Часть 37 - Территория нейтральности.

Заколдованные наручники врезались в запястья с леденящей стальной суровостью. Гермиона дернулась, пытаясь высвободиться, но магия в металле отозвалась жгучей волной по нервным окончаниям, вынудив её застыть. Воздух вокруг был спёртым, пах старыми книгами, воском и… аметистами. Приторно-сладкий, знакомый аромат. Сознание возвращалось обрывками. Давящая тяжесть в голове, остатки парализующего заклинания. Она приподняла веки. Тёмная комната. Не та пещера с костром. Это было помещение. Со стенами. Высокое узкое окно, забранное решёткой, за которым клубился ночной туман. Лунный свет пробивался скупо, выхватывая силуэты мебели: массивный письменный стол, заваленный свитками, стеллажи с корешками книг, тёмное кресло у камина, в котором… в котором сидела женщина. Эмили Гранде. Она сидела, откинувшись на спинку, одна нога изящно закинута на другую. В руках у неё была тонкая, серебристая палочка для самочисток, которой она медленно, с сосредоточенным видом, полировала ноготь на мизинце. На ней было не боевое облачение, не роскошное платье принцессы. Простой, но безукоризненно скроенный серый костюм из тонкой шерсти, волосы цвета бледного льна убраны в строгий, низкий пучок. Она выглядела как декан на вечернем чаепитии, а не как похититель в логове врага. Их взгляды встретились в полумраке. Гермиона замерла. Шок от места сменился леденящим холодом понимания. Эмили. *Эмили Гранде*. Стратег Слизерина. Наследница Адисеи. И… и та, что была с Вудом. Та, что говорила с ней о Драко, о чувствах, о выборе. Та, что казалась островком сложного, но разумного союза в этом безумии. «Кажется, я тоже хочу попробовать. На условиях. Никаких секретов. Никаких игр. Только честность», — всплыли в памяти её собственные слова, сказанные Драко в библиотеке. Горькая ирония ударила с новой силой. Никаких секретов. Какая наивность. Эмили закончила полировать ноготь, осмотрела его на свет огня в камине и опустила руку. Её лицо, освещённое снизу пламенем, было бесстрастным, как маска. — Проснулась, — констатировала она. Её голос был ровным, профессиональным, как у врача, констатирующего температуру. — Как самочувствие? Голова не кружится? Гермиона попыталась говорить, но кляп всё ещё был во рту, оставляя только хриплые, нечленораздельные звуки. Гнев, чистый и яростный, затмил на мгновение страх. Она попыталась вскочить, но наручники с магической силой прижали её к спинке стула, на котором она оказалась. Эмили слегка наклонила голову. — А, да. Меры предосторожности. — Она сделала лёгкое движение палочкой в воздухе. Кляп в роте Гермионы растворился, оставив после себя неприятный привкус пыли и магии. — Лучше? — Где я? — голос Гермионы прозвучал хрипло, но твёрдо. Она заставила себя дышать ровно, подавляя панику. Паника была роскошью. — В относительной безопасности, — ответила Эмили, откладывая палочку для ногтей на стол. — Вне зоны немедленных боевых действий. Это пока главное. — Относительной? — Гермиона дернула запястьями, и наручники снова жгуче напомнили о себе. — Вы называете это безопасностью? Вы… вы с ними. С самого начала. Это была не догадка. Это была констатация. Все кусочки мозаики — исчезновение Эмили после школы, её появление среди Пожирателей, холодная эффективность, с которой Драко её захватил, — всё складывалось в одну чудовищную картину. Эмили не стала отрицать. Она лишь прищурилась, изучая Гермиону. — «С ними» — слишком упрощённое определение, Грейнджер. Мир не чёрно-белый. Особенно сейчас. — Он чёрно-белый, когда речь идёт о пытках, убийствах и похищениях! — вырвалось у Гермионы. — Вы стояли рядом с Волдемортом! Я слышала слухи! Принцесса Адисеи, перешедшая на сторону Тьмы! И вы… вы использовали Драко. Использовали его чувства, чтобы… чтобы это сделать! — Она кивнула на свои наручники. На лице Эмили что-то дрогнуло. Не эмоция. Скорее, лёгкое раздражение учёного, которого неправильно поняли. — Драко сделал свой выбор, — сказала она холодно. — Как и ты. Как и я. Он выбрал выживание своей семьи. Я выбрала стратегическую позицию для своего народа. А ты… ты выбрала героическое, но безнадёжное сопротивление. Мы все играем в свои игры, Грейнджер. Просто доски и фигуры у нас разные. — Вы играете в игры с жизнями людей! — Гермиона почувствовала, как слёзы подступают от бессильной ярости, но сжала зубы. Она не даст ей этого удовольствия. — Вы знали. Вы знали, что он придёт за мной. Вы помогли спланировать это. — Я обеспечила, чтобы это произошло с минимальным риском для тебя, — парировала Эмили. — Альтернативой был приказ на твоё уничтожение в ходе общего наступления на Хогвартс. Ты бы не выжила. Ни твои палочки, ни твои умные книжки, ни твой верный Гарри Поттер не спасли бы тебя. Здесь же ты жива. Цела. И у тебя есть… шанс. — Шанс? — Гермиона засмеялась коротко, горько. — Шанс на что? На то, что меня будут пытать в более комфортных условиях? Эмили медленно поднялась с кресла. Её движения были плавными, грациозными. Она подошла к окну, глядя в ночной туман. — Шанс пережить войну, — сказала она тихо. — Шанс быть разменной монетой в переговорах, если таковые начнутся. Шанс… наблюдать. И, возможно, понять. Она обернулась, и в её голубых гладах, обычно таких ледяных, промелькнула искра чего-то сложного — не жалости, а некоего стратегического сожаления. — Ты умна, Гермиона. Умнее почти всех здесь. Ты видишь закономерности. Ты могла бы увидеть и мою. Если бы перестала смотреть на мир через призму своих гриффиндорских догм. — Ваша закономерность — предательство, — отрезала Гермиона. — Предательство школы. Предательство друзей. Предательство… Оливера. — Это имя она произнесла с особой горечью. Оливер Вуд, её капитан, её друг. Влюблённый в эту… в это чудовище. При упоминании Оливера лицо Эмили на мгновение стало каменным. Совершенно непроницаемым. Затем она отвела взгляд. — Оливер… Оливер сделал свой выбор. Далеко отсюда. И он, возможно, единственный, кто до конца понимает мой. — Она снова посмотрела на Гермиону. — А ты не понимаешь. И, возможно, никогда не поймёшь. Но это неважно. Важно то, что ты здесь. Под моей опекой. А не в лапах Беллатрисы Лестрейндж или того… существа, что тренирует Драко. — Почему? — спросила Гермиона, её аналитический ум, несмотря на страх и гнев, начал работать. — Почему я? Почему такая забота? Я не верю в ваше внезапное великодушие, леди Гранде. Эмили слабо улыбнулась. Это была недобрая, расчётливая улыбка. — По трём причинам. Во-первых, ты — ценный актив. Грейнджер, подруга Поттера, живой символ сопротивления. Твоя смерть или пытка были бы эффективны для устрашения, но твоё сохранение… твоё сохранение может быть полезнее. Во-вторых, Драко. — Она произнесла его имя без особой теплоты, как факт. — Его стабильность, его лояльность… хрупки. Ты — фактор, влияющий на него. Контролируя тебя, я отчасти контролирую и его. А он… он становится интересным инструментом в руках нашего общего повелителя. Она сделала паузу, её взгляд стал пронзительным. — И в-третьих… потому что я дала слово. Не тебе. Не ему. Себе. Что пока я могу что-то контролировать в этом аду, я буду стараться минимизировать бессмысленные страдания. Это не доброта. Это… гигиена ума. Слишком много крови затмевает видение. Гермиона слушала, и её ненависть смешивалась с леденящим уважением к чудовищной, изощрённой логике Эмили. Она действительно видела мир как шахматную доску. И люди на ней были всего лишь фигурами с разной ценностью. — И что теперь? Вы будете меня пытать за информацию? О Отряде? О Дамблдоре? Эмили покачала головой. — Бесполезно. Ты не сломаешься. А попытка сломать испортит актив. Нет, Гермиона. Ты будешь жить здесь. В этой комнате. Тебе будут приносить еду, книги — не по магии, конечно, по истории или теории, ничего опасного. Ты будешь под круглосуточным наблюдением и охраной. Твоя задача — существовать. И ждать. — Ждать чего? — Исхода, — просто сказала Эмили. — Ждать, проиграет ли Тёмный Лорд. Или выиграет. В первом случае ты станешь свидетельницей, возможно, даже героиней, выжившей в плену. Во втором… — она пожала плечами, — ...во втором случае ты, по крайней мере, проживёшь дольше, чем твои друзья на баррикадах. И, возможно, найдёшь способ принести пользу в новом порядке. Твой ум слишком ценен, чтобы его просто выбросить. Она говорила с такой леденящей, бесстрастной уверенностью, что у Гермионы по спине пробежали мурашки. Эмили уже просчитала все варианты. И для себя, и для неё. — Вы монстр, — прошептала Гермиона. — Нет, — поправила Эмили, возвращаясь к своему креслу. — Я реалист. Монстры руководствуются страстью или безумием. Я руководствуюсь логикой. И в логике этой войны твоё место сейчас здесь. В плену. В относительной безопасности. Сохраняя шанс на будущее. Прими это. — Я никогда не приму этого, — сказала Гермиона, и её голос снова приобрёл твёрдость. — И я не буду просто сидеть и ждать. Я буду искать выход. Я буду бороться. Эмили села, снова взяв в руки палочку для ногтей, и встретила её взгляд. В её гладах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее… уважение? — Я и ожидаю не меньшего, — сказала она почти тихо. — Борись. Ищи слабости. Пытайся понять охранников, руны, расписание. Это займёт твой ум. Не даст сойти с ума. И кто знает… может, ты даже найдёшь что-то полезное. Для себя. Или для тех, за кого всё ещё борешься в своей голове. Она откинулась на спинку, и её фигура растворилась в тени кресла, сливаясь с мраком комнаты. — А теперь, Грейнджер, советую поспать. Лекарство от паралича вызовет сонливость. Завтра начнётся твоя новая жизнь. Постарайся адаптироваться. Это в твоих интересах. И прежде чем Гермиона успела что-то ответить, волна тяжёлой, неодолимой усталости накатила на неё, исходя, казалось, от самых наручников. Веки стали свинцовыми. Последнее, что она увидела перед тем, как погрузиться в тёмные воды вынужденного сна, — это два холодных голубых огонька, наблюдавшими за ней из темноты. Огни расчёта, хладнокровия и той страшной, нечеловеческой логики, что теперь управляла её судьбой. Она была пленницей. Но не в сырой пещере и не в застенках. Она была пленницей в аккуратной, продуманной клетке, построенной самым блестящим умом, с которым она когда-либо сталкивалась. И её тюремщик не собирался её ломать. Он собирался её… сохранить. Как редкий экспонат. Как стратегический ресурс. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине её собственного, рационального ума, сквозь гнев и отвращение, пробивалось леденящее понимание: в этом безумном мире план Эмили Гранде, возможно, и вправду был самым милосердным из всех возможных вариантов. Но принять эту милость она не могла. Не теперь. Не никогда. Потому что милость, купленная ценой предательства и холодного расчёта, была хуже любой пытки. И она, Гермиона Грейнджер, найдёт способ это доказать. Даже если это будет последним, что она сделает.