. Уже взялась за перила, когда я окликнула её. — Икари. Она обернулась. — Что мне делать? Сейчас. С ним. — Иди к нему, — сказала она, — Не жди, пока он остынет. Не жди, пока он вернётся. Иди сама. И скажи то, что должна была сказать ещё вчера. Она поднялась наверх. Вскоре я встала. Поправила толстовку. И пошла к двери. Вышла на крыльцо. Утро встретило меня серым небом и запахом сырой земли. Где-то далеко ворчал гром. Гроза собиралась, но ещё не решила, разразиться сейчас или подождать. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным электричеством. Таким же, какое искрило между нами последние полчаса. Кен стоял у перил, скрестив руки на груди. Увидел меня и ничего не сказал. Только качнул головой в сторону, указывая направление. Я пошла. Кейски сидел на старых качелях в дальнем углу двора, под раскидистым дубом. Качели были ржавыми, скрипучими, и он не качался. Просто сидел, уперев локти в колени, опустив голову. Длинные волосы закрывали лицо. Пальцы сцеплены в замок. Я подошла. Остановилась в паре шагов, не зная, можно ли приближаться. — Можно? — спросила я тихо. Он не поднял головы. — Это твой дом. Ты можешь стоять где хочешь. Я не стала садиться рядом. Опустилась на корточки перед ним — так, чтобы видеть его лицо. Он не отодвинулся. Но и не посмотрел на меня. — Я не хотела врать, — сказала я. Он усмехнулся. Криво, без тени веселья. — Ты уже говорила. — Знаю, — я помолчала, — Но это правда. Я не хотела. Я просто… не умею по-другому. Он поднял глаза. Медленно, будто это стоило ему усилий. В них больше не было той бешеной ярости, что полчаса назад. Только усталость. Глубокая, застарелая, как боль, к которой привыкаешь. — Ты спросила, не хочу ли я расстаться, — сказал он. Голос был глухим, но ровным, — Это был риторический вопрос? Или ты правда этого хочешь? Я молчала. Потому что правильного ответа не было. Или был, но я не знала, хватит ли у меня сил его произнести. — Амэя, — он выпрямился, и я увидела, как дрожат его пальцы, — Я устал. Я просто устал гадать. Устал думать, что я делаю не так. Устал бояться, что ты снова исчезнешь. Устал ждать, что ты мне доверишься. Я не знаю, сколько ещё я так смогу. У меня перехватило дыхание. Вот он — момент. Тот самый, о котором говорила Икари. Либо я открываюсь, хотя бы на чуть-чуть, либо теряю его. Не в этой ссоре. Не сегодня. Но медленно, неизбежно, как вода точит камень. — Я не умею доверять, — сказала я. Голос дрогнул, но я продолжила: — Меня никогда не учили. Мой отец… он не тот человек, которому можно доверять. Кристал… оказалась не той. Джеймсон… — я запнулась, — Все, кому я доверяла, либо предавали меня, либо пытались сломать. Либо умирали. Я привыкла рассчитывать только на себя. И я не знаю, как впустить кого-то ещё. Я не знаю как, Кейски. Он смотрел на меня — и впервые за всё утро в его глазах не было злости. Только понимание. — Я не Джеймсон, — сказал он тихо. — Я знаю. — Я не твой отец. — Знаю. — Я не пытаюсь тебя контролировать. Я пытаюсь тебя защитить. И я знаю, что ты сама можешь за себя постоять. Ты вырубила пятнадцать человек в Тосве. Ты пережила такое, о чём я боюсь даже думать. Но я всё равно хочу быть рядом. Не потому что ты слабая. А потому что я… — он осёкся. Отвёл взгляд, — Потому что я не могу иначе. Я протянула руку. Осторожно, будто к дикому зверю, коснулась его ладони. Он вздрогнул, но не отдёрнул. — Я не говорила тебе о Рене, — сказала я, — Потому что забыла о нём. Он поднял брови. — Забыла? — Когда я отправилась в Японию. После встречи с вами, после всех проблем, после реанимации, после ломки, после всего — я была пустой. Я не чувствовала ничего. Я не могла отвечать на сообщения, не могла звонить, не могла думать ни о ком, кроме тех, кто был рядом. А его не было. И я… вычеркнула его. Не специально. Просто перестала помнить. А он всё это время писал. Каждую неделю. И ждал. — Он ждал, — повторил Кейски, — А потом вернулся. — Да. А потом приехал. И я даже не вспомнила, что у него был день рождения. Мы замолчали. Качели скрипнули под порывом ветра. — Рен не просто друг, — сказала я, — Он первым показал мне, что можно быть рядом и ничего не требовать взамен. Он был моим единственным другом, когда я даже не понимала, что это такое. Он не пытался меня спасать, не пытался контролировать, не ждал, что я буду другой. Он просто был. И когда ты вчера избил его, а он не ответил… — я сглотнула, — Он не ответил, потому что знал, если он тебя тронет, я расстроюсь. Он терпел боль, которую ты ему причинял, ради меня. Кейски молчал. Его пальцы сжали мою ладонь, осторожно, почти невесомо. — Я не доверяю ему, — сказал он наконец, — Но я могу попробовать. Если ты попробуешь доверять мне. Я подняла на него глаза. — Это честно? — Это честно, — он кивнул, — Я не ангел. Я вспыхиваю, я ору, я бросаюсь на людей. Это моя проблема, и я знаю о ней. Но я никогда не делал этого без причины. И я никогда не хотел сделать тебе больно. Даже когда злился. Даже когда ты врала мне в лицо и предлагала расстаться. — Про расстаться я не всерьёз, — прошептала я. — Я понял, — он усмехнулся. Криво, но уже почти по-настоящему, — Ты никогда не говоришь всерьёз, когда тебе страшно. Я опустила голову. Он высвободил свою ладонь из моей и вместо этого взял моё лицо в руки. Осторожно, будто боялся сломать. Поднял. Заставил посмотреть на него. — Я здесь, — сказал он, — Я никуда не ухожу. Даже когда ты врёшь. Даже когда ты злишься. Даже когда предлагаешь расстаться. Я всё ещё здесь. Поняла? Я кивнула. Слёзы навернулись сами, не от боли, не от обиды. От облегчения. От того, что он всё ещё здесь. После всего. — И ещё кое-что, — добавил он, — Если ты ещё раз попробуешь оттолкнуть меня, предлагая расстаться, я разозлюсь по-настоящему. — Ты же сказал, что никуда не уйдёшь. — Не уйду. Но разозлюсь. Очень сильно. Я фыркнула, что-то среднее между смехом и всхлипом. Он притянул меня к себе. Я уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах. Он пах домом. Безопасностью. Им. — Я люблю тебя, — сказала я. Он замер. Я почувствовала, как напряглись его плечи, как он задержал дыхание. А потом выдохнул — медленно, будто не верил, что услышал это. — Ты никогда не говорила этого, — сказал он тихо. — Знаю, — я не отстранялась, говорила куда-то в его плечо, — Но это правда. Я люблю тебя. И я… я должна тебе кое-что рассказать. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть моё лицо. В его глазах была тревога, но он молчал. Ждал. — То, что я скажу сейчас, — я посмотрела на него серьёзно, — Не знает почти никто. Только Икари. И мой отец. Я сделала глубокий вдох. — С двенадцати лет Икари работала со мной как приглашённый психолог. Так всё начиналось. Но мы сблизились. Я стала бывать у неё чаще. А потом я случайно узнала о кракенах. О том, чем она занимается на самом деле, — я усмехнулась, — И вместо того чтобы испугаться, я стала досаждать ей. Приезжала без предупреждения, лезла во всё, требовала, чтобы меня учили. В итоге она сдалась. Так я стала частью синдиката. Кейски слушал, не перебивая. — Время шло. Отец требовал от меня результатов во всём: учёба, спорт, языки, экономика, управление. Он готовил меня к роли главы компании — так он говорил. Так он показывал перед СМИ. Но на самом деле… — я сжала зубы, осознавая, что снова вру ему, но зная. Истинную правду я не могла сказать, — На самом деле он никогда не собирался отдавать мне компанию. Я была красивой обложкой. А когда пришло бы время он собирался обменять меня как разменную монету. Выдать замуж за человека, которого я ненавижу всей душой. И я уверена, что так бы и было. Если не Аллен и Икари, которые прижали его к стене. Он бы так и стремился к идеалу, пока неидеальный наследник растет. Кейски напрягся. Его пальцы, лежавшие на моих плечах, сжались чуть сильнее. — Кто? — спросил он. Голос был низким, опасным. — Прежде чем я скажу, — я подняла руку, останавливая его, — Пообещай мне, что ты не будешь ничего предпринимать. Ты выслушаешь. И ничего не сделаешь. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей. Но он кивнул. — Обещаю. Я выдохнула. — Изана Курокава. Кейски замер. Его глаза расширились, он явно не ожидал услышать это имя. — Приёмный брат Шиничиро и Майки, — продолжила я, — Его нынешние приёмные родители прижали моего отца за глотку. И по их сделке я должна была стать женой Изаны., — я сглотнула, — Я не рассказывала тебе, потому что боялась. Ты — капитан отряда Тосвы. Если бы ты что-то сделал Изане, это было бы объявлением войны Поднебесной. А Тосва ещё не готова к такому противнику. Кейски молчал. Его руки, лежавшие на моих плечах, дрожали, не от страха, от сдерживаемой ярости. Но он держал слово. Он слушал. — И это ещё не всё, — сказала я, — В рядах Тосвы завелась крыса. Я поняла это незадолго до фестиваля. Я копала, пыталась понять, кому нужно, чтобы Тосва развалилась. Поэтому на фестивале я так среагировала. Я сказала тебе собрать парней, а сама убежала. Я была уверена, что покушение готовится на Кена — потому что он помирился с Майки, и Тосва не раскололась. Я думала, что именно он — цель. Но я просчиталась. Я замолчала. Он ждал. — Кен был приманкой, — сказала я тихо, — Чтобы заманить меня. Потому что они знали: я не брошу Кена. И когда я оказалась там… меня ударили ножом. Кейски закрыл глаза. Я видела, как под веками дрожат глазные яблоки, он прокручивал в голове всё, что я сказала. Фестиваль. Кровь. Реанимацию. Всё, через что он прошёл, не понимая причин. Он открыл глаза. Выдохнул сквозь зубы, громко, тяжело. — Есть ещё что-то? — спросил он. Голос был хриплым, но контролируемым, — Что ты готова мне рассказать? Я покачала головой. — На эту тему — пока всё. Он кивнул. Медленно. Потом притянул меня к себе. Резко, крепко, будто боялся, что я исчезну. Его губы нашли мои. Поцелуй был не нежным. В нём было всё: страх, который он наконец отпустил. Боль, которую он носил в себе месяцами. Облегчение от того, что я наконец заговорила. Он отстранился. Посмотрел на меня. — Не сложно было? — спросил он. В голосе мелькнула тень привычной усмешки. Я зашипела, почти по-кошачьи, почти как раньше. — Сложно вообще-то. Очень сложно. — Но ты рассказала. — Рассказала. Он смотрел на меня. Потом провёл большим пальцем по моей щеке, там, где высохли дорожки слёз. — Я не сожалею, — сказала я. Он кивнул. И снова притянул меня к себе. Качели скрипнули. Но мне было всё равно. Потому что он был здесь. И я наконец-то перестала врать. Мы вернулись в дом через полчаса. Кейски открыл дверь и пропустил меня вперёд. Молча, но я чувствовала его ладонь на пояснице. Тёплую. Успокаивающую. Он всё ещё был напряжён после всего, что я ему рассказала, но обещание сдержал. Не сорвался. Не побежал искать Изану. Просто был рядом. В гостиной уже стоял шум. Аллен, Рейн и Широ вернулись из магазина. Пакеты с продуктами высились на кухонной стойке, пахло свежей выпечкой и кофе. Широ носился вокруг стола, расставляя тарелки. Рейн сидел на своём месте, подперев щёку кулаком, и выглядел так, будто его подняли в шесть утра после бессонной ночи. Хотя, учитывая события последних дней, так оно и было. Аллен раскладывал омлет по тарелкам. Кен уже сидел за столом, листая что-то в телефоне с невозмутимым видом человека, который решил не задавать лишних вопросов. Когда мы вошли, он поднял глаза. Посмотрел на Кейски. На меня. На руку Кейски, всё ещё лежавшую на моей пояснице. И молча вернулся к телефону. Икари спустилась последней. Она успела переодеться. Теперь на ней были свободные домашние штаны и тонкий свитер с высоким горлом, скрывавший синяки, которых, я знала, не было, но которые она всё равно прятала по привычке. Она обвела взглядом стол, пересчитала всех по головам и села во главе. — Завтракаем, — сказала она, — Быстро. Потом собираться. — Куда собираться? — Рейн поднял голову. — Вы улетаете сегодня вечером, — ответила Икари, беря чашку с кофе, который Аллен поставил перед ней, — В Японию. Повисла пауза. — Сегодня? — переспросил Рейн, — А почему так резко? Ты вчера ещё ничего не говорила. — Потому что планы изменились, — Икари сделала глоток, — Скоро учебный год. Нечего вам здесь киснуть. Соберёте вещи после завтрака, вечером самолёт. Рейн открыл рот, чтобы возразить, но Аллен положил руку ему на плечо и едва заметно покачал головой. Рейн закрыл рот. Широ, который до этого молча намазывал масло на тост, поднял глаза на мать. — А Рен тоже улетит? Икари замерла. Ровно на секунду. Потом поставила чашку. — Нет, — сказала она, — Рен пока останется. Широ кивнул. Он не стал спрашивать почему. Он вообще редко задавал вопросы, на которые не хотел знать ответ. Завтрак прошёл почти спокойно. Почти, потому что Кейски сидел рядом со мной, и его плечо касалось моего. Он почти ничего не ел. Просто пил чай и смотрел в свою тарелку, время от времени поднимая глаза на меня. Я встречала его взгляд и едва заметно кивала: всё в порядке. Он кивал в ответ и возвращался к чаю. Когда тарелки опустели, Икари отставила чашку и поднялась. — Амэя, — сказала она, — Задержись. Я осталась за столом. Кейски бросил на меня быстрый взгляд, я снова кивнула: иди. Он вышел из кухни вместе с остальными. Рейн тащил за собой Широ, который пытался стащить печенье со стола. Аллен убирал посуду. — Сядь, — сказала Икари Аллену. Он отставил тарелку и сел напротив меня. Икари осталась стоять, опершись ладонями о спинку стула. — Перед отлётом тебе нужно съездить к отцу, — сказала она, — Документы. Опека над Рейном. Наследство. Всё, что мы не доделали в прошлый раз. Я сжала вилку, которую всё ещё держала в руке. — Я думала, мы уже всё решили. — Не всё, — ответила она, — Кайл тянет время. И пока ты здесь, нужно закрыть этот вопрос. — Я поеду с ней, — раздался голос от двери. Кейски. Он стоял, скрестив руки на груди. Я не слышала, как он вернулся, — но он вернулся. Конечно. — Нет, — сказала Икари, даже не обернувшись. — Почему? — Потому что это не твоё дело, — она наконец повернулась к нему, — Это семейные разборки. А ты пока не родственник. Кейски дёрнулся, будто она снова ударила его — не по лицу, а словами. — Я поеду один? — спросила я, переводя разговор в другое русло. — Нет, — Икари покачала головой, — Тебя сопроводит Секкай. Для избежания… инцидентов. Я нахмурилась. — Секкай? А он не… — Не что? — Икари вскинула бровь. Я замолчала. Потому что поняла: она ещё не знает. Никто ещё не знает. Лив усыпила Секкая транквилизатором, но эта новость дойдёт до Икари позже и явно не от меня. — Ничего, — сказала я, — Просто подумала, что он мог быть занят. — Секкай всегда занят, — ответила Икари, — Но для этого он освободится. Аллен, сидевший напротив, бросил на меня быстрый взгляд. Он знал. Или догадывался. Но ничего не сказал. — Хорошо, — кивнула я, — Когда выезжать? — Через час, — Икари выпрямилась, — Иди собирайся. Я встала из-за стола. Кейски всё ещё стоял в дверях. Когда я проходила мимо, он поймал мою руку, легко, почти невесомо. — Ты как? — спросил он тихо. — Нормально, — ответила я, — Это просто документы. Я справлюсь. — Я знаю, что справишься, — он помолчал, — Просто… возвращайся быстрее. Я сжала его пальцы. — Обещаю. Он кивнул и отпустил меня. Я направилась к лестнице. Поднялась на несколько ступеней и уже собиралась свернуть в коридор, когда снизу донёсся голос Широ, звонкий, с набитым ртом. Я замерла. Отсюда, с верхней площадки, кухня просматривалась как на ладони. — Мам, а мам, — сказал Широ, откусывая кусок тоста, — А Лив заберёт меня сегодня? Икари замерла. Чашка застыла в воздухе на полпути ко рту. — Что? — Лив, — повторил Широ, — она обещала показать мне, как работают камеры в порту. Сказала, что я уже большой и могу учиться. — Лив сказала? — Икари отставила чашку. В её голосе появилась та самая опасная нотка, которую я знала слишком хорошо. — Да, — Широ кивнул, ничуть не испугавшись, — Она сказала, что это наш секрет. Но я же не могу просто взять и уехать без твоего разрешения? Это было бы нечестно. — Лив, — повторила Икари, — Секрет. С моим сыном. — Мам, не злись, — Широ нахмурился, — Она просто хотела сделать мне сюрприз. — Сюрприз, — Икари усмехнулась, — Я ей устрою сюрприз. Такой, что она неделю будет вспоминать. — Икари, — вмешался Аллен, вытирая руки полотенцем, — Может, не при ребёнке? — Ты прав, — Икари кивнула, — Широ, иди умойся. Лив приедет через час. Широ спрыгнул со стула и побежал к лестнице. Я отступила в тень, пропуская его. Он пронёсся мимо, даже не заметив меня, и скрылся в ванной. Я осталась на месте. Смотрела вниз, на Икари и Аллена. — Я убью её, — сказала Икари, глядя в никуда. — Не убьёшь, — спокойно ответил Аллен, убирая чашку Широ со стола. — Убью. — Она крёстная твоего сына. Ты не можешь убить крёстную своего сына. — Могу, — Икари сделала глоток кофе, — Это будет показательная казнь. Для всех, кто думает, что можно учить моего ребёнка работать с камерами наблюдения без моего ведома. — Икари… — Аллен, — перебила она, — Я пошутила. — Ты никогда не шутишь на эту тему. — В этот раз — шучу, — она поставила чашку, — Надеюсь. Я смотрела на неё сверху. На бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на пальцы, которые всё ещё слегка дрожали, когда она подносила чашку к губам. И вдруг поняла, она не шутит. Совсем. Просто устала настолько, что даже угрозы выходят вялыми. Даже ярость и та на пределе. Я не стала спускаться. Не стала ничего говорить. Просто развернулась и пошла в свою комнату собираться. Впереди был разговор с отцом, который я ненавидела всей душой. Но сейчас, после всего, что случилось этим утром, он казался почти неважным. Просто ещё одно дело. Просто ещё одна битва. А битвы я выигрывать умела. Душ. Горячая вода, пар, запах моего геля для душа, цитрус и мята. Я стояла под струями дольше, чем нужно, потому что не хотела выходить. Не хотела ехать к отцу. Не хотела снова играть в эту игру. Но надо. Я выключила воду, обернулась в полотенце. Села за туалетный столик, расчесала волосы, уложила их феном, мягкие волны. Сегодня они нужны были не Кейски. Сегодня они были частью маски. Потом макияж. Тональный крем, который скрывал синяки под глазами. Тушь, которая делала взгляд выразительнее. Помада тёмно-розовая, почти вишнёвая. Маска. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Точнее, узнавала. Ту себя, которую оставила здесь много месяцев назад, когда уехала в Японию за Кеном. Холодную, собранную, готовую к бою. — Чужое лицо, — прошептала я, — Чужая жизнь. Но времени на рефлексию не было. Я прошла в комнату Икари. Она сидела на кровати, перебирая какие-то бумаги. Те самые, которые сегодня утром должны были стать моими документами. Увидела меня отложила. — Выбрала? — Нужно платье, — сказала я, — В дом отца. Не в джинсах же ехать. Она усмехнулась. Подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри были не только её вещи — несколько платьев висело отдельно, в прозрачных чехлах. Чёрное. Миди. С длинными рукавами и воротником-стойкой. Сдержанное, элегантное, почти строгое. — Это. Я взяла платье. Ткань была мягкой, тягучей, приятной к телу. Я надела его, поправила воротник, одёрнула подол. — Туфли, — сказала Икари, кивая на коробку в углу. Чёрные лодочки на небольшом каблуке. Удобные, но не домашние. Деловые. Я обулась. — Украшения, — Икари открыла шкатулку на туалетном столике. Белое золото — серьги-гвоздики, тонкая цепочка с маленьким кулоном в виде капли. — Твои? — спросила я. — Мои, — кивнула она, — Теперь твои. На время. Я надела серьги, застегнула цепочку. Посмотрела в зеркало. — Иди. Ты готова. Я вышла. Внизу ждали все. Кен с каменным лицом, но я заметила, как он покосился на Кейски, прежде чем принять невозмутимый вид. Кейски мрачный, но уже не злой. Он смотрел на меня иначе, чем час назад: всё ещё напряжённо, но в его глазах больше не было той бешеной ярости. Только тревога и что-то ещё, тёплое. Рейн с поджатыми губами, явно всё ещё недовольный тем, что его выставили из дома в самый разгар драмы. Аллен с лёгкой улыбкой и тревогой в глазах. Широ с любопытством, которое выдавало в нём будущего аналитика похуже Рена. Они смотрели на меня так, будто отправляли на войну. — Амэя, — Рейн шагнул вперёд, — Забери кое-что из моей комнаты. Я напишу список. — Хорошо, — кивнула я. — Я отправлю смс, — добавил он, — Что конкретно забрать. Я кивнула. В дверь позвонили. Широ рванул открывать быстрее, чем кто-либо успел среагировать. — РЕН! — завопил он, повисая на госте. Рен. Я не узнала его сначала. Серые спортивные штаны и огромное худи — его привычная униформа исчезли. Вместо них — чёрные брюки, синяя рубашка с расстёгнутым верхом, пиджак с серебряными цепями по бортам. Волосы, всегда взлохмаченные, были уложены назад. Открывалось лицо, высокие скулы, тонкая линия подбородка, ярко-зелёные глаза, которые смотрели на мир с лёгкой, почти ленивой усмешкой. На скуле темнел синяк вчерашний. Губа всё ещё была разбита, но уже затянулась. Нос выглядел ровным моя работа. Рядом с ним стояла Лив, огненно-рыжая, в кожанке, с улыбкой, от которой у нормальных людей подкашивались колени. — Амэя! — воскликнула Лив, — Ты выглядишь потрясающе! — Спасибо, — ответила я, спускаясь. Кейски стоял у подножия лестницы. Когда я прошла мимо, он едва заметно коснулся моей руки — не удерживая, просто напоминая: я здесь. Я ответила таким же лёгким касанием. Понимая, дальше могло случиться всё, что угодно.