Мороз на стекле и тепло в груди

Зима вцепилась в Драконий Камень железной хваткой. Ветер с Узкого моря теперь не выл, а скрежетал ледяными зубами о базальтовые стены, нагнетая холод в каждую щель. В скриптории, несмотря на жаровни, дышать можно было видимым паром, а чернила на кончике пера застывали быстрее, чем успевали лечь на пергамент. Аэлита работала, закутавшись в два плаща и плотный шерстяной шарф, который однажды утром безмолвно положили у ее двери. Шарф был простым, серым, но невероятно теплым, из тонкой мериносовой шерсти, которой не было на острове. Она ни у кого не спрашивала, откуда он. Она знала. Новый писец, присланный Эймондом, был мужчиной лет пятидесяти, глуховатым и абсолютно безразличным ко всему, кроме аккуратности строк. Он не смотрел по сторонам, не разговаривал. Скрипторий снова стал тихим, как гробница. Но тишина эта была иной. Раньше она была пустой. Теперь она была насыщенной. Наполненной невысказанным. Аэлита ловила себя на том, что в этой тишине ее мысли становятся слишком громкими. И они все чаще возвращались к нему. К тому, как он стоял в нише на лестнице, чистя яблоко. К тому, как свет факела ложился на резкую линию его скулы под повязкой. К тихому, ровному голосу, произносившему приговор Эллейне. Он был жесток. Он был безжалостен. Он видел в людях пешки. И в ней тоже. Но он также спас ее от участи обычной служанки или наложницы. Он дал ей работу, которая заставлял ее мозг гореть, а не пустеть. Он признал ее ум. Он заметил ее. В этом каменном аду, где все остальные либо боялись ее, либо презирали, либо не видели вовсе, он один смотрел на нее. Пристально. Неотрывно. Как на что-то ценное. Однажды поздним вечером, когда она одна (глухой писец уже ушел) корпела над особенно сложным пассажем о валирийских обсерваториях, дверь скриптория открылась. Вошел Эймонд. На нем не было доспехов, только черный дублет и темные штаны, и он казался неожиданно… усталым. Под его единственным глазом лежали глубокие тени. Он молча подошел, посмотрел на ее работу. — Что это? — спросил он тихо. Не «что ты делаешь», а «что это». Как будто интересовался именно объектом ее изучения. — Карта звездного неба, мой принц. Но… не совсем. Здесь обозначены не созвездия, а… периоды наибольшей активности подземного огня. Связано с фазами луны и положением определенных звезд. Автор считает, что это влияет на… на драконов. На их силу, возможно, на способность откладывать яйца. — Логично, — пробормотал он, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть древние символы. Его плечо почти касалось ее плеча. Аэлита замерла, чувствуя исходящее от него тепло и легкий, знакомый запах — дыма, стали и чего-то острого, чистого, как морозный воздух. — Драконы — дети огня и магии. Почему бы звездам не влиять на них? Он выпрямился и прошелся по скриптории, его взгляд скользнул по пустым столам, по застывшим в ожидании свиткам. — Холодно здесь, — констатировал он. — Тебе не должно быть холодно, когда ты работаешь. Завтра сюда поставят еще одну жаровню. Это была не забота. Это была прагматика. Холодные пальцы делают ошибки. Но сердце Аэлиты сжалось от чего-то теплого и запретного. — Благодарю вас, мой принц. Он кивнул, остановившись у ее стола снова. Его взгляд упал на ее руки, покрасневшие от холода. — Ты не носишь перчаток. — В них неудобно писать, — объяснила она. Он протянул руку, взял ее перо — не из ее рук, а со стола — и повертел его в пальцах. Жест был небрежным, но интимным. Как будто он проверял орудие своего лучшего работника. — Найдут тебе другие. Более тонкие. Из кожи ягненка. — Он положил перо на место. Его пальцы на мгновение задержались рядом с ее рукой на столе. Не прикоснулись. Просто… были рядом. — Я не могу позволить, чтобы мой лучший ум на Драконьем Камне заболел из-за глупой простуды. Мой лучший ум. Слова прозвучали тихо, но отозвались в ней громом. Он никогда не говорил ничего подобного. Его похвала всегда была сухой, деловой. А это… это было почти личное. Он посмотрел на нее. В тусклом свете масляных ламп его сиреневый глаз казался глубже, менее ледяным. — Ты много работаешь, — сказал он. — Вижу это по отчетам. Вижу по твоим глазам. Ты устала. Это не был вопрос. Это было наблюдение. И в нем снова сквозило что-то… не деловое. — Я справляюсь, мой принц. — Конечно, справляешься, — он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Была усталая резкость. — Ты всегда справляешься. Это одна из причин, почему я… — он оборвал себя, резко отвел взгляд. — Почему я держу тебя здесь. Работай. Но не до изнеможения. Мне нужен твой ум острым, а не сожженным. Он повернулся, чтобы уйти, но снова остановился у двери, не оборачиваясь. — И съешь что-нибудь горячее сегодня. Я велел кухне отсылать тебе ужин сюда. Суп и мясо. Не ту похлебку, что едят все. И он ушел, оставив ее одну в тишине, которая теперь гудела от несказанного. От едва уловимых прикосновений, которые не состоялись. От оборванной фразы. «Это одна из причин, почему я…» Почему я что? Почему я терплю тебя? Почему я ценю тебя? Почему я… Она закрыла глаза, прижав ладони к горящим щекам. Ледяной воздух скриптория был ничто по сравнению с пожаром, внезапно разгоревшимся внутри. Она поняла. Поняла с ужасающей, ослепляющей ясностью. Она его любила. Не как героя. Не как благородного принца. А как того, кем он был: холодного, яростного, жестокого, одержимого контролем человека, который видел в ней не просто вещь, а нечто уникальное. Который охранял ее, обеспечивал, заботился о ее комфорте и эффективности с мрачной, безжалостной тщательностью. Он был ее тюремщиком, и он сделал свою тюрьму единственным местом в мире, где она чувствовала себя… замеченной. Нужной. Почти что ценной. Это было извращенно. Это было больно. Это было опасно до безумия. Но отрицать это она больше не могла. Тепло от его близости, трепет от его редких, двусмысленных слов, даже страх перед его гневом — все это смешалось в один густой, опьяняющий коктейль, от которого кружилась голова. Она просидела так, не двигаясь, пока служанка не принесла ужин — действительно, густой бульон с кусками мяса и теплый хлеб. Еда, достойная рыцаря. Он велел. Она ела медленно, чувствуя вкус каждого кусочка. Это была не просто еда. Это был знак. Такой же тонкий и неопровержимый, как шарф на ее плечах, как обещание перчаток, как оборванная фраза. Он не скажет ничего прямо. Он никогда не опустится до признаний. Но его действия… его действия кричали громче любых слов. Позже, в своей каморке, лежа в темноте под тем самым теплым шарфом, она думала о нем. О том, какой он одинокий должен быть. Со своей яростью, своим изуродованным лицом, своей тяжелой короной долга. Он сжигал все мосты, отталкивал всех, кто мог бы быть близок. Кроме нее. Он держал ее близко. Ближе, чем кого бы то ни было. И она, как дура, как пленница, влюбилась в своего тюремщика. В своего дракона. Снаружи выла вьюга. А внутри у нее бушевало лето — жаркое, запретное, полное отчаяния и надежды. Она любила его. И каждая клеточка ее тела, каждый холодный, логичный уголок ее ума кричали.