Яд ревности

Их странный, безмолвный договор изменил всё и ничего. Формально Аэлита оставалась в своих покоях, продолжала работу в скриптории. Но теперь за ней, как безмолвная тень, следовал рыцарь Эррик — один из личных стражников Эймонда, человек с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, заставлявшим даже самых развязных солдат опускать глаза. Он был живым символом приказа принца: «Она под моей защитой. Полностью». Это уберегало ее от грубых домогательств, но сделало мишенью для другого рода внимания — шепотков, косых взглядов, зависти. Эймонд, поглощенный подготовкой к отлету, был подобен урагану, проносящемуся по коридорам крепости. Он приходил к ней поздно, часто за полночь, пахнущий дымом, холодом и металлом. Их время было краденым, сжатым в тиски между военными советами и кратким сном. Он не был нежен — нежность была ему незнакома. Но он был внимателен. Его прикосновения, хоть и грубоватые от привычки к доспехам и оружию, были лишены прежней расчетливой холодности. Он мог сидеть, обхватив ее за талию, уставившись в огонь, пока она читала ему вслух какой-нибудь отрывок из старого трактата. Он слушал, его подбородок покоился на макушке ее головы, и в этой молчаливой близости было больше интимности, чем в страстных речах. Он присутствовал. И для человека, вся жизнь которого была в постоянном движении, это было величайшим даром. Но дракон, даже прирученный на мгновение, оставался драконом. Его ревность, о которой он предупреждал с леденящей откровенностью, была не пустым звуком. Она дремала, притаившись под слоями долга и усталости, готовая вспыхнуть от малейшей искры. Искра нашлась. Война требовала не только мечей, но и перьев. В скрипторий, уже после изгнания юной Эллейны и назначения глухого писца, прислали нового помощника для мейстера Лювина. Его звали Лорен. Молодой, образованный сын мейстера из Староместа, отправленный на Драконий Камень для «получения опыта». Он был учтив, умен и обладал тем тихим, почтительным обаянием ученого, которое не воспринималось как угроза. Мейстер Лювин, все еще опасавшийся гнева принца, строго-настрого запретил Лорену даже смотреть в сторону Аэлиты. Но скрипторий был тесен, а работа требовала общения. Однажды Аэлита столкнулась со сложным пассажем на редком диалекте древней Гискарии. Мейстер Лювин ушел по своим делам, глухой писец был бесполезен. Лорен, увидев ее затруднение, робко подошел. — Простите, леди. Я… я изучал гискарские идиомы в Цитадели. Может, смогу помочь? Аэлита, уставшая биться головой о стену, с облегчением согласилась. Они просидели бок о бок не больше часа. Лорен оказался блестящим лингвистом. Он не лез с расспросами, не строил глазки. Он просто помогал, его тонкие пальцы водили по строке, объясняя грамматические конструкции, его голос был тихим и спокойным. Для Аэлиты это была просто редкая удача — профессиональная помощь. Она даже позволила себе улыбнуться, когда особенно коварная фраза наконец поддалась. Лорен, ободренный ее успехом, улыбнулся в ответ — вежливой, профессиональной улыбкой. Он не видел, как в тот самый момент в дверном проеме, на мгновение задержавшись по пути в оружейную, застыл Эймонд. Принц видел только их: склоненные вместе головы, ее улыбку, направленную на другого мужчину, его ответную улыбку. Он видел, как палец Лорена лежит на пергаменте рядом с ее рукой. Ничего не произошло. Ни слова, ни жеста. Эймонд просто замер, а потом исчез так же бесшумно, как появился. Но воздух в скриптории, казалось, вымерз в ту же секунду. Аэлита, ничего не заметившая, поблагодарила Лорена и с головой ушла в работу. Вечером Эймонд не пришел. Впервые за много дней. Аэлита ждала, но ее охватило странное беспокойство. Под предлогом срочного перевода она послала служанку узнать, уехал ли принц. Та вернулась, бледная, и сообщила, что принц в своих покоях, но никого не принимает. На следующее утро она узнала, что Лорена арестовали. Официальная причина — «подозрение в шпионаже в пользу Староместа». Никто не удивился. Война. Но Аэлиту, знавшую цену таким «подозрениям», пронзил ледяной ужас. Она не помнила, как дошла до его покоев. Стражник Эррик попытался ее остановить, но она, не глядя на него, прошествовала мимо с таким видом, что он опустил руку. Она ворвалась в его кабинет без стука. Он стоял у карты, но не смотрел на нее. Он смотрел в пустоту, его профиль был резок, как лезвие топора. — Где Лорен? — выпалила она, забыв о титулах, о приличиях. Эймонд медленно повернул голову. Его единственный глаз был пуст. Совершенно пуст. Это было страшнее любой ярости. — Кто? — Помощник мейстера! Молодой мейстер из Староместа! Его арестовали! За что? — За шпионаж, — равнодушно ответил он. — Он пытался передать сведения о нашей оборонительной дислокации. — Это ложь! — вырвалось у нее. — Он целый день помогал мне с гискарским текстом! Он не… — А, — перебил он, и в его голосе появилась первая, страшная нота. — Так это тот самый. Тот, кто помогал. Он оттолкнулся от стола и пошел на нее. Не спеша. Каждый шаг отдавался в тишине комнаты гулко, как удар сердца. — Помогал. Так близко. Улыбался. Клал свои грязные, учёные пальцы рядом с твоей рукой. Говорил с тобой. С моей женщиной. Он был теперь в двух шагах. От него исходил холод, пронизывающий до костей. — Я же говорил тебе, Аэлита. Я говорил, что я ревнивый. Что я безумен на этот счет. Ты думала, это просто слова? Ревнивая причуда? Он схватил ее за подбородок, не больно, но так твердо, что она не могла пошевелить головой. Его лицо было в дюйме от ее. — Этот ублюдок, этот червяк в цепи мейстера, смотрел на тебя. И ты ему улыбалась. Ты позволила ему сидеть рядом с тобой. Дышать одним воздухом. Ты знаешь, что он хотел? — Его голос стал низким, шепотом, полным такой мерзкой, ядовитой грязи, что ей стало физически плохо. — Он хотел залезть на тебя, как последний голодный пес. Хотел трахнуть тебя прямо там, среди своих чернильниц и пергаментов. А потом, наверное, мечтал, чтобы ты опустилась перед ним на колени и взяла его в рот, как самую последнюю шлюху с пирса в Королевской Гавани. Вот что крутилось в его ученой головке, пока он «помогал» тебе с переводами. Аэлита побледнела. Его слова были как удар ножом в живот, грязным, зазубренным ножом. — Ты… ты не можешь так говорить… Ты не знаешь… — О, я знаю! — прошипел он, и в его глазу наконец вспыхнуло пламя — дикое, искаженное, неконтролируемое. — Я вижу это в глазах каждого, кто на тебя смотрит! Я вижу их похоть, их желание замарать то, что принадлежит *мне*! И этот… он посмел подойти так близко. Посмел вызвать твою улыбку. За это его ждет не просто казнь. Его отправят в самые глубокие шахты, где он будет гнить заживо, и каждую минуту своей жалкой жизни он будет помнить, что эта участь постигла его за одну-единственную, воровскую улыбку, направленную на мою женщину! Он отпустил ее, отшатнулся, будто и сам был шокирован силой своей ярости. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. — Ты поняла теперь? — выдохнул он, и его голос снова стал ледяным, но теперь в нем дрожала едва сдерживаемая боль. — Это не игра. Это не «милая ревнивость». Это болезнь. И ты теперь ее носитель. Ты — причина. Твое существование рядом со мной делает меня монстром. Но я предупреждал. Я честно предупреждал. Аэлита стояла, обняв себя, пытаясь остановить дрожь. Его слова висели в воздухе, отвратительные и жестокие. Но сквозь ужас она с ужасающей ясностью понимала: он верил в каждое сказанное слово. Он действительно видел в Лорене не помощника, а соперника, посягнувшего на его собственность самым грязным образом. Его ревность была параноидальным бредом, но он жил в этом бреду. И он заставит жить в нем ее. — И что теперь? — тихо спросила она. — Ты запретишь мне дышать? Запретишь смотреть по сторонам? — Я запрещу тебе вызывать улыбки на лицах других мужчин, — сквозь зубы процедил он. — Любой ценой. А если для этого придется выколоть глаза каждому, кто посмотрит на тебя, или запереть тебя в самой высокой башне без окон — я сделаю это. Не сомневайся. Он подошел к столу, налил себе вина дрожащей рукой и выпил залпом. — Я улетаю послезавтра. И пока меня не будет, ты не выйдешь из своей башни. Ни под каким предлогом. Эррик будет у двери. Еду будут подавать тебе. Работу будут приносить. Никаких скрипториев. Никаких чужих лиц. Ты будешь одна. В полной безопасности. От них. И… от самой себя. Он не смотрел на нее. Он смотрел в пустой кубок, и его плечи под тонкой рубашкой были напряжены, как у загнанного зверя. — Ты можешь ненавидеть меня сейчас. Можешь жалеть, что согласилась. Но это… это то, что я есть. И это то, что будет. Выбирай. Остаться в этой золотой клетке с монстром внутри. Или… — он не закончил. Не сказал «или уйти». Потому что «уйти» в его понимании для нее больше не существовало. Аэлита стояла посреди комнаты, разрываясь между омерзением, страхом и странной, искалеченной жалостью. Он был болен. И он заразил ее этой болезнью, сделав ее и причиной, и заложником. Она сделала шаг к нему, потом еще один. Он не двигался. Она осторожно обняла его сзади, прижалась щекой к его спине, чувствуя, как напряжены его мускулы. — Я не жалею, — прошептала она в ткань его рубашки. — И не ненавижу. Я боюсь. Боюсь этой твоей… тьмы. Но я в нее вошла. И не выйду. Только… только не превращай меня в причину чьей-то смерти из-за глупой улыбки. Пожалуйста. Он замер. Потом медленно, очень медленно, положил свою руку поверх ее руки, лежавшей у него на животе. Его пальцы сцепились с ее пальцами. Жест был полон мучительной борьбы и чего-то, что могло быть благодарностью. — Лорен не умрет, — сквозь силу выдавил он. — Его сошлют. Далеко. Но если… если что-то подобное повторится… — Он не стал продолжать. Они стояли так в тишине, и в комнате, пахнущей страхом, гневом и вином, было решено главное: их союз выдержал первое, настоящее испытание. Оно оставило шрамы, отвратительные и глубокие. Но он не разорвался. Она не сбежала. Он показал ей самое темное свое чудовище. И она, дрожа от ужаса, осталась его держать. Возможно, это и была самая страшная и самая настоящая форма любви, на которую они оба были способны в этой каменной крепости на краю войны. Любовь, признавшая тень, чтобы никогда не выпускать ее из виду.