Часть 41 - Плен и бездна.

Спустя год. Война всё так же пожирала мир, выжигая надежду дотла. Но в этот роковой день воздух сгустился иным, окончательным напряжением. Бились не просто армии – бились сами судьбы. Где-то за горизонтом, у стен Хогвартса, столкнулись не просто маглы и маги, а сама жизнь и смерть, свет и тьма. Гарри Поттер и Лорд Волдеморт. Последний акт. А в холодном, мрачном поместье Малфоев, далёком от эпицентра, царила гробовая, удушающая тишина. Она была заточением внутри заточения. Драко и Гермиона. Самые юные. Самые неопытные в открытом бою. И потому – оставленные здесь, как бесполезный, но ценный груз. Гермиона стояла у высокого узкого окна в своей комнате-клетке, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник. Она не видела битвы, но чувствовала её. Всё её тело, каждая клеточка, вибрировало от далёких, но мощных выбросов магии, которые сотрясали самые основы мира. Где-то там были Гарри. Рон. Все, кто остался её миром за этими стенами. Они сражались. А она здесь. В позолоченной клетке «жены», в безопасности, купленной ценой её свободы, её гордости и куска её души. Её разум, даже после того кошмарного вторжения Драко, всё ещё работал. Анализировал. И сейчас он кричал об одном: нельзя просто стоять. Даже если шансы равны нулю. Даже если это самоубийство. Она должна быть там. Не как воин, а как… как она сама. Как Гермиона Грейнджер, чей ум и воля когда-то что-то значили. Она резко отвернулась от окна. Её взгляд упал на дверь. Не заперта. Её статус «жены» давал иллюзию свободы передвижения по этому крылу. Но за дверью всегда дежурили. Драко или кто-то из стражей. Сегодня – Драко. Она слышала его шаги за дверью час назад. Нервные, беспокойные. Она сделала глубокий вдох, подошла к двери и распахнула её. Драко стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он был бледен как смерть, его глаза были прикованы к чему-то вдали, к той же битве, что чувствовала она. Метка на его руке, видная под закатанным рукавом, пульсировала зловещим чёрным светом, будто живое существо. Он вздрогнул, когда она вышла. – Ты не должна выходить, – сказал он глухо, не глядя на неё. – Я должна быть там, – ответила она твёрдо. Её голос звучал чётко, без дрожи. В нём была та самая решимость, что заставляла её когда-то бросаться на тролля или в библиотеку за опасными книгами. Он наконец посмотрел на неё. В его гладах была буря – страх, вина, отчаяние и что-то дикое, животное, что пришло с усилившейся связью с Волдемортом. – Это безумие. Ты умрёшь. В первые же пять минут. – Тогда я умру, сражаясь. А не как пленница, как вещь. – Она сделала шаг вперёд. – Отойди, Драко. Я иду. Он не отступил. Наоборот, он выпрямился, загородив собой коридор. Его лицо исказила гримаса чего-то тёмного, чужого. – Я не могу тебя отпустить. Ты… ты моя. Мне приказано охранять. – Твои приказы меня больше не касаются, – парировала она, её рука потянулась к пустому месту у бедра, где когда-то была её палочка. – Я больше не твоя пленница. Я не твоя жена. Я – Гермиона Грейнджер. И я ухожу. Она попыталась обойти его. Быстро, решительно. Но он был быстрее. Его рука, сильная и цепкая, схватила её за запястье. Удар был резким, болезненным. – НЕТ! – его голос прозвучал хрипло, почти рычанием. – Ты никуда не уйдешь! Я не позволю! Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. Он прижал её к стене, его тело прижалось к её, сковывая движения. Она чувствовала его дыхание на своём лице – горячее, прерывистое. Видела его глаза вблизи – серые, но теперь с тёмными, расширенными зрачками, в которых плавало безумие связи с Тёмным Лордом и его собственное, личное отчаяние. – Драко, отпусти, – прошипела она, пытаясь сохранить спокойствие, хотя сердце колотилось как бешеное. – Не заставляй меня… – Заставлять? – он засмеялся, и звук был неприятным, горьким. – Ты думаешь, у меня есть выбор? Ты думаешь, я могу просто отпустить тебя на убой? После всего, что я… – он запнулся, и в его глазах мелькнула боль. Та самая, человеческая боль, которую он всё ещё носил в себе под всеми слоями тьмы. – После всего, что я сделал, чтобы ты осталась жива? Даже вот так? Даже ненавидя меня? – Я не ненавижу тебя, – вырвалось у неё неожиданно даже для неё самой. – Я жалею тебя. И презираю то, во что ты позволил себя превратить. Но ненависть… ненависть требует сил. А у меня их нет. Только решимость уйти. Эти слова, кажется, ранили его больше, чем удар. Он замер, его хватка чуть ослабла. Но только на миг. Потом его лицо снова исказилось. Не гневом. Чем-то более страшным – голодом. Голодом, который шёл не от него, а от той связи, что горела на его руке. От одиночества и отчаяния, копившихся месяцами. От её близости, которая была и пыткой, и единственным якорем. – Ты не понимаешь, – прошептал он, его губы были в сантиметрах от её. – Ты не понимаешь, каково это. Каждый день. Чувствовать, как он внутри тебя. Как его воля становится твоей. И единственное, что остаётся… единственное тёплое, живое, реальное… это ты. Даже когда ты смотришь на меня как на чудовище. Даже когда я сам себя им чувствую. Ты здесь. Живая. И я… я не могу отпустить это. Я не могу. Его голос сорвался. Он наклонился ближе, и его губы грубо, отчаянно прижались к её губам. Это не был поцелуй. Это был акт захвата. Отчаяния. Безумия. В нём не было страсти из прошлого, той неловкой, искренней нежности. Была только всепоглощающая потребность заявить права, утвердить связь, хоть как-то, хоть через насилие, вернуть контроль над тем, что ускользало. Гермиона застыла в шоке. Затем её тело взревело яростью и отвращением. Она попыталась оттолкнуть его, вырваться, но он был сильнее, охваченный этой тёмной, искажённой одержимостью. Его руки скользнули по её бокам, прижимая сильнее к стене. Его поцелуй стал глубже, требовательнее, в нём чувствовалась горечь слёз и вкус его собственного падения. В этот момент она поняла, что он не остановится. Эта тьма, эта связь, это отчаяние – они снесли последние преграды. Он был на краю. И он утянет её за собой. И тогда в ней вспыхнуло нечто древнее, первобытное, не связанное с магией. Чистый, животный инстинкт выживания. Она перестала бороться с его силой. Вместо этого она резко наклонила голову и изо всех сил ударила его лбом в переносицу. Раздался глухой, сочный хруст. Драко ахнул от боли и шока, его хватка ослабла. Он отпрянул, схватившись за лицо, из носа хлынула тёмная кровь. Гермиона, воспользовавшись моментом, рванулась прочь от стены, к выходу из коридора. Но он, рыча от боли и ярости, настиг её. Он не использовал магию. Использовал грубую силу. Он схватил её сзади, обхватил руками, поднял с пола, несмотря на её отчаянные удары локтями и ногами. – Нет! Нет, ты не уйдешь! Ты моя! – он повторял это, как мантру, его голос был полон сломанного безумия. Он потащил её обратно, не в её комнату, а в свою – больше, мрачнее, пахнущую потом, страхом и тёмной магией. Он швырнул её на свою огромную кровать с чёрным балдахином. Она откатилась, пытаясь вскочить, но он был уже над ней, его тело прижало её к матрасу, его окровавленное лицо было искажено гримасой боли и этой чудовищной, ненормальной одержимости. – Драко, прошу… – в её голосе впервые прозвучал настоящий страх. Не перед битвой. Не перед смертью. Перед этим. Перед тем, во что он сейчас превратился. – Молчи, – прошипел он, его пальцы впились в её плечи. – Просто… молчи. Будь здесь. Со мной. Хоть так. Он склонился над ней, и в его гладах, полных слёз и крови, она увидела не монстра. Она увидела того самого мальчика из библиотеки – запуганного, одинокого, отчаянно цепляющегося за единственный источник света в своём личном аду. И это было страшнее всего. Его губы снова нашли её шею, его руки рвали ткань её платья. Она зажмурилась, готовясь к худшему, её разум отчаянно искал выход, любое слабое место… И вдруг он остановился. Всё его тело напряглось, замерло. Он оторвался от неё, сел на кровати, спиной к ней. Его плечи затряслись. Послышались тихие, прерывистые звуки – не плач, а что-то вроде рыданий, смешанных с удушливыми всхлипами. – Нет… – прошептал он, глядя на свои окровавленные, трясущиеся руки. – Нет… нет… нет… Он обхватил голову руками, сжавшись в комок. – Что я… что я почти сделал… – его голос был сломанным, детским. – Я… я как они. Я хуже. Гермиона лежала неподвижно, её платье было порвано, на шее горели следы от его губ. Она смотрела на его согнутую спину, и в её груди боролись отвращение, жалость и всё та же неистребимая рациональность. – Ты остановился, – тихо сказала она. Её голос звучал хрипло. – Едва, – он выдохнул, не оборачиваясь. – Ещё секунда… и я бы… я бы стал им окончательно. – Он поднял голову, уставившись в пустоту. – Он в моей голове, Гермиона. И когда я вижу тебя… когда я чувствую, что ты уходишь… это… это пробуждает в нём что-то. Что-то голодное. И это становится моим голодом. Я не могу… я не могу контролировать. Он резко встал, его движения были порывистыми, нервными. Он подошёл к тяжёлому дубовому комоду, выдвинул нижний ящик, достал оттуда небольшой железный ящик. Открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежал ключ – старый, ржавый, немagический. – Люк в полу, – сказал он, не глядя на неё. – Ведет в старые винные погреба. Оттуда – потайной ход за стеллажами. Он выходит в лес, в пятистах метрах от стен. Ловушки… я отключил их неделю назад. На всякий случай. Он бросил ключ на кровать рядом с ней. – Уходи. Пока я ещё могу тебя отпустить. Гермиона медленно села, взяла ключ. Он был холодным и тяжёлым. – А ты? – Я останусь, – он произнёс это с какой-то леденящей окончательностью. – Мне некуда идти. И если я уйду… они найдут маму. – Он наконец обернулся. Его лицо, в крови и синяках, было пустым. Как будто в нём что-то сломалось окончательно. – А ты… ты должна быть там. С ними. Скажи им… скажи им, что я… – он запнулся, не в силах закончить. – Просто иди. Она встала, поправила разорванное платье. Смотрела на него – на этого сломанного, потерянного мальчика, который только что чуть не совершил над ней самое ужасное и в последний момент нашёл в себе силы остановиться. В нём всё ещё была искра. Искра того, кем он мог бы быть. Затоптанная, почти задавленная, но живая. – Иди же! – крикнул он, и в его голосе снова прозвучала боль. Она кивнула, повернулась и вышла из комнаты. Не побежала. Пошла твёрдым, решительным шагом. Она нашла люк под потертым ковром в его гардеробной. Открыла его ключом. Перед ней зияла чёрная дыра и запах сырости и старого вина. Она сделала последний взгляд на закрытую дверь спальни Драко, затем спустилась в темноту. Дверь в его комнату захлопнулась с глухим стуком. Драко Малфой остался один. Он медленно опустился на пол, прислонившись к кровати, на которой только что чуть не совершил непоправимое. Он смотрел на свои руки. На кровь на них. На свою, и её? Он не знал. Он тихо засмеялся – горько, безнадёжно. Он отпустил её. Он нашёл в себе эту последнюю, ничтожную крупицу человечности, чтобы не стать окончательным монстром. Но что теперь? Теперь он был здесь. Один. С Волдемортом в голове, с пустотой внутри и с знанием, что единственное светлое, что у него было (даже такое искажённое, даже такое болезненное), теперь ушло. И, вероятно, погибнет там, в той бойне. Он закрыл глаза, прижавшись лбом к коленям. Его тело тряслось от тихих, беззвучных рыданий. Он проиграл. Всё. Ещё до того, как битва там закончилась. Он проиграл самому себе. Тем временем в Хогвартсе ад достиг апогея. Стены рушились, магия выжигала воздух, и в центре этого хаоса, на развалинах Большого зала, стояли лицом к лицу Гарри Поттер и Том Реддл. Всё висело на волоске. И в этот момент, когда, казалось, ничто не может изменить исход, произошло невероятное. Эмили Гранде, холодная принцесса Адисеи, правая рука Тёмного Лорда в стратегических вопросах, стоявшая среди рядов Пожирателей, сделала шаг вперёд. Не к Волдеморту. К Гарри. Все замерли. Даже Волдеморт на миг прервал своё шипящее пророчество. Эмили посмотрела на Гарри. Не на Волдеморта. На него. Её голубые глаза, обычно такие ледяные, в этот миг были полны невыразимой сложности – боли, расчёта, и чего-то ещё, что могло быть… сожалением? Решимостью? – Северо-восточный угол Запретного леса, – сказала она чётко, громко, чтобы все слышали. Её голос резал гул битвы. – Логово акромантулов. Их королева мертва. Паутина над лазом в пещеру зачарована на отражение, но базовая структура – обычный шёлк. Огнём. Это была не атака. Это была информация. Чистая, точная, смертельно опасная информация. Она указывала на одно из тайных убежищ Волдеморта, на его запасной путь к отступлению. На слабое место в его обороне. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Затем Волдеморт издал пронзительный, безумный вопль ярости. Эмили даже не вздрогнула. Она встретила его взгляд, и в её гладах не было страха. Было лишь холодное, безжалостное принятие. Её игра была окончена. Маска сброшена. Цена раскрыта. – ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! – завопил он, и его палочка метнулась к ней. Но Гарри уже действовал. Информация Эмили была как ключ, вставленный в сложнейший замок. Он понял. Увидел слабину. И бросился вперёд, не к Волдеморту, а к тому месту, на которое она указала, крича указания оставшимся защитникам. Хаос усилился. Эмили, отбиваясь от атак разъярённых Пожирателей, отступала к разрушенной стене, её лицо было сосредоточено, холодно, даже теперь. Она сделала свой выбор. В самый последний момент. И, возможно, этим выбором переломила ход самой важной битвы в истории. А далеко от этого ада, в холодных подвалах поместья Малфоев, Гермиона пробиралась по тёмному туннелю на свободу, сжимая в руке ржавый ключ и неся с собой тяжесть того, что оставила позади – и сломанного мальчика, и призрачный шанс, подаренный ценой его последней искры человечности. И где-то между ними, в пространстве войны и личных драм, висел неразрешённый вопрос: когда пыль окончательно осядет, что останется от них всех? И есть ли у таких, как они – предатели, жертвы, палачи и спасители в одном лице – шанс на что-то, кроме памяти об алмазной пыли, в которую превратились их жизни и души.