Мистер Труп

      После каждой экспедиции у него оставалось лишь пару мгновений, чтобы перевести дыхание, пока над полем не раздавался голос командира, объявляющий, что пора загружать трупы в телегу. Тогда у Ремберта, измученного внешне, разорванного внутри, не оказывалось сил, кроме как повиноваться приказу. Каждый раз это было одинаково. Каждый раз он считал.       Одна рука — правая. Торс и половина головы. Правая сторона бедра. Две ноги.       Ремберт прекрасно запоминал это. Так хорошо, что не нужно было записывать, подкрепляя свои наблюдения записями. Он знал каждого, кому принадлежали эти части тела. Рядового Ремберта называли «мистер Труп». Он был тем, кто собирает тела солдат, павших за стенами.       Впервые он увидел мертвого человека в шесть лет, собственноручно похоронив его: с того дня запах разлагаемой плоти всегда стоял у него в носу. Больше всего на свете Ремберт боялся и ненавидел трупы, но признавался, что это единственное, что он умеет делать.       Ремберт служил в разведке десять лет. Воин из него посредственный, несмотря на неплохие физические данные, а жив он был лишь потому, что всегда шел в арьергарде. Когда он впервые выбрался за стены, оказался единственным, кто смог загрузить умерших в повозку, пока остальной молодняк ревел и блевал, давая слово, что больше никогда не ступит за стены. Ремберт хотел остаться во внешнем мире. Он тоже поклялся себе, что, если его что-то и убьет, то это будет титан, а не он сам.       Когда они возвращались в штаб, Ремберт гнал повозку в медсанчасть, где помогал доктору в опознании. Там же заполнялись свидетельства о смерти. Части тел временно загружались в погреб, в котором они находились в течение недели. В это время оповещались родные и близкие погибших. Те могли забрать то, что осталось от тела и похоронить на родине разведчика, либо могли написать в ответ, что не против похорон по «братскому обряду». Если же ответа не поступало, солдата кремировали и развеивали прах с вершины стен.       В то же время Ремберт заполнял архивные дела и оповещал командира, и, если тот был занят, писал похоронки от его лица. Если ему попадалась верхняя часть трупа, он сдирал нашивку и отдавал ее капитану Леви. Себе же Ремберт оставлял трупный запах и отвратительные воспоминания. Он мог часами оттирать свое тело в душевой после отбоя, извести все мыло, что рядовым выдавалось каждый месяц, но этот гнилостный запах витал над ним, находился в нем, въевшийся, ненормальный, и от него не было сил избавиться.       У него случались приступы неконтролируемой ярости. Обычно они происходили по ночам, когда Ремберт ложился спать. В казарме кроме него были еще трое рядовых. Каждый из них потешался над мистером Трупом, но все до единого поражались его выдержке. Ни один из них не знал, что Ремберт употребляет морфий, воруя его в медсанчасти, чтобы забываться по ночам. Но морфия не всегда хватает, а если пропажу замечают, начинают прятать его в других местах — тем, кто при смерти он нужен больше, чем здоровым, даже несмотря на то, что эти «здоровые» в душе умирают в агонии.       Однажды его ярость вырвалась днем, когда он находился в кабинете командира Смита с докладом о количестве умерших солдат. Командир поинтересовался самочувствием рядового Ремберта, посетовав на его бледный вид. Ремберт вскипел моментально, сам того и не заметив.       — Хочу посмотреть, как вы будете сохранять здоровый вид, пока перебираете ошметки тех, с кем еще вчера ужинали в столовой.       — Эй, ты, сопляк… — Капитан Леви мгновенно поднялся с дивана, готовый проучить мерзавца. Он всегда уважал кодекс этики и чтил субординацию, касающуюся старших по званию как систему контроля и порядка в штабе.       — Отставить, капитан, — возразил командир Смит. Капитан не спускал с Ремберта глаз, готовый, если командир скажет, напомнить о том, как важно уважать начальство. — Рядовой Ремберт, у вас бессонница, вы устали. Направляйтесь в свою комнату и отдохните как следует.       Ремберта трясло, колотило словно флагшток, качаемый ветром. Ему нужен был морфий, только он мог помочь успокоиться. То, что он сказал командиру было в высшей степени недопустимо!       — Прошу прощения, командир Смит! — отчеканил он, прикладывая правый кулак к груди. Кулак трясся, это было заметно невооруженным глазом.       — Леви, — тихо позвал капитана Смит, когда за рядовым закрылась дверь. — Пригляди за ним. Парень совсем плох.       Ночью, отсиживаясь в архиве, чтобы переждать приступ, острием тупого ножа он оставлял пометки на своем теле — неудачной замены морфию. Эти пометки означали каждого, кого он своими собственными руками погрузил в трупную повозку. Более пятисот имен и каждого он помнил до сих пор, знал, как пахнут их тела. Пока он был жив, эти солдаты тоже жили, о них помнили, их оплакивали и поминали. Когда Ремберта не станет, имена исчезнут вместе с ним во мраке. Останутся лишь буквы в свидетельстве о смерти — гарант того, что бойцы когда-то существовали.       Дверь архива тихо отворилась, Ремберт этого даже не заметил. Капитан Леви вступил в комнату, загораживая собой полоску света. Увидев темный силуэт Ремберта на полу, он подошел ближе. На секунду капитан оторопел, заметив ноги рядового, на которых виднелись красные полосы. Ремберт прижал ладони к глазам, не имея сил подняться, давя на веки как можно сильнее, пока перед глазами не замаячили разноцветные всполохи.       — Это всё — имена, — проговорил Леви, переводя взгляд на каждую букву, сложенную в имя. — Парень, у тебя не все дома…       — Я знаю, — всхлипывал Ремберт, стискивая цепкими пальцами виски и щеки, оставляя отметины на своем лице, чувствуя боль, радуясь ей.       — Поднимайся, — сказал Леви. По скрипу половиц стало понятно, что он подошел к Ремберту вплотную, намереваясь помочь подняться.       — Не прикасайтесь ко мне! — взревел Ремберт.       — А ну, взял себя в руки, недоносок, — Капитан зарядил ему ногой по ладони, заставляя разжать мертвую хватку. — Поднимайся, — капитан поднял рядового под локоть, стискивая зубы от душного запаха дегтярного мыла, исходящего от Ремберта.       — Не прикасайтесь, не прикасайтесь, — как молитву повторял рядовой, отмахиваясь от чужих рук.       — Тебе пора перестать заниматься этим. Ты не выдержишь. Уже сломался.       — Это все, что я умею, — пробормотал Ремберт, а затем упал на колени, не в силах стоять на ногах.       Капитан принес с дивана плешивый плед и накинул его на недвижное, подрагивающее тело. Поднять парня было невозможно — слишком крупный для комплекции капитана.       — Отоспись, — только и сказал он, выходя из архива.       На следующее утро Ремберт принес извинения командиру Смиту от остатков своей рваной в клочья души. Капитан Леви не сказал ни слова Смиту об отметинах на ногах рядового, о его душевном состоянии. Ни слова. За это Ремберт был ему признателен.       Смертей меньше не становилось. С каждой вылазкой Ремберту делалось всё хуже. Приступы повторялись чаще, от морфия появилась зависимость, да и помогал он теперь не шибко. Неожиданным союзником Ремберта стал капитан Леви. По наказу ли командира Смита, или же по собственной инициативе, тот старался облегчить его симптомы. Морфий он заменил какими-то травами, что посоветовала майор Ханджи — те также не приносили желаемой пользы, но, по крайней мере, от них не впадаешь в зависимость.       — Ты должен это выпить, — каждый раз говорит капитан, и каждый раз Ремберт клянется, что это в последний раз. Горькая настойка, казалось, только отбирает остатки жизни. — Не вздумай помирать, ублюдок, после всех моих стараний поставить тебя на ноги, — шипит капитан снова и снова, словно читает мысли Ремберта. Или это отчаяние было так отчетливо написано на его лице?       Ремберт не обещает. У него есть чувство, что это обещание он выполнить не сможет, а извиниться с того света у него не получится.       Во время очередной вылазки Ремберт вновь начинает считать. Все только началось, а уже пошли первые трупы.       Половина туловища. Одна левая ступня. Нижняя часть лица.       Ремберта тошнит, у него двоится перед глазами. Отвары капитана убивают его так же, как и морфий. Он начинает кричать, туманно размахивая лезвиями, отгоняя фантомные трупы своих товарищей, что возникали перед его лицом. Они улыбались и приносили слова благодарности за то, что он не оставил их гнить за стеной.       — Но за стеной лучше, — убеждал их Ремберт. — Я бы умер здесь.       Последние силы оставили его, он свалился с лошади и упал на землю. Грудь рядового тяжело вздымалась, он перевернулся на бок и весь завтрак вышел из него, оставляя желчь во рту. Он был в арьергарде, остальные умчались уже далеко. Родные стены также остались далеко позади.       Ремберт поднялся, услышав шорохи. Из-за деревьев выскочили двое. Его друзья, товарищи, снова улыбались и говорили спасибо.       — Хватит, не благодарите меня! — кричал Ремберт, закрывая голову руками, отмахиваясь от друзей.       Один из них, проворный, подбежал к Ремберту, обнял его, стискивая сильными руками, ломая кости и сдавливая голову в колоссальных ладонях. Имена на ногах Ремберта истекали кровью, спускаясь по бедрам до ступней. Они жгли и молили о помощи, как и сам Ремберт молил о ней.       В тот день капитан Леви стал его личным мистером Трупом. В тот день он написал в свидетельстве о смерти его имя и рядом с ним:       От рядового Ремберта ничего не осталось.