Не говори, улыбайся

      Когда Герхарта Руссе приняли в кадетские ряды, в том, что он добьется успеха на военной службе, сомневались многие. Он был нем как рыба и пузат как бочонок, его рыжие волосы горели огнем на ярком солнце, а сам он улыбался всегда и прекрасно танцевал.       Вначале он завалил все тренировки с УМП, потому что обращаться с устройством толком не получалось, из-за чего он постоянно повисал кверху задом. Тренер кадетов ругал его, добавляя, чтобы тот сбросил вес, но Герхарт улыбался. Вес он не сбросил, однако научился управлять УМП, и весь его полет напоминал танец свободы. Он птицей пролетал над полигоном, рассекая воздух, кружась в вихре, — за ним приходили наблюдать все штабные. Танец Герхарта был прекрасен.       В теории Герхарт разбирался неплохо, на занятиях изъяснялся поначалу жестами, но, когда понял, что те никому не известны, стал носить с собой маленькую грифельную доску, привязанную к руке, и сам кусочек грифеля для написания на ней — подарок кадетов. Со всеми ними он дружил, и писал на доске, перед тем, как прийти на смотр, на котором будет сделан решающий выбор: я никогда вас не забуду.       В военной полиции его кандидатуру даже не рассматривали, гарнизон звал к себе, оставляя за ним право выбора. И Руссе воспользовался этим правом — он предпочел разведку. Командор Шадис только головой качал, думая, что из затеи не выйдет толк; но что он мог сделать — желающих помирать днем с огнем не сыщешь, — поэтому Руссе был принят в Легион Разведки.       Герхарт Руссе притягивал несчастья часто и с нарастанием. Однажды он поджег парик преподавателя по тактике, случайно задев свечу, над которой тот склонился, своей грифельной доской. За эту проделку он заработал трехнедельную чистку картофеля на кухне и стрижку бороды несчастного преподавателя. От второго наказания, впрочем, скоро пришлось отказаться: бороду Руссе стриг плохо и плешиво, выглядела как кусок жеваной бумаги. Герхарт делал это не специально — ну не может же человек быть талантлив во всем.       Еще запоминающимся случаем в разведотряде было то, что Руссе пришлось на спор голышом выскочить из казармы посреди ночи и наведаться в комнаты девушек. Руссе пропал на несколько часов. Его товарищи заволновались, стали его искать. Подойдя ближе к женским баракам, они услышали их жалобные визги. Когда они всем скопом навалились в комнату, то увидели его артистические дарования в виде голой задницы в танце и музыкального инструмента в руках, а также смеющихся девушек, валяющихся на полу в истерике. Наказание за визги получили все, но Руссе взял всю вину на себя, сказав, что проблемы с дисциплиной начались из-за него. На этот раз к картошке прибавилась морковь.       Когда они впервые выбрались за стены, Герхарт был способен только открывать рот от удивления. Небо, такое голубое в стенах, казалось ему гораздо прозрачнее за ее пределами. Казалось, что и воздух гуще и чище, а птицы пролетали медленнее, словно смаковали удовольствие находиться за пределами Марии. Птичьему кличу вторил и Руссе, безмолвно открывая рот.       Внезапное появление титанов — ожидаемо для «старичков», но вчерашние детишки, которых готовили к этому дню месяцами, оказались абсолютно не готовы к реальной действительности. От неожиданности умерло сразу трое — титаны одним махом выбили юных разведчиков из седла, а те не успели даже среагировать, пустив в ход УМП — только хруст сломанных шей от удара о землю могли услышать они.       Руссе был в арьергарде, как самый вертлявый из команды новичков. Ему доверяли прикрыть спину своих боевых товарищей. Так как Герхарт не мог говорить, перед экспедицией командор подарил ему свисток, чтобы ближайшие его соратники могли услышать сигнал наступления. Руссе на радости даже повис на шее у него, забыв совершенно о субординации. Шадис не мог злиться на этого солнечного парня, поэтому вместо наказания заставил пробежать несколько кругом вокруг штаба — все для пользы последнего.       Герхарт увидел девианта, выпрыгивающего из деревьев сразу, но замешкался, когда попытался крикнуть, совсем как обычный человек, однако пришел в себя и дунул в свисток. Скачущий рядом Ремберт обратил на это внимание, и уже голосом оповестил остальных разведчиков. Для Руссе это была маленькая, но такая важная победа над собой. Он взлетел в небо птицей, промчался мимо девианта, лавируя, подчиняя себе воздух, виртуозно вырезая кусок с шеи титана, про себя приметив, что это гораздо сложнее, чем на тренировках.       Но радость его померкла, когда Ремберт после приказа командира стал собирать то, что осталось от его друзей, складывая куски плоти в повозку. Лицо Ремберта зеленое, и кажется, что его вот-вот вывернет наизнанку как тех, кто сидит в паре метрах от него. Руссе не выдержал и отвернуля. Он открывал и закрывал рот как рыба, не в силах выдавить из себя ни звука. В глазах стояли слезы, когда его все же выворачивает наизнанку. Он торопливо развернулся, вытирая ладонью рот, и стал искать глазами Ремберта. Его форма вся в крови, лицо все еще зеленое, покрытое испариной и заляпанное грязью. Руссе склонил голову, видя под собой куски чьего-то тела, и признал, что не может помочь в этом деле Ремберту: он просто не в состоянии наклониться, поднять и кинуть плоть в трупную повозку. Он почувствовал на плече тяжелую ладонь, а над ухом — голос Ремберта:       — Не нужно, я справлюсь с этим сам.       «Как ты справишься? — кричит взгляд Руссе, когда он все же поднимает глаза. — Ты не сможешь делать это один».       Так, после этого случая, он приобрел действительно друга в лице Ремберта, а новоявленные разведчики окрестили Рема мистером Трупом.       Когда за ними закрылись ворота, Руссе спрыгнул с лошади, обнимая ее круп, радуясь, действительно радуясь, тому, что остался жив.       И, когда его окликает командор, он поворачивается и улыбается так искренне, как только может его душа, он даже начинает приплясывать.       В тот день в первый и последний раз никто из горожан не лил слезы по умершим. Трупную повозку просто не заметили, потому что все зачарованно наблюдали за Герхартом Руссе, что танцевал, смеялся и плакал одновременно, а его рыжие волосы сгорали в пожаре заходящего солнца. Ту ночь Герхарт проплакал в подушку, радуясь тому, что был нем, ведь если бы все оказалось иначе, то на его вой сбежался бы весь штаб.       Он креп с каждой вылазкой, но его оптимизм и веселый нрав не покидали его ни на секунду. Только так он мог сохранить свой рассудок, ведь рассудок Ремберта уже потихоньку начал давать трещину. Уговорить друга прекратить все это у него не получалось. В ответ на грифельной доске появлялась молчаливое слово не немого человека: только это я и умею. И как бы Герхарт его не убеждал в обратном, Ремберт не принимал его слова близко к сердцу.       — Прошу, Рем, ты не можешь заниматься этим один. Раздели эту ношу со мной, — Герхарт считал нужным говорить об этом, потому что понимал, что все это для Ремберта — своего рода ритуал, в который не может вмешиваться всякий. На это нужно было одобрения самого Ремберта.       — Не пытайся говорить, — писал Ремберт, стирая фразу Руссе с грифельной доски, чтобы написать свою. — Улыбайся. Я буду счастлив.       Руссе улыбался ярко, как только он умел, внутри сгорая от собственной слабости и бессилия. Он думал, как долго сможет радовать друга этой улыбкой, за которой, если приглядеться, прячется отчаяние.       За день до очередной экспедиции Ремберт жаловался на головные боли. Герхарт заварил Рему какие-то травы, припоминая их успокаивающие свойства. Друг заснул, а Герхарт полночи проводил грифелем по доске, обдумывая, как же изложить свою мысль правильно, но каждый раз стирал фразу тряпкой. Он вспомнил об этом утром, когда был в конюшне, подкармливая свою лошадь, и написал на доске обычную фразу, просто с надеждой, что когда-нибудь вся его писанина окупится и Ремберт перестанет губить себя. Отвлек его командор Шадис, напоминая, чтобы тот захватил свисток. Как будто Руссе в первый раз выходит за стены, ей-богу, — поэтому Герхарт не успел показать надпись другу, а когда вспомнил, то только улыбнулся, сетуя на свою забывчивость.       Они ехали по привычной местности, действуя по стандартной схеме. Снова арьергард, снова прикрывать тылы. Но все не выходит с самого начала. Погода меняется: тучи заполнили собой всю лазурь, но чувствовалось, что дождя не будет — хоть в чем-то был плюс. Плюс, действующий на руку людям, но не гигантам. На деле это оказалось плюсом для девиантов, ведь люди несколько расслабились и ослабили бдительность, ратуя на солнце, скрытое под толстым слоем туч.       В этот раз Руссе заметил его поздно. Свист, разнесшийся по долине, оказался слабым, совершенно беспомощным. Герхарт взмыл на тросах УМП, прицеливаясь к шее девианта, но все пошло неправильно. Его сжали. Рот Руссе открылся, расширился так, как никогда раньше... но из него не вышло ни звука. Над долиной разнесся крик — на секунду ему показалось, что это его собственный голос. Руссе успел заметить белое, словно полотно, лицо Ремберта. Он скакал галопом к нему, зная, что Герхарту ничего не поможет. Руссе мотал головой, останавливая его. Изо рта шла кровь, но он выдавил из себя самую лучезарную улыбку, на которую способен, надеясь, что у него получилось правильно попрощаться. Руссе исчезал впотьмах, чувствуя невыносимые жар и боль, не слыша, но зная: Ремберт кричит сейчас за двоих. У него есть голос.       Когда все части оказались погружены в повозку, Ремберт подошел к последнему кусочку.       Левая рука и грифельная доска.       Ремберт поднял доску, а на цепочке продолжала болтаться рука его друга, будто требующая рукопожатий. Он прочитал надпись, и чувство необъятной потери захлестнуло его с головой. Он твердил себе, что теперь уж точно никому и никогда не доверит это дело, ни за что.       Не позволяй этому поглотить себя, не оставайся один, прош…