Выбор дракона

Война, долго копившаяся на горизонте, наконец обрушилась на Драконий Камень. Весть о «Кровавом пире» и гибели Люцериса Велариона превратила планы в планы мести, а холодную расчетливость — в яростную решимость. В кабинете Эймонда царила атмосфера похоронного пира, где вместо вина подавали гнев. Аэлита сидела в своем углу, переводя донесения с Твердого. Эймонд стоял у стола, его фигура, напряженная как тетива лука, отбрасывала длинную тень. Вдруг дверь с грохотом распахнулась. Эйгон II вошел, грузный и запыхавшийся, его лицо пылало от дорогого вина и самодовольства. Он проигнорировал капитанов, его маленькие глазки сразу нашли Аэлиту. — Опять тут? — фыркнул он. — Брат, ну сколько можно? У тебя война на носу, а ты в девчонку с книжками играешь? Я тебе настоящую привез — из Лиса, опытную, гибкую, не то что эта… — Выйди. — Голос Эймонда прозвучал не громко, но с такой леденящей стальной подавленной яростью, что даже Эйгон замер. Капитаны, не дожидаясь повторения, быстро покинули комнату, бросив на Аэлиту сочувствующие взгляды. — Ой, да ладно тебе! — Эйгон махнул рукой, но шагнул к столу, понизив голос нарочито-сочувственным тоном. — Слушай, я же по-братски. Ты весь в делах, в заботах. Напряжен. Мужику нужно… расслабиться. Нормальной бабой. А эта… — он кивнул в сторону Аэлиты, — что с нее взять? Холодная, костлявая книжная моль. Она тебе даже… — ЗАТКНИСЬ. — Эймонд распрямился во весь рост. Он не кричал. Он прошипел это слово с такой концентрацией ненависти, что Эйгон физически отшатнулся. — Следующее оскорбление в ее адрес, и я вышвырну тебя с этого острова лично, король ты или нет. Она не «эта». Ее зовут Аэлита. И она в десять раз ценнее тебя, твоих советников и всей твоей похабной свиты, вместе взятых. Теперь убирайся. У нас есть настоящая война, а не твои бордельные фантазии. Эйгон побледнел, потом покраснел от злости и унижения. Он что-то пробормотал, бросая на брата взгляд, полный злобы, и тяжело выкатился из комнаты, хлопнув дверью. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Эймонда и тиканье водяных часов в углу. Он стоял, сжав кулаки, его взгляд был прикован к месту, где только что стоял брат. Потом он медленно, будто через силу, повернулся к Аэлите. В его единственном глазе не было ярости. Была усталость. Глухая, всепоглощающая усталость и что-то еще — решимость, стоившая ему невероятных усилий. — Иди, — тихо сказал он. — В мои покои. Жди меня. Это не был приказ. Это была просьба. Самая настоящая просьба, которую она когда-либо слышала от него. Аэлита, не говоря ни слова, встала и вышла. Она ждала в его кабинете, кутаясь в тот самый плащ, что он оставил ей тогда. За окном спустилась ночь, война на время отступила в тень. Когда он вошел, он выглядел опустошенным. Скинул плащ, меч, сел в кресло напротив нее, закрыв лицо руками. — Я устал, — просто сказал он. — Устал от него. От этой войны. От необходимости быть… этим. — Он махнул рукой, обозначая все вокруг: камень, сталь, долг, жестокость. Он поднял на нее взгляд. В свете одного-единственного канделябра его лицо казалось молодым и израненным одновременно. — Ты… ты единственное, что здесь настоящее. Единственное, что не пахнет кровью и ложью. Он встал, подошел к ней. Медленно, давая ей время отойти. Но она не отходила. Он коснулся ее щеки тыльной стороной пальцев — жест невероятно нежный, почти робкий. — Я не могу обещать тебе ничего хорошего. Только этот остров. Только эту войну. И себя. Таким, какой я есть. В его словах не было красоты. Была голая, пугающая правда. И в этой правде было больше чести и настоящего чувства, чем во всех сладких речах мира. — Мне достаточно, — выдохнула она, и это была правда. Он наклонился и поцеловал ее в губы. Это не был стремительный захват. Это было медленное, почти вопросительное прикосновение, полное невероятной, сдерживаемой годами жажды и нежности. Когда она ответила, в нем что-то надломилось. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, но в нем не было грубости. Была потребность. Потребность в спасении, в тепле, в подтверждении, что он еще жив. Он повел ее в смежную спальню. В темноте, освещаемой только отблесками огня из камина, не было места ни званиям, ни войне, ни прошлому. Были только они. Его шрамы и ее мягкость. Его сила и ее доверие. Его осторожные, неуверенные прикосновения, сменяющиеся волнами долгой, тщательной ласки, как будто он изучал карту драгоценной, хрупкой земли. И ее ответ — тихий, полный открытия и полной отдачи. Не было стыда, не было спешки. Было медленное, почти болезненное растворение границ, которые они так долго выстраивали. Когда наконец они стали одним целым, это было не триумфом захвата, а моментом глубокого, безмолвного понимания. В его объятиях, в тишине, нарушаемой только треском поленьев и их сбившимся дыханием, Аэлита нашла то, чего искала: не безопасность (ее здесь не могло быть), а признание. Он видел ее. Не инструмент. Не заложницу. Женщину. Его женщину. Позже, лежа с ней в сплетении конечностей и простыней, он прижал ее к себе, его губы коснулись ее виска. — Ты моя, — прошептал он, и в этих словах не было собственничества прошлого. Была констатация нового, страшного и прекрасного факта. — И я… твой. Каким бы я ни был. Она прижалась к нему, слушая ровный стук его сердца. За стенами ждала война, ненависть брата, неопределенность. Но здесь, в этой комнате, в этой темноте, они сделали свой выбор. Он выбрал ее вопреки всему. Она выбрала его со всеми его демонами. Это не было концом истории. Это было началом чего-то нового, хрупкого и невероятно сильного — союза двух одиноких душ в самое неподходящее время, в самом опасном месте. И когда первые лучи рассвета окрасили базальтовые скалы в кроваво-красный цвет, они уже знали: что бы ни принес новый день, они встретят его вместе. Дракон и его леди. Огонь и книга. Навсегда.