Часть 33 - Язык противоположностей.

Возвращение в Хогвартс было похоже на попадание в чуждый, ярко раскрашенный сон после долгого кошмара в чёрно-белых тонах. После ледяного мрака и страха поместья Малфоев, стены замка казались ослепительно яркими, а обыденный гул ученичьих голосов – оглушительно громким. Драко шёл по знакомым коридорам, и каждый взгляд, брошенный на него, казался уколом. Они видели в нём лишь надменного слизеринского задиру, вернувшегося после очередной «болезни в семье». Они не видели метки под рукавом. Не видели тени пепельного силуэта в его глазах. Не видели пятна крови на совести. Но одна пара глаз видела. Или, по крайней мере, догадывалась. Он не искал её целенаправленно. Это было бы безумием. Но судьба, или злая ирония, или само устройство Хогвартса свели их в самом оживлённом месте – на мраморной лестнице, ведущей в библиотеку. Поток учеников расталкивал их, и на мгновение они оказались рядом, зажатые между перилами и стеной. Гермиона. Она несла стопку книг выше головы, её лицо было хмурым, сосредоточенным. Увидев его, она замерла. Не от страха. От… леденящего спокойствия. Её карие глаза, обычно такие живые, стали плоскими, как полированный камень. В них не было ни прежней враждебности, ни намёка на ту теплоту, что мелькала в их библиотечных разговорах. Была только холодная, безжалостная оценка. Драко почувствовал, как его собственное лицо застывает в привычной маске высокомерного безразличия. Но внутри всё сжалось. Он видел в её взгляде отражение того, кем он стал в её глазах. Монстра. Пособника убийц. Того, кто применил «Сектумсемпра» против безоружного. Они стояли так несколько секунд, пока толпа теснила их. Никто не обратил бы внимания на эту сцену – обычную напряжённость между Малфоем и Грейнджер. Но для них это была целая вселенная немого диалога. Он видел, как её пальцы белеют от напряжения, сжимая корешки книг. Видел, как её губы чуть дрогнули, будто она собиралась что-то сказать – обвинить, спросить, выкрикнуть. Но она промолчала. Лишь её взгляд говорил всё: «Я видела тебя. Я знаю. И между нами больше ничего нет. Не может быть». Потом толпа сдвинулась, и её унесло вверх по лестнице, а его – вниз. Он не обернулся. Не мог. Но этого мимолётного столкновения оказалось достаточно, чтобы взломать хрупкую плотину внутри него. Рациональная часть, та, что слушала Эмили и пыталась играть роль, кричала об опасности. Но другая часть, израненная, напуганная, жаждущая хоть какого-то человеческого контакта, тянула его к ней, как магнит. Он не мог жить с этим молчанием. С этим приговором в её глазах. Ему нужно было… не оправдаться. Это было невозможно. Но что-то сказать. Хоть что-то. Он стал отслеживать её расписание. Это было нетрудно – Гермиона Грейнджер была существом привычки. Её путь от библиотеки до гриффиндорской гостиной по четвергам после ужина пролегал через малоиспользуемый западный коридор у кабинета астрономии. Там обычно было тихо. Он поджидал её там, спрятавшись в нише со сколотым бюстом какого-то забытого волшебника. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему коридору. Метка на руке пульсировала тупым, тревожным ритмом, будто предостерегая его. «Не делай этого. Это слабость». Но он вышел из тени, когда она поравнялась с ним. — Грейнджер. Она вздрогнула, но не отпрянула. Её рука молниеносно скользнула к палочке в складках платья. В её гладах вспыхнула не страх, а яростная, готовая к бою решимость. — Отойди, Малфой, — её голос был низким, ледяным. — Или, клянусь, я закричу, и тебя арестуют раньше, чем ты успеешь вытащить свою. — Я не с палочкой, — сказал он, поднимая пустые ладони. Жест был неестественным, жалким. — Ещё страшнее, — она не опустила свою палочку. — Значит, ты уверен в других своих… инструментах. Он понял намёк. На метку. На тёмную магию. — Мне нужно поговорить. — У нас нет ничего общего для разговора. Вообще ничего. Отойди от меня. Она сделала шаг в сторону, чтобы обойти его. Он инстинктивно шагнул, преграждая путь. Это была ошибка. Палочка в её руке тут же нацелилась ему прямо в лицо. — Я предупреждаю, — прошипела она. — Один неверный шаг. Одно подозрительное движение. Я не буду читать «Петрификус». После того, что я видела… после того, что ты сделал… я применю то, что остановит тебя навсегда. Он поверил ей. В её глазах горела не шутливая угроза, а холодная, расчётливая готовность. Гермиона Грейнджер, защитница правил, готовая их нарушить, чтобы остановить зло. — Я не причиню тебе вреда, — сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужо. — Клянусь. — Твои клятвы ничего не стоят. Ты поклялся в верности ему. — Она произнесла это слово с таким омерзением, что ему стало физически плохо. — И ты доказал свою верность в том зале. Я видела твои глаза. Это были не твои глаза. Эти слова попали в самую точку. «Не твои глаза». Именно это он и чувствовал. Что в тот момент им управляло нечто другое. Чужое. — Он… он вошёл в мою голову, — вырвалось у него, против его воли. Слова выскочили, грубые и незащищённые. — Заставил. Была только боль и его голос. Я не… — Перестань, — она резко перебила его, но палочка в её руке дрогнула на миллиметр. — Не оправдывайся. Никакие оправдания не имеют значения. Ты сделал выбор. Ты надел эту… эту мерзость. — Её взгляд скользнул по его левому рукаву, как будто она видела сквозь ткань. — И теперь ты здесь. Среди нас. Шпион? Убийца? Чего ты ждёшь, Малфой? Приказа? — Я жду… — он запнулся, не зная, что сказать. Чего он ждал? Прощения? Понимания? Это было смешно. — Я жду конца. Всему этому. — Тогда сдайся, — сказала она резко. — Пойди к Дамблдору. Расскажи всё. Назови имена, места. Это единственный способ хоть как-то искупить… — Они убьют мою мать! — вырвалось у него, уже почти криком. Он сделал шаг вперёд, и она отпрянула, но не выстрелила. — Они убьют её на моих глазах! Он пообещал! Он уже был в нашем доме! Ты думаешь, у меня был выбор? Это был не выбор между добром и злом! Это был выбор между смертью и… этим! — Он рванул рукав, обнажая воспалённую, красную кожу вокруг чёрной метки. Гермиона ахнула, её глаза на миг расширились от непроизвольного ужаса, прежде чем снова стать щелями. Она видела метку. Вблизи. Отвратительную, живую кляксу на коже. — Так что да, — его голос срывался, в нём звучала горечь и отчаяние. — Я сделал выбор. Самый трусливый в мире. Я выбрал жизнь. Не свою. Её. И теперь я здесь. С этим на руке. И с его голосом в голове, который говорит, что нужно убивать, подчиняться, ненавидеть. И я не знаю, как долго я смогу… — он не договорил, сжав кулаки, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы ярости и бессилия. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за слабость, за слёзы, за то, что стоит перед ней и выворачивает свою грязную душу наизнанку. Гермиона молчала. Её палочка всё ещё была нацелена на него, но в её взгляде появилась трещина. Не сочувствие. Слишком много было между ними для этого. Но… понимание? Понимание бездны, в которую он свалился? Она, умнейшая ведьма своего поколения, понимала механизмы принуждения, давления, страха. — Почему ты говоришь это мне? — наконец спросила она, её голос стал тише, но не мягче. — Чтобы я пожалела тебя? Чтобы я закрыла глаза на то, что ты сделал? На того мальчика, Драко? Ты чуть не убил его! — Я ЗНАЮ! — он закричал, и эхо покатилось по пустому коридору. Он понизил голос, почти до шёпота, полного боли. — Я вижу его лицо каждую ночь. Я слышу его крик. Это он, понимаешь? Он в моей голове оставляет самые яркие воспоминания о боли, которую я причинил. Чтобы я не забывал, на что способен. Чтобы я боялся вернуться назад. Он вытер лицо рукавом, грубо, по-детски. — Я говорю тебе, потому что ты… ты единственный человек, который смотрел на меня не как на Малфоя. Не как на врага. Как на… человека. И сейчас, когда ты смотришь на меня как на монстра… мне кажется, я и правда им становлюсь. И я не знаю, как остановиться. Он закончил, и в коридоре повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Он обнажил перед ней свою самую уязвимую, самую гнилую часть. И теперь ждал приговора. Любого. Гермиона медленно опустила палочку. Не до конца. Но остриё перестало смотреть ему прямо в лицо. — Я не могу тебе помочь, Драко, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не ярость, а усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Никто не может. Ты выбрал свою сторону. И на этой стороне нет места для… для того, что было между нами. Это было ошибкой. Иллюзией. — Это не было иллюзией! — вырвалось у него. — Это было самым настоящим, что у меня было! — И это кончилось! — её голос снова сорвался, в нём зазвучала боль. Её собственная боль. — Кончилось в тот момент, когда ты позволил им надеть на тешь это клеймо! Ты думаешь, мне легко? Видеть тебя таким? ЗНАТЬ, что где-то там, под всем этим страхом и злобой, ещё есть тот мальчик, который спорил со мной о рунах… и знать, что он заперт в клетке с монстром? Она сглотнула, её глаза блестели. — Я не могу быть твоим якорем, Драко. Я не могу тянуть тебя назад, рискуя собой, своими друзьями, всем, за что мы боремся. Ты теперь опасность. Прямая и непосредственная. И моя обязанность – защищать людей от этой опасности. Даже если… — она запнулась, — ...даже если часть меня всё ещё хочет верить, что в тебе есть что-то, что можно спасти. Он стоял, опустошённый. Её слова были честнее и больнее любого проклятья. Она не прощала. Не обещала помощи. Она просто констатировала факт: между ними пролегла пропасть, и её не перейти. — Тогда… тогда что мне делать? — спросил он, уже не ожидая ответа. — Я не знаю, — честно сказала Гермиона. — Но если в тебе действительно осталось что-то от того человека… ты должен найти способ не причинять больше вреда. Как бы они ни давили. Как бы ни больно было. Каждый раз, когда ты поднимаешь палочку, ты делаешь выбор. Не тогда, в доме. Сейчас. Здесь. Каждый день. И если ты когда-нибудь… если ты когда-нибудь услышишь что-то, что может спасти жизни… — она посмотрела на него в последний раз, и в её взгляде была не просьба, а холодный, безжалостный вызов, — ...то, может быть, тогда ты найдёшь в себе силы сделать хоть что-то правильное. Не для моего прощения. Не для своего спасения. Просто потому, что это будет правильно. Она развернулась и пошла прочь, её шаги отдавались гулко по каменному полу. Она не оглянулась. Драко остался стоять в полумраке коридора, один на один со своей меткой, своим страхом и словами Гермионы, которые висели в воздухе, как приговор. «Каждый раз, когда ты поднимаешь палочку, ты делаешь выбор». Она не дала ему надежды. Не протянула руку. Она дала ему только тяжесть ответственности и холодную, одинокую дорогу впереди. Дорогу, на которой его единственным спутником была бы его собственная, расколотая надвое совесть. И, странное дело, в этом не было жалости или снисхождения. Была какая-то чудовищная, болезненная честность. Та самая честность, которую он когда-то в ней ценил. И которая сейчас резала его острее любого ножа. Он опустил рукав, скрыв метку. Вытер последние следы слёт с лица. И пошёл в обратную сторону – к гостиной Слизерина, к своей роли, к своему новому, ужасному учителю, который ждал его где-то в тени. У него не было якоря. У него не было надежды. Но у него был выбор. И, как ни парадоксально, этот выбор, данный ему врагом, который когда-то был почти другом, казался единственной реальной вещью в его рушащемся мире. Он должен был решить, кто он. Прежде чем пепельный силуэт или голос в его голове решат за него. И цена ошибки будет измеряться не только его жизнью, но и жизнями тех, кого он когда-то… кого он, возможно, всё ещё… не мог позволить себе назвать.