Часть 16

Когда Перси Уизли доставили в кабинет министра, он сразу всё понял. Авроры, сопровождавшие его по коридорам, явно были приставлены не в качестве почетного караула. Он сел, даже не дожидаясь приглашения, и заговорил первым — быстро, ровно, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, то уже не сможет продолжить. Перси рассказал, как рассчитывал на повышение. Как был уверен, что должность уже у него в кармане. Как вместо него её заняла Хелен Джастикс, про которую в отделе шептались, что она «засиделась» и ей давно пора на покой. Это было унижение. От которого темнеет в глазах и разум отключает всё остальное. В тот же вечер он вернулся домой и сварил зелье. Не из расчёта. Не по плану. По наитию. Простые ингридиенты. Средненькая рецептура. Всего лишь добавил в стандартное Умиротворяющее зелье настой маковых коробочек и перетертый корень валерианы, закрепив пчелиной пыльцой. И вот уже готово зелье, подавляющее волю, сглаживающее сопротивление, делающее человека уступчивым, мягким, готовым соглашаться. В Снейпе медленно поднималась злость — вязкая, тяжёлая. Не вспышка, не ярость, а та форма ненависти, которая рождается у профессионала, когда он видит, как бездарно и точно одновременно было использовано его ремесло. Ни одного запрещённого компонента. Ни одной редкости. Ни одной тёмной метки в рецептуре. При этом, зелье было безупречно в своей подлости. Уизли не создал ничего сложного. Он не изобрёл новое зелье. Он всего лишь чуть сместил акценты. Добавил то, что должно было успокаивать, — в таком количестве и с такой регулярностью, что воля растворялась медленно, почти ласково. Перси продолжал рассказывать, что искал удобный момент применить его. Просто подлить старой ведьме в чай и «уговорить» написать заявление на увольнение. Но время шло, а подходящий момент так и не случился. Злость ушла быстрее, чем он ожидал. А потом был разговор с братом. Рон жаловался. На усталость. На давление. На то, что Гермиона после рождения ребёнка рвётся обратно на работу, будто дома ей тесно. На то, что не чувствует себя главой семьи при жене-карьеристке, которая и до декрета зарабатывала больше его. Говорил, что это разрушает семью. Что она не слышит. Что он не знает, как её остановить. Перси рассказал ему о зелье. Точнее, не о самом зелье, а о ситуации, из-за которой оно было создано. И Рон попросил дать зелье ему. Сперва флакон, потом — еще один. Это повторялось снова и снова. То, что сперва было похоже на попытку сохранить равновесие в семье брата, стало рычагом контроля Гермионы собственным мужем. Однажды, во время одной из таких передач флаконов, их разговор с братом подслушал Наземникус Флетчер. С тех пор Перси варил зелье уже не только для Рона и уже не по своей воле. Флетчер шантажировал. Давил. Требовал. Десятками. Каждый месяц. Деньги Наземникус приносил исправно. Но Перси догадывался, что большую часть Флетчер оставляет себе. — Как давно ты варил для него? — перебил Кингсли. Перси поднял глаза. — Восемь лет. В кабинете что-то лопнуло. — Восемь лет?! — Кингсли вскочил, потеряв обычную сдержанность. — Ублюдки! Вы вообще понимаете, что натворили?! Он сделал шаг к Перси. — Сколько женщин вы травили этой дрянью?! Перси опустил взгляд. Ответа у него не было. Восемь лет, — если бы Снейп не опустил оклюментные щиты, то уже задушил эту тварь своими руками. — Достаточно, чтобы разрушить десятки жизней и при этом продолжать считать себя порядочным человеком. При повторном допросе Наземникус Флетчер сдал всех. Всех, кто покупал подавляющее зелье — без исключений, без попыток торговаться. Буквально через неделю, помимо самого Флетчера, Перси и Рональда Уизли, в камерах в ожидании суда Визенгамота оказались люди, ещё вчера считавшиеся уважаемыми, благонадёжными, «приличными». Те, чьи имена раньше звучали в приёмных, а не в протоколах допросов. Дело было оформлено официально. Кингсли больше ничего не скрывал от аврората — не было ни смысла, ни права. Цепочка была раскрыта полностью, показания задокументированы, экспертизы подтверждены. Семья Уизли выступила единым фронтом за своих сыновей и братьев: Сначала — отрицание. Потом — оправдания. Давление, усталость, «они хотели как лучше», «это всё было не так». Ни слова — о женщинах, ни слова — о последствиях. Зато Гарри и Джинни Поттер встали на сторону Гермионы сразу. Без оговорок, без попыток сгладить углы. И это позволило восстановить то, что когда-то казалось безвозвратно утраченным. Получив от Перси точную рецептуру подавляющего зелья, Северус и Гермиона справились с антидотом всего за неделю. Работали они почти без перерывов. Пока очередная проба не показала наконец нужный результат. Гермиона от радости захлопала в ладоши, а потом неожиданно шагнула к Снейпу, обняла его и поцеловала в губы — резко, на выдохе, словно боялась передумать. Северус мягко, но сразу отстранил её. — Гермиона, — сказал он спокойно. — Не надо. Это эмоции. Ты только что вырвалась из клетки. Не стоит превращать благодарность в ошибку. Потом пожалеешь… Она молча кивнула. Больше они к этому не возвращались, но было очевидно, что она согласилась с аргументами Снейпа. По крайней мере, на их совместную работу и общение, та пикантная ситуация никак не повлияла. Антидот начали вводить женщинам уже через несколько дней. Никого не держали в Мунго — только регулярные осмотры, диагностика, восстановление. Кто-то приходил в себя быстрее, кто-то медленнее, но туман уходил у всех. К женщинам возвращалось понимание того, что с ними происходило на самом деле. Это было про возвращение себе собственной воли. После всего произошедшего Кингсли стало очевидно: дело не в одном зелье и не в одном преступлении. Слишком много волшебников годами живут, не понимая, что с ними происходит, и ещё больше — считая это нормой. В Министерстве появился новый отдел — Департамент Ментального Здоровья. Туда можно было написать письмо анонимно. Про давление в семье, подавление в отношениях, травлю, принуждение на работе. Туда же стекались обращения, связанные с детьми — с тем, что происходило дома и в школе. Отдельным направлением стала адаптация маглорожденных в волшебном мире — помощь тем, кто оказывался между двумя реальностями и чаще всего оставался с этим один на один. Возглавить департамент Кингсли предложил Гермионе. Без церемоний и формальностей. Он просто сказал, что она знает, как это выглядит изнутри — и как не должно выглядеть больше никогда. Уже через неделю работы в Департамент пришло около двух десятков сов с письмами. Анонимных и с подписями, сбивчивых, иногда слишком подробных, иногда — состоящих из пары строк. И это было только начало. Не каждая жалоба оказывалась правдой. Где-то были обиды, где-то — желание отомстить, где-то — путаница между обычным недопониманием и давлением. Предстояло научиться отличать одно от другого. Департамент с первых дней работал не в одиночку. С Хогвартсом — через преподавателей, когда речь шла о детях и подростках. С клиникой Святого Мунго — если требовалась медицинская оценка и помощь. И с юридическим отделом Министерства магии — когда слова начинали складываться в доказательства. Это была медленная, тяжёлая работа, без эффектных жестов и быстрых побед. Эликсир Паллиума Северусу помогал заканчивать студент факультета Когтевран Эрмис Грейнджер — или Эрл Грей, как в шутку называли его друзья, которые начали появляться у мальчика, ставшего увереннее и переставшего шарахаться от каждого вздоха рядом. Эрмис, как и его мать, по собственному желанию сменил фамилию сразу же, как узнал правду об отце. Большой зал шумел, как улей, которому уже открыли выход. Стулья скрежетали по каменному полу, кто-то доедал на ходу, кто-то, смеясь, перекидывался сумками через плечо. Чемоданы ждали у дверей, и поток учеников медленно, но неотвратимо тянулся к выходу — к каретам, к станции, к Хогвартс-экспрессу. Северус стоял в стороне, наблюдая за этой привычной, ежегодной суетой. Он видел её десятки раз. Каждый год — одинаково и каждый раз по-разному. У стола Когтеврана он заметил Эрмиса. За эти месяцы мальчик изменился. У него появились друзья — не шумная компания, но несколько имён, которые он произносил без запинки. Он стал увереннее держаться среди учеников и больше не терялся в разговоре с преподавателями. Делал первые осторожные попытки справиться с метлой — не летал, но уже не отступал от неё с побледневшим лицом. Неизменным оставалось одно: маленький мистер Грейнджер по-прежнему с удовольствием помогал Северусу в лаборатории — цепко, внимательно, с сосредоточенным азартом. Эрмис заметил, что Снейп смотрит на него и, не колебавшись ни мгновение, подошёл сам. Без слов. Просто шагнул ближе и обнял — неловко, по-детски, уткнувшись лбом в его мантию. Северус замер. Он не сразу понял, что должен сделать. За всю жизнь к нему почти не прикасались так — без причины, без расчёта, без необходимости. Мрачный и угрюмый человек неловко опустил руку мальчику на плечо, задержал её там на мгновение дольше, чем требовалось. Когда Эрмис отступил, уже улыбаясь и смущённо кивая на прощание, Северус ещё секунду стоял неподвижно. И именно тогда он заметил его. Мальчик стоял у дальней стены, почти в тени, между двумя старшекурсниками. Худой, чуть сутулый. В поношенной одежде не по размеру. Длинные тёмные волосы падали на лицо, тонкие губы были сжаты в упрямую линию, а резкий профиль с выдающимся носом отбрасывал на щёку знакомую тень. В руках книга, прижатая к груди так, словно это была единственная защита. Снейп его сразу узнал. Мальчик смотрел прямо на него — внимательно, без страха. Потом чуть улыбнулся и поднял руку, помахал, будто прощаясь. На мгновение Большой зал словно отступил. Шум стал глуше, движения — медленнее. Северус не отвернулся. Он слегка кивнул в ответ. И позволил себе улыбнуться в ответ. Едва заметно, почти неуловимо. Когда он моргнул, мальчика уже не было. Только поток учеников, смех, шаги, шум уходящего года. Теперь Северус Снейп знал: мальчик с книгой навсегда остался в прошлом… и больше не звал его оттуда…