Кровь на снегу и тепло в темноте

Зима вступила в свою полную силу. Драконий Камень стал ледяной ловушкой. Даже драконы, как говорили слуги, забились глубже в теплые пещеры. Люди же были вынуждены сосуществовать в тесноте каменных стен, и от этого воздух насквозь пропитывался напряжением, страхом и темной, звериной скукой. Аэлита продолжала работать в скриптории, но ее мир уже не был прежним. Осознание своих чувств к Эймонду сделало ее одновременно сильнее и уязвимее. Каждый его визит, каждый небрежный жест, каждое двусмысленное слово она ловила, анализировала, бережно складывала в копилку надежды. Он по-прежнему был сдержан, холоден, деловит. Но теперь она видела то, что хотела видеть: как его взгляд задерживается на ней на секунду дольше необходимого, как он поправляет оставленный для нее на столе новый набор тончайших кожаных перчаток, как его голос становится чуть тише, когда он спрашивает, не мерзнет ли она. Этот хрупкий, невысказанный мир рухнул в ночь полнолуния. Аэлита задержалась в скриптории допоздна, пытаясь закончить перевод сложного текста об оптических иллюзиях в горном тумане — Эймонд интересовался, можно ли использовать дым и туман для маскировки драконов. Когда она наконец потушила лампу и вышла в коридор, было уже глубоко за полночь. Факелы горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Она шла по знакомому маршруту в свою башню, когда из темной ниши, где обычно дежурил стражник (но сейчас его не было), вышли двое. Она узнала их. Это были солдаты из гарнизона. Их лица были размыты в полумраке, но глаза блестели мутным, опасным светом. От них пахло дешевым крепким вином и немытым телом. — Ну вот и она, наша книжная фея, — прохрипел один, более крупный, перекрывая ей путь. — Все одна ходит. Скучно, наверное, в башне одной. — Принц, говорят, ценит ее ум, — усмехнулся второй, тоньше, с хищным лицом. — Давай проверим, что еще он в ней ценит. Ужас, холодный и острый, как лед, пронзил Аэлиту. Она попятилась, но спина уперлась в холодную стену. Крик застрял в горле — кто придет? Кто услышит? — Не трогайте меня, — выдохнула она, и ее голос прозвучал жалко и слабо. — О, мы только потрогаем, — сказал первый, протягивая грубую, мозолистую руку к ее лицу. В этот момент в дальнем конце коридора распахнулась дверь. И на пороге, залитый светом из покоев, возник он. Эймонд. Он был без плаща, в одной рубашке, с растрепанными серебряными волосами, как будто его вырвали из сна или отвлекли от важного дела. Его единственный глаз метнулся по коридору, застыл на сцене у стены, и в нем вспыхнуло нечто первобытное и ужасное. Он не крикнул. Не потребовал остановиться. Он двинулся. Его движение было стремительным и беззвучным, как полет совы. В его руке, откуда ни возьмись, оказался длинный, тонкий кинжал. Первый солдат, тот, что был ближе, только начал оборачиваться, когда лезвие вошло ему под ребро, прямо в сердце. Хрип, бульканье, тяжелое падение на камень. Второй, протрезвев от ужаса за долю секунды, выхватил свой короткий меч, но Эймонд был уже рядом. Удар рукоятью кинжала в висок оглушил солдата, а следующий, точный удар лезвием перерезал горло. Все заняло несколько мгновений. Тишину нарушали только хрипы умирающих и тяжелое дыхание Эймонда. Аэлита стояла, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться, глядя на две темнеющие лужи на полу и на его фигуру, склонившуюся над телами. Потом он выпрямился, вытер лезвие о плащ одного из мертвецов и повернулся к ней. Его лицо в полумраке было страшным. Не от ярости — ярость уже ушла. Оно было абсолютно пустым, холодным, как смерть. Но когда он посмотрел на нее, что-то в нем дрогнуло. Он увидел ее широко раскрытые глаза, дрожь, сотрясающую все ее тело, бледность, сравнимую со снегом за окном. Он шагнул к ней, и она невольно вжалась в стену сильнее, ожидая… она не знала, чего. Но он не ударил ее, не закричал. Он просто остановился перед ней, его дыхание, учащенное от боя, было теперь единственным звуком. — Они… тебя… — его голос сорвался, он сглотнул. — Они тебя тронули? Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Слезы, которые она сдерживала, хлынули ручьем, тихие, беззвучные. И тогда он сделал нечто немыслимое. Он отложил кинжал в сторону, на выступ стены, и обнял ее. Не страстно, не как любовник. Твердо, крепко, почти по-отечески, прижимая ее голову к своей груди. Она почувствовала запах его кожи, мыла, стали и тепла — живого, человеческого тепла, которого ей так не хватало. — Тихо, — прошептал он ей в волосы, его голос был низким, хриплым, но нежным. — Тихо, все кончено. Они мертвы. Больше никто не тронет. Его рука медленно, неуверенно погладила ее по спине. Он никогда никого так не утешал. Это было очевидно. Но он пытался. Для нее. — Я… я не… — всхлипнула она, захлебываясь слезами. — Знаю. Знаю. — Он крепче прижал ее к себе, его подбородок коснулся макушки ее головы. А потом… потом он наклонился и мягко, почти неслышно, поцеловал ее в макушку. Губами. Это был мимолетный, нежный, защищающий жест, полный такой неприкрытой нежности, что ее слезы хлынули с новой силой. Они стояли так, может, минуту, может, вечность, посреди темного коридора рядом с двумя трупами. Он был ее убийцей и ее спасителем. Ее тюремщиком и ее единственным убежищем. Потом он осторожно отстранил ее, все еще держа за плечи. Его лицо снова стало строгим, но в глазах оставалась тень чего-то сломанного, уязвимого. — Пойдем. Ты не можешь оставаться здесь. Он поднял свой кинжал, взял ее за руку (его пальцы, сильные и уверенные) и повел ее не в ее башню, а в свои покои. Никто не встретился им по пути — он, видимо, знал маршруты ночных дозоров. В его кабинете, смежном со спальней, горел огонь в камине. Он усадил ее в большое кресло у огня, накинул на ее плечи свой собственный тяжелый плащ, пахнущий им и дымом, а затем налил ей кубок крепкого, сладкого вина. — Пей. Медленно. Пока она пила, дрожащими руками, он стоял у камина, спиной к ней, глядя на пламя. Его плечи были напряжены. — Их тела уберут. Никто не задаст вопросов. — Он сказал это ровно, как будто говорил о вывозе мусора. — А тебя… тебя больше нельзя оставлять одну. С завтрашнего дня с тобой будет стражник. Из моих личных. Всегда. Он обернулся. Его сиреневый глаз в свете огня казался почти прозрачным. — Ты поняла? Это больше не повторится. Никогда. Она кивнула, все еще не веря происходящему. Он подошел, взял у нее из рук пустой кубок и на мгновение его пальцы снова коснулись ее. Он смотрел на нее, и в его взгляде была борьба. Что-то темное и что-то… новое. Что-то, что заставило ее сердце бешено заколотиться. — Спи здесь сегодня, — приказал он, но в голосе не было приказа. Было… решение. — Я буду рядом. Он указал на низкую кушетку у стены, застеленную медвежьей шкурой, и сам сел в кресло напротив, положив кинжал на колени. Он не собирался уходить. Он собирался охранять ее сон. Когда она, все еще в плаще и в своей одежде, улеглась под тяжелой шкурой, закрыв глаза, она чувствовала его взгляд на себе. Это не было страшно. Это было… безопасно. Она заснула под этим взглядом, впервые за долгое время не чувствуя холода и одиночества. Утром ее разбудили звуки голосов за дверью. Она открыла глаза и увидела, что Эймонд стоит у окна, уже одетый и собранный, как всегда. На полу не было следов крови, только потухший камин и пустой кубок. Как будто ночной кошмар был сном. Вошел слуга с подносом завтрака на двоих. А следом за ним, не дожидаясь приглашения, вкатился Эйгон II, Король. Он был грузным, краснощеким, от него пахло дорогим вином и ленивой силой даже в это утро. Его маленькие глазки с интересом обвели комнату, остановились на Аэлите, сидящей на кушетке в плаще его брата, а затем на самом Эймонде. — Брат! — проревел Эйгон, широко улыбаясь. — Слуги шепчут, что наша маленькая книжная мышь чуть не попала в лапы к котам. И что ты, мой доблестный рыцарь, приютил ее у себя. Хорошо, хорошо. Надо же согревать наших… ценных сотрудников в такую стужу. Его взгляд скользнул по Аэлите с откровенной, пошлой оценкой. — Хотя, судя по виду, ты и сам неплохо справляешься с обогревом. Небось, всю ночь «охранял»? Усердно работал? — Он хитро подмигнул Эймонду. Аэлита почувствовала, как горит лицо от стыда. Эймонд же замер у окна. Он не двинулся, но воздух в комнате стал тяжелым и острым, как перед ударом молнии. — Заткнись, Эйгон, — тихо сказал Эймонд. Голос был спокоен, но в нем была сталь, которая заставила даже короля на секунду смолкнуть. — Ой, прости, прости, — засмеялся Эйгон, но смех был нервным. — Просто шучу. Все знают, у тебя с юмором плохо. После той истории со свиньей… Он не закончил. Эймонд медленно повернул голову, и его единственный глаз, полный абсолютной, бездонной ненависти, впечатал брата в стену. Эйгон откашлялся. — Ладно, ладно. Дела, дела. Приезжают лорды с материка, надо встречать. А ты… продолжай свою… опеку. — Он кивнул в сторону Аэлиты и быстро вышел, оставив за собой шлейф неприятного смешка. Когда дверь закрылась, тишина повисла густая и неловкая. Эймонд продолжал смотреть на дверь, его кулаки были сжаты. Потом он резко обернулся к Аэлите. — Одевайся. Возвращайся в скрипторий. Твой стражник ждет у двери. — Его тон снова был ледяным, отстраненным. Ночная нежность исчезла, сметенная яростью и унижением от слов брата. Но когда она встала, чтобы вернуть ему плащ, он резко махнул рукой. — Оставь. Иди. Она вышла в коридор, где ее уже ждал высокий, молчаливый рыцарь в темных доспехах с сиреневым плащом — цвета глаз его господина. Она шла по коридорам, кутаясь в теплый, пахнущий им плащ, и чувствовала, как внутри нее борются два урагана. Ужас прошлой ночи. Нежность его объятий. Унижение от слов короля. И ледяная стена, которую он снова возвел между ними. Он спас ее. Он убил за нее. Он обнял и поцеловал в макушку. А потом позволил брату оскорбить ее намеками и отдалился. Что это было? Миг слабости? Или что-то большее, чего он сам испугался? Одно она поняла теперь наверняка. Его чувства, какими бы сложными они ни были, существовали. Они были реальными, как кровь на снегу и как тепло его плаща на ее плечах. И они оба теперь были в ловушке: она — от любви, он — от того, что не мог или не хотел ее признать. А вокруг сжималось кольцо войны, и грубый смех его брата напоминал, что их хрупкому миру, их невысказанной связи, осталось недолго.