Глава 1

Невероятный холод — такой, какой невозможно вообразить тому, кто никогда не ступал за стены Азкабана, — разбудил Драко Малфоя в глухие предрассветные часы. В камере почти никогда не проникал естественный свет, независимо от времени суток, и потому скудное пространство освещалось лишь тусклым, почти бесполезным светильником, вмонтированным в потолок. Было так рано — или, пожалуй, так поздно, в зависимости от того, как смотреть, — что даже привычные нечленораздельные крики других узников тонули в яростном вое ветра за стенами. Здание круглосуточно стерегли бесчисленные дементоры, и вместе с вечной сыростью это рождало гнетущую атмосферу, которая пробирала Драко до самых костей. За одиннадцать лет в Азкабане он не раз спрашивал себя, доведётся ли ему когда-нибудь снова почувствовать тепло. Вопреки тому, что он сам мог бы утверждать в юности, за годы заключения Драко пришёл к твёрдому убеждению: эта холодная, негостеприимная камера — именно то, что он заслужил. Драко смирился со своей участью — насколько это вообще было возможно. Последние десять лет он придерживался строгого распорядка дня, цепляясь за него как за единственный способ сохранить остатки здравомыслия. Он всегда просыпался рано — привычка человека, который всю жизнь спал чутко и сколько себя помнил мучился кошмарами. Когда-то, в роскошном поместье Малфоев, он мог позволить себе роскошь ворочаться в предрассветные часы под балдахином мягкой постели. Но в тюрьме он давно усвоил: если проснулся — нет смысла пытаться выкроить лишние часы сна. Отдых в этом месте оставался для Драко таким же неуловимым, как прячущаяся демимаска. Каждый день повторял предыдущий с безжалостной точностью. В последние годы заключения Драко научился ценить эту предсказуемость — ведь «интересный» день в Азкабане был именно тем, чего он никогда себе не пожелал бы. Те дни, которые другие могли бы назвать интересными, стали для него самыми страшными в жизни. Он полюбил скуку сильнее, чем мог когда-либо представить. Проснувшись, он сразу начинал тренироваться. В первые недели это было лишь способом хоть немного согреться, когда холод пробирал до мозга костей. Но со временем это переросло в одну из его навязчивых идей — использовать ту крошечную долю контроля, которая ещё оставалась в его власти. Тот Драко, которого отправили в Азкабан сразу после окончания Волшебной войны, съёжился бы при виде человека, носящего теперь его имя. Он стал почти неузнаваемым. Конечно, со временем он возмужал, но благодаря регулярным нагрузкам — куда крупнее, чем кто-либо мог бы предположить. Он превратился в гору мускулов, перекатывающихся под кожей подобно океанским волнам, что бьются о тюремные стены. Если бы потолочный светильник давал достаточно света, тень Драко растянулась бы на всю крохотную камеру. От прежнего «я» остались лишь две безошибочно узнаваемые черты: платиновые волосы Малфоев и выразительные голубые глаза. После привычной тренировки наступала следующая неизменная часть дня — доставка безвкусной субстанции, которую Драко упорно отказывался называть едой. Каждая трапеза была одинаковой: бесцветная, отвратительная бурда и кусок хлеба, который скорее годился бы в качестве метательного снаряда, чем пищи. Он неловко устраивался на слишком коротких для его мощного тела нарах и ждал, когда один из грубых, нелюдимых охранников принесёт поднос сомнительной чистоты с утренней порцией. Но сегодня привычный распорядок Азкабана дал трещину. Вместо аврора, которого за нерадивость сослали на этот пост в Северном море, у двери камеры появился адвокат Драко. — Доброе утро, мистер Малфой, — начал тучный мужчина, неловко поправляя пиджак, который явно стал ему тесен. — Мистер Макдауэлл? — переспросил Драко, спускаясь с койки и подходя к двери. — Что вы здесь делаете? У меня ведь не назначено слушание в Визенгамоте? — Совсем наоборот, молодой человек. Вас освобождают, — объявил Макдауэлл. Охранник, следовавший за ним, взмахнул палочкой, отпирая дверь. Это позволило адвокату войти в камеру и протянуть Драко небольшой свиток пергамента. — Освобождают? — Драко был ошеломлён. — Мне осталось восемнадцать месяцев срока. Редко кому удавалось досидеть до конца в Азкабане и не сойти с ума — о досрочном освобождении и речи быть не могло. — Кажется, мне удалось убедить Визенгамот не только в том, что вы вряд ли совершите повторное преступление, но и в том, что вас следует освободить немедленно. Драко недоуменно уставился на него. — Я... что? Макдауэлл издал глубокий смешок — слишком весёлый для человека, только что прошедшего мимо сотни дементоров. — Драко, мой мальчик, ты серьёзно собираешься со мной спорить? Должен сказать, это вряд ли та радостная реакция, на которую я рассчитывал. Драко тряхнул головой, пытаясь осмыслить услышанное. Освобождение. Свобода. Уход из этой тюрьмы? Он никогда не позволял себе задерживаться на этих мыслях надолго — они казались бесконечно далёкими, почти невозможными. Он давно отказался от надежды, что после Азкабана у него будет хоть какая-то жизнь, и даже не смел мечтать о том, чем займётся, если когда-нибудь вернётся в мир. Всё, что он знал о внешнем мире, сводилось к скудным сведениям от Макдауэлла. Сразу после приговора Визенгамота, когда все трое Малфоев получили разные сроки, Министерство конфисковало поместье — частью в счёт возмещения ущерба, частью чтобы очистить его от оставшихся тёмных артефактов. Сам Драко едва ли стал бы оспаривать это решение; даже если бы он захотел вернуться в большой мир, ему не хотелось вновь жить в том ужасном месте. Малфой-Мэнор был единственным домом, который он знал — не считая, конечно, Хогвартса, — но в нём никогда не было того гостеприимного тепла, какое, по его представлениям, царило в домах других людей. Там обитали только кошмары. Драко так стыдился своей фамилии, что не испытывал ни малейшего желания когда-либо снова переступить порог поместья. Всё, что могло остаться от желания восстановить репутацию семьи или самого дома, умерло вместе с матерью пять лет назад. Драко понятия не имел, чего ожидать от мира за стенами. Заключённым в Азкабане не разрешалось иметь никаких материалов для чтения — ни книг, ни писем, ни, тем более, газет. Отсутствие писем его не тревожило: единственным человеком, который мог бы ему написать, была Нарцисса, но и она сидела в тюрьме, пока не умерла. А вот отсутствие книг и газет угнетало по-настоящему. До войны он был страстным читателем, и мысль об отбывании срока в этом печально известном месте не казалась такой уж страшной — пока ему не сообщили, что до конца срока он не сможет взять в руки никакой текст. В тот день Драко окончательно оставил веру в какое-либо «после»: без чтения, как он знал, его разум неизбежно превратится в жидкость — это был лишь вопрос времени. Заметив, что клиент впал в ступор, Макдауэлл подошёл ближе и похлопал его по плечу: — Идём, парень. Пойдём заберём твою палочку. Этого хватило, чтобы вернуть Драко в реальность. Прошло одиннадцать лет с тех пор, как он в последний раз чувствовал магию. В первые годы магическая сущность внутри него яростно боролось с защитными чарами, подавляющими беспалочковую магию, но потом он почти физически ощутил, как она увядает. Мысль о том, что палочка снова окажется в его руке, была почти невыносимой — и всё же магия, ещё теплившаяся глубоко внутри, вспыхнула при одном лишь упоминании. Макдауэлл вывел его из камеры по грязному коридору в небольшой кабинет без окон и велел сесть на металлический стул. Оставшись один, Драко почувствовал странную смесь возбуждения и тревоги. Стены были голыми, и он попытался сосредоточиться на том, что делать дальше. За одиннадцать лет могло измениться слишком многое, чтобы строить хоть какие-то ожидания. И только сейчас до него по-настоящему дошло: возвращаться ему абсолютно некуда. Прежде чем он успел окончательно утонуть в этих мыслях, в кабинет вернулся Макдауэлл с небольшим пластиковым пакетом. В нём лежали вещи, конфискованные при прибытии: добротный чёрный костюм, который теперь оказался бы ему комично мал; элегантные туфли из драконьей кожи, всё ещё блестевшие, словно их отполировали только вчера; и его драгоценная палочка из боярышника с жилой единорога. Драко нерешительно взглянул на адвоката, ожидая подтверждения, что ему позволено прикоснуться к своим вещам. — Давай же, сынок. Не думаю, что ты хочешь и дальше ходить в этом рванье, — сказал Макдауэлл, кивнув на ужасную робу, которую Драко носил последнее десятилетие. Драко поднялся и осторожно взял пакет, выложив содержимое на пустой стол. Ему было трудно вспомнить время, когда он был достаточно худощав, чтобы влезть в этот костюм. Всё казалось капсулой времени, принадлежавшей незнакомцу. Но один предмет не ощущался чужим. В тот миг, когда кончики пальцев коснулись гладкого дерева палочки, мощная волна магии прокатилась по телу, едва не сбив его с ног. Макдауэлл тут же поддержал его: — Прости, должен был предупредить. Просто крепко сожми её и привыкни. Присядь. Он пододвинул стул ближе. Драко опустился на сиденье, сжимая палочку в руке. Голова закружилась, дыхание сбилось, а магия обжигала вены раскалёнными искрами. Он изо всех сил старался не вскочить, цепляясь за видимость контроля. Когда искрящееся электричество сменилось ровным, глубоким гулом во всём теле, дыхание наконец выровнялось. Взгляд его метнулся между Макдауэллом и одеждой на столе — молчаливый вопрос о разрешении трансфигурировать её. Получив кивок, Драко медленно взмахнул палочкой, и чёрный костюм мгновенно увеличился до нужного размера. — Оставлю тебя на минуту, чтобы ты мог переодеться, — сказал Макдауэлл и вышел в коридор. Драко наложил на себя быстрое очищающее заклинание, хотя в глубине души знал: сколько бы раз он ни повторял «Экскуро», от этой камеры ему никогда не очиститься до конца. Он переоделся с привычной быстротой, выработанной годами. Осторожно поставив чёрные лоферы на пол, он едва не вздохнул от удовольствия, когда мозолистые босые ступни погрузились в мягкую стельку. Он давно забыл, каково это — ощущать комфорт мастерски наложенных смягчающих чар. Сделав несколько нерешительных шагов, он открыл дверь. — Что ж, мистер Малфой. С этого момента вы — свободный человек. Я провожу вас до точки трансгрессии. Обычно я говорю клиентам, что не хотел бы больше о вас слышать, и хотя я искренне надеюсь, что мои услуги вам больше не понадобятся, мне было приятно вас представлять. Так что, если вам что-нибудь понадобится... — Макдауэлл замолчал и виновато улыбнулся. — Вообще-то, мистер Макдауэлл, я... — начал Драко, но запнулся, не зная, с чего начать ворох вопросов, роящихся в голове. — У вас будет немедленный доступ к семейным сейфам в Гринготтсе. Я знаю, что Министерство взяло свою долю — и, возможно, даже больше, — и что поместье вам больше не принадлежит, но средств должно хватить с лихвой, чтобы обустроиться, — успокоил его Макдауэлл. — Спасибо. Честно говоря, я не позволял себе даже мечтать об этом дне. Я просто не уверен, что делать дальше... Мне некуда идти, — признался Драко, и в голосе его скользнул оттенок стыда. — Ах, пустяки. Мой зять пару лет назад выкупил довольно милый паб в Косом переулке. Наверху есть небольшая квартира — я уверен, он с радостью поселит вас там. Драко моргнул: — Он согласится принять бывшего Пожирателя смерти в качестве жильца? Макдауэлл укоризненно покачал головой: — Ну же, Драко, ты знаешь моё отношение к подобным мыслям. Ты отбыл наказание за то, во что был втянут несовершеннолетним. Сегодня ты не больше Пожиратель смерти, чем кто-либо другой. Мой зять будет рад тихому, респектабельному молодому человеку, которому нужно встать на ноги. Возразить было нечего. Макдауэлл всегда был таким — неисправимым оптимистом в отношении будущего Драко. Если бы это не было так искренне, Драко, пожалуй, презирал бы его за это. Но за одиннадцать лет он успел привязаться к адвокату. Он коротко кивнул. Макдауэлл повёл его дальше по неприглядным коридорам, и впереди наконец забрезжил серый дневной свет. В голове Драко мелькнуло, что любой другой заключённый сравнил бы это со «светом в конце тоннеля», но у него уже не осталось сил на столь банальные метафоры.

***

Оказавшись один в новой квартире над пабом «Скрещенные палочки», Драко вдруг осознал, что понятия не имеет, как выглядит обычная «квартира». Это, конечно, было далеко не поместье, но всё равно бесконечно лучше тюрьмы. Пространство оказалось тёплым и почти уютным: гладкие, потёртые деревянные полы, безликие картины с видами английской деревни на стенах. Кровать была достаточно широкой, чтобы вместить его нынешние габариты, а настоящее постельное бельё казалось немыслимой роскошью. Сквозь щели в стенах не доносились завывания призраков; вместо этого до слуха долетал восхитительный гул голосов из паба внизу и шум оживлённой пятничной ночи в Косом переулке. Для обычного человека это были бы привычные удобства, но Драко они вызывали лишь нервное напряжение. Слишком много тепла. Слишком много шума. Слишком много пространства. Единственное, что он по-настоящему оценил, — большое окно, выходящее на улицу. Годами он мечтал увидеть хоть что-то, кроме беспокойного океана и серого неба, по которому скользили дементоры. Вид из нового окна оказался куда интереснее. Хотя шум толпы всё ещё давил, Драко почувствовал лёгкое возбуждение от возможности наблюдать за миром, не вступая с ним в контакт. Он сел на край кровати и принялся смотреть сквозь щель в занавесках. Он видел семьи с маленькими детьми, заходящими в лавки. Гадал, как сложилась бы его собственная жизнь, будь всё иначе: смог бы он стать одним из тех отцов, что носят малышей на руках? Когда стемнело, семьи разошлись, и улицу заполнила толпа его сверстников. Появилось множество новых заведений, которых не было во время его последнего визита. Он пытался разглядеть знакомые лица, но время стёрло их из памяти. Убедившись, что с улицы его никто не заметит, Драко спустился вниз. Прямого выхода из комнаты не было, поэтому пришлось пробираться через переполненный паб, чтобы выйти покурить в узкий переулок между зданиями. К счастью, посетители были слишком поглощены выпивкой, чтобы обращать на него внимание. Холодный ночной воздух освежал. Прислонившись к углу стены, он достал металлический портсигар. Это была вредная привычка, приобретённая в Азкабане, но она успокаивала нервы. Первая затяжка обожгла лёгкие, вызвав приятное головокружение. Он был благодарен хотя бы за то, что теперь может купить сколько угодно мятных леденцов, чтобы перебить запах. Пока он курил, мимо проходили группы ведьм и волшебников. Драко казалось, будто он попал в другую реальность — настолько всё вокруг было чужим. Но вдруг его взгляд встретился с глазами миниатюрной ведьмы. — Драко? — широко раскрыла она глаза и направилась прямо к нему в тень. Когда она подошла ближе, он узнал её мгновенно. — Пэнси? — О боги! — рассмеялась она. — Когда тебя выпустили? Я думала, ты умер! Он пожал плечами: — Сегодня утром. И нет, к моему собственному удивлению, я вполне жив. Пэнси шагнула вперёд и обняла его. Это было так неожиданно — он не помнил, когда в последний раз кто-то прикасался к нему без намерения причинить вред. Почувствовав, как он инстинктивно напрягся, она тотчас отстранилась с сочувствием во взгляде. — Боги, ты почти неузнаваем, — произнесла она с любопытством. — Но ты же всё-таки узнала? — спросил он, затягиваясь. — Волосы, — она указала на его голову. — И этот твой вечный хмурый вид. Драко закатил глаза. Приятно было убедиться, что Пэнси Паркинсон остаётся собой. Она подошла ещё ближе и прищурилась: — Это что... татуировка? — Да, у меня их немало, — признался он, зажав сигарету в губах и закатав рукав, чтобы показать хвост дракона, обвивающий предплечье. Сам дракон уходил выше — на плечо и спину. — Значит, вот чем ты занимался одиннадцать лет, пока игнорировал мои письма? Драко недоуменно нахмурился: — Письма? — Да, Драко. Письма, которые я слала тебе каждую неделю последние десять лет. И на которые ты ни разу не ответил. Он покачал головой — не потому, что письма скрывали от него, а потому, что кто-то писал в пустоту целых десять лет. — Прости, дорогая. Нам запрещали любые контакты с внешним миром... Ты правда продолжала писать? Она мягко улыбнулась. — Я хотела, чтобы ты знал: кому-то здесь не всё равно, что с тобой будет. Даже если ты не хочешь говорить со мной. Он долго смотрел на неё молча. Если бы он ещё умел чувствовать благодарность, он бы её почувствовал. — Прости, я, кажется, разучился вести нормальные беседы, — заметил он с клинической точностью, затаптывая окурок. — Пустяки. Ты здесь пьёшь? — Нет, я живу наверху. Мэнор конфисковали. Она хитро улыбнулась: — В таком случае ты идёшь с нами — и выпьешь! — С «нами»? — Ты понятия не имеешь, что произошло за эти десять лет. Проще показать. Идём. Паб стал ещё многолюднее. Они пробирались к столику в дальнем углу, и как только Драко осознал, кто там сидит, он замер на месте. Пэнси скользнула в кабинку к двум третям «Золотого, блять, трио». Гарри Поттер улыбнулся ему — он выглядел почти так же, как в воспоминаниях Драко. Сидел небрежно, обнимая за плечи рыжую девушку (Уизли, имя которой мгновенно вылетело из головы). С другой стороны Рон Уизли сверлил его взглядом; время явно не смягчило его ненависть. Рон заметно раздался в плечах и набрал вес — годы явно не пошли ему на пользу. — Привет, Малфой, — мягко сказал Гарри. — Рад тебя видеть. Девушка Уизли кивнула, но её брат продолжал злобно пялиться. Драко вопросительно взглянул на Пэнси. — Садись, Драко. Всё в порядке, они не кусаются. Мы дружим уже много лет. Он нерешительно втиснулся в кабинку рядом с Панси. — Если вкратце, я основала благотворительный фонд после войны, и мы пересеклись, когда я финансировала законопроект о самоопределении кентавров, над которым работала Гермиона, — пояснила Пэнси. Её взгляд переместился на ту, что как раз возвращалась от барной стойки с охапкой бокалов сливочного пива. Гермиона Грейнджер. Она была прекрасна — так, как он даже представить не мог. Время оказалось к ней щедрым. Волосы остались всё той же львиной гривой, живущей собственной жизнью. Фигура стала женственнее, формы — округлее. Кожа цвета слоновой кости слегка порозовела, когда она заметила его взгляд. Она держалась с той уверенностью, которую по праву заслужила. Лицо её осветилось искренней улыбкой, едва она увидела блондина. — Малфой? Это ты? — спросила она с лёгкой ноткой удивления. — Грейнджер, — ответил он низким голосом, кивнув. — Давай я уступлю тебе место. Драко попытался встать, но Пэнси удержала его за руку: — Глупости, мы все поместимся! Гермиона грациозно опустилась рядом с ним, слегка прижавшись плечом. — Я так рада тебя видеть! Она улыбалась совершенно открыто. Драко понял: она не притворяется. Глядя в её глаза, он снова увидел тот золотистый свет, который, как он всегда верил, жил в ней. Героиня войны, образец для подражания... её доброта к осуждённому Пожирателю смерти казалась почти невозможной. Грейнджер часто приходила ему на ум в Азкабане — сама того не зная, она заставила его думать о ней, когда выступила в его защиту на суде. Драко до сих пор не понимал, что побудило Гарри и Гермиону явиться на его процесс в начале 1999 года. Он помнил, как его сердце почти остановилось, когда они вошли в зал: он ждал только требования пожизненного заключения. На Гермионе был строгий серый деловой костюм, отчего она казалась старше — настоящим серьёзным библиотекарем. Гарри выступал первым. Он говорил уверенно, убеждая суд, что у Драко не было настоящего выбора, что он был лишь ребёнком, загнанным в угол отцом. Гарри утверждал: Драко не заслуживает столь сурового наказания, как те, кто примкнул к Тёмному Лорду по собственной воле. Затем место заняла Гермиона. Она явно нервничала, вцепившись побелевшими пальцами в свои записи. Речь её была долгой. Она рассказывала историю мальчика, лишённого права на самоопределение. Драко едва узнавал в её словах собственную жизнь. Она объясняла его издёвки над ней как результат многолетнего негативного влияния со стороны родителей. Она видела в нём то, чего он сам в себе не замечал, — нечто, достойное искупления. Грейнджер просила суд о реабилитации вместо тюрьмы. Закончив речь, она ушла, ни разу не взглянув в его сторону. Одиннадцать лет в камере он мечтал, чтобы она тогда посмотрела на него. Хотя бы на секунду. Чтобы он смог увидеть: она сама верит в свои слова. И чтобы он смог поблагодарить её. Мотивы Поттера были понятны — он возвращал долг Нарциссе, да и вообще привык спасать Драко. Но Гермиона оставалась загадкой: он был жесток к ней семь лет, а она пыталась уберечь его от зла. Её голос вернул его в настоящее: — В газетах не писали, что тебя освобождают. Ты давно на воле? Драко лишился дара речи, и Панси снова ответила за него: — Его выпустили сегодня. Он живёт наверху. — О! — воскликнула Гермиона. — Что ж, мы собираемся здесь каждую пятницу. Будем рады видеть тебя в нашей компании. Все за столом согласно закивали. Все, кроме Рона Уизли. Тот проворчал что-то невнятное, за что тут же получил гневный взгляд от сестры. — Заткнись, Рон. — Ой, да ладно тебе, Джинни! Мы серьёзно приглашаем Пожирателя смерти за наш стол? — рявкнул Рон. Те немногие, кто ещё сохранил остатки идеализма, ахнули и выглядели искренне оскорблёнными за Драко, но сам он, к собственному удивлению, впервые по-настоящему понимал позицию Уизли. Джинни — теперь он знал её имя — бросила на Малфоя извиняющийся взгляд и нахмурилась. Но он лишь слегка качнул головой, показывая, что всё в порядке: — Всё нормально. — Это вовсе не нормально! — возразила Гермиона, защитным жестом выставив левую руку перед Драко, словно заслоняя его от дальнейших нападок. Он посмотрел на неё сверху вниз и заметил глубокую морщинку между бровей — ту самую, что всегда появлялась, когда она злилась на Уизли. Взгляд его скользнул ниже — по лицу, по шее, вдоль вытянутой руки — и внезапно замер, зацепившись за тонкое золотое обручальное кольцо. Драко всегда полагал, что она выйдет замуж за Поттера, но, судя по тому, как тот миловался с Джинни, за время его отсутствия всё сложилось иначе. — Кончай, Гермиона. Только не снова, — выплюнул Рон, и негодование буквально исходило от него волнами. Драко невольно задумался: что же произошло за эти одиннадцать лет, если все так разволновались и бросились защищать его от одного из основателей их компании? Очевидно, над столом висело нечто недосказанное, связанное с самим фактом его существования, и он решил, что пора уходить, пока ситуация не накалилась ещё сильнее. Он осторожно коснулся руки Гермионы, всё ещё преграждавшей путь между ним и остальными: — Ладно... Было приятно со всеми повидаться, но день выдался длинным, так что я, пожалуй, пойду спать. Ещё раз спасибо за такой... э-э... радушный приём. Гермиона взглянула на него: лицо её смягчилось, уголки губ печально опустились. Она вздохнула и поднялась, освобождая ему проход. Кивнув компании на прощание, Драко направился к лестнице, стараясь выглядеть непринуждённо. Но стоило ему скрыться из виду, как он перешёл на широкий шаг, преодолевая ступеньки через одну. Запершись в квартире, он подошёл к окну. Без палочки погасил свет, чтобы наблюдать за улицей, оставаясь невидимым. Косой переулок поутих: большинство компаний уже разошлись по заведениям. Драко решил дождаться момента, когда его бывшие одноклассники соберутся уходить. Больше всего его интересовало — кто и с кем уйдёт. В ожидании он вновь погрузился в мысли. Лишенный в тюрьме газет и писем, он мог лишь воображать судьбы Золотого трио. Он часто представлял жизнь, которой могла бы жить Гермиона Грейнджер. Проведя большую часть юности в унаследованной ненависти к её происхождению, Драко на самом деле почти ничего о ней не знал — кроме статуса крови и пресловутого заучивания. У него никогда не было повода заглянуть глубже того образа, который она показывала миру, но её пылкая защита на суде навсегда изменила его мнение. В перерывах между тренировками, за сигаретой или в ожидании еды Драко заполнял пустоту грандиозными фантазиями о жизни Золотой Девочки. В его воображении она была женщиной, знавшей себя лучше кого-либо другого; если она ставила цель — та достигалась с безупречным совершенством. Он представлял, как она получает мастерство по одному из школьных предметов и возвращается в Хогвартс профессором. В другие моменты видел её первой маглорождённой Министром магии. Солнце вставало и садилось за стенами Азкабана, а Драко гадал, чем в эту самую секунду занята Гермиона. Он свято верил: что бы она ни делала, всё направлено на то, чтобы сделать мир лучше. Его собственный мир — по крайней мере — стал значительно лучше от одного осознания её существования. Эти размышления долгие годы удерживали его разум от распада. Пока другие узники в соседних камерах медленно сходили с ума, сознание Драко оставалось целым, вращаясь вокруг Гермионы Грейнджер. Он видел её в красивом доме, наполненном всем, чего так не хватало его собственному детству: тёплым светом, счастьем, смехом и, конечно, любовью. Он искренне верил, что она выйдет за Поттера — в школе они казались неразлучными. В его мечтах у них было несколько детей: мягких и умных, как Гермиона, и удачливых, как Гарри. Даже если догадки были неверны, он просто желал ей жизни, полной безграничного потенциала. Однако сцена в пабе разбила эти фантазии вдребезги. Гарри был с младшей Уизли, а Гермиона, хоть и замужем, вышла не за Поттера — и Драко понятия не имел, за кого именно. Глядя в тёмное окно, он получил ответ. Пэнси вышла первой и быстро скрылась в дверях другого паба, явно намереваясь продолжить вечер. За ней последовали Джинни и Гарри — рука об руку, направляясь к точке трансгрессии. Улица на миг опустела. Затем появилась Гермиона. Следом за ней, слегка пошатываясь, плёлся этот неуклюжий олух — Рон Уизли. В тот момент Драко больше всего на свете хотел, чтобы окно открывалось и он мог подслушать их разговор. Но даже без слов язык тела говорил красноречивее любых слов. Гермиона шла быстро, спина её была напряжена — Драко помнил, как точно так же она держалась в школе, когда приходила в ярость (обычно по его вине). Рон ковылял следом, выкрикивая в её сторону какие-то невнятные слова. Это лишь сильнее её злило: она резко остановилась посреди улицы и обернулась к нему. Кулаки сжаты, руки вытянуты вдоль тела — она обрушила на него весь свой гнев. Драко жалел, что не умеет читать по губам, но и без того было ясно: разговор далёк от приятного. Он прищурился, пытаясь разглядеть детали в тусклом свете фонарей. Уизли подошёл слишком близко — ближе, чем Малфою хотелось бы, — и грубо схватил её за запястье своей огромной лапищей, словно удерживая на месте. Тело Гермионы мгновенно напряглось. В ту же секунду кровь Драко заледенела, а челюсти сжались так сильно, что зубы едва не треснули. Прежде чем он успел решить, броситься ли вниз и защитить её честь с той же самоотверженностью, с какой она час назад защищала его, Гермиона сама оттолкнула Уизли, заставив того пошатнуться. Драко не отрывал взгляда от рыхлой фигуры Рона, пока тот не скрылся с хлопком аппарации. Убедившись, что ей больше ничто не угрожает, он вновь посмотрел на улицу. Гермиона замерла перед пустой витриной, баюкая руку, за которую её только что схватили. Она прислонила ладонь к холодному стеклу, заглядывая внутрь, затем тяжело вздохнула и отстранилась. Помедлив, она обернулась к пабу — и Драко готов был поклясться, что она посмотрела прямо в его окно, словно видела того, кто прячется за тёмным стеклом. Он отпрянул, будто его поймали на горячем. Когда он набрался смелости вернуться к окну, она уже медленно уходила к точке трансгрессии в верхнем конце переулка. Хотя он был уверен, что она не могла его заметить, увиденное лишило его покоя до конца ночи. Он прокручивал сцену в голове снова и снова, пока кусочки пазла не сложились в пугающую истину: Гермиона Грейнджер вышла замуж за чёртова Уизли. Пивное брюхо, жалкое подобие мужа для Золотой Девочки — и она была глубоко несчастна. Эта мысль терзала его, приводила в ярость. То, что осталось от его сердца, разбилось на миллион осколков — ради неё. Это была не та жизнь, которую он для неё воображал. Уизли не заслуживал даже тени её привязанности; Драко был уверен: этот бездельник за всю свою никчёмную жизнь не сделал ничего, чтобы быть её достойным. Что этот нищий растяпа мог ей дать? Он наверняка даже не понимал, какое сокровище спит рядом с ним каждую ночь. Драко не сомневался: Уизли не способен боготворить её так, как она того заслуживала. Так, как мог бы он сам. Та Гермиона, которую он знал, никогда не смирилась бы с жизнью, настолько ниже её уровня. В тот момент Драко решил: он докопается до сути, чего бы это ни стоило. Меньшее, что он мог сделать для женщины, которая спасла его, — вернуть ей жизнь, которую она заслужила, но была слишком добра, чтобы требовать её для себя. Отойдя наконец от окна, чтобы лечь в постель, Драко инстинктивно прижал ладонь к татуировке на левой стороне груди. Для любого другого это был бы просто один из множества рисунков, набитых в Азкабане — обычное дело в те редкие дни, когда узникам разрешали собираться в общей комнате. За десять лет на его теле почти не осталось чистой кожи, но эту татуировку он сделал себе сам, уже набравшись опыта. Она была одной из немногих, к которым он чувствовал настоящую привязанность. Небольшая раскрытая книга, страница которой вот-вот перевернётся. Любому он мог бы сказать, что это символ любви к чтению, но смысл был глубже. Это было вечное напоминание о Гермионе Грейнджер — той, что попыталась перевернуть для него новую страницу. Он устроился в постели, поглаживая пальцами чёрные чернильные линии, и уснул, мечтая о том, как подарит ей жизнь, которую она по-настоящему заслужила.