Глава 11

Утро выдалось прозрачным, будто вымытым ночным дождём. В школе пахло влажной древесиной парт и разогретым линолеумом — отопление включили на полную, чтобы отогнать осеннюю сырость. Лиза Филимонова вошла в класс с лёгким румянцем на щеках: волосы чуть приглаженные от шапки, в глазах — искра, которую она старательно гасила, делая вид, что ничего не изменилось. Ничего. Особенно между ней и Ромой Пятифановым. Он сидел на задней парте, нога на ногу, пальцы барабанят по обложке учебника. Улыбка как всегда наглая, презрительная. Когда она вошла, его взгляд скользнул по ней — не мимо, а сквозь, будто он уже знал, что под серым свитером у неё та самая белая майка, которую он старательно рассмотрел в машине. А под майкой... Лиза опустила глаза, села за свою парту. Два урока она играла в безразличие: конспектировала, поднимала руку, отвечала чётко, без запинки. Но каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались, внутри вспыхивало что‑то горячее, почти болезненное. Рома улыбался. Он не скрывал ни от класса, ни от друзей, что у него девчонка появилась. А вот Лиза молчала. И на расспросы друзей отвечала многозначительно. *** Зал гудел: ложки стучали по тарелкам, кто‑то смеялся, кто‑то спорил о вчерашнем матче по телевизору. Лиза взяла суп и булочку, поискала глазами свободное место — и не успела сесть. Рома возник рядом, как тень, которую не прогонишь. Его ладонь легла на спинку её стула — сильная, с выступающими жилами, с царапиной на запястье (недавно дрался с кем‑то за школой, она знала). Он не спросил, можно ли сесть. Просто опустился рядом, так близко, что её плечо коснулось его рукава. — Ну что, принцесса, — его голос был низким, почти шёпотом, — будешь и дальше делать вид, что мы просто одноклассники? Лиза покосилась на него. Губы дрогнули в игривой, изумлённой улыбке — той самой, от которой у него внутри что‑то переворачивалось. — А что, есть варианты? Он усмехнулся, наклонился ближе: — Есть. И ты их знаешь. Она не отстранилась. Только чуть повернула голову, чтобы он почувствовал её дыхание на своей щеке. Напротив сидели Полина и Антон. Оба замерли с ложками в руках. Полина приподняла бровь: — Ну и ну… Антон лишь хмыкнул, но в глазах — понимание. Они ничего не спрашивали, но и так всё видели: как Рома смотрит на Лизу, как она на него отвечает — не словами, а взглядами, жестами, едва заметными касаниями. Как Рома по-свойски кладет руку на спинку ее стула, как косится на тех, кто бросает взгляды. Бяша, примостившийся рядом с Ромой, сделал вид, что увлечён котлетой. Но Лиза знала: он всё замечает. Просто молчит. Либо потому, что боится Ромку, либо потому, что принимает это как должное. Как будто так и должно быть. *** Наконец уроки закончились. Ветер срывал с деревьев сугробы, бросал их под ноги. Лиза шла, смеясь, рассказывая: — Женька, идиот, решил, что печь можно зажечь одной спичкой! Я ему кричу: «Ты что, дурак?!», а он… Рома не перебивал. Он слушал. Слушал так, как никогда ни одну девушку не слушал. Даже Полину. Раньше ему казалось, что с Морозовой он не скучает и весело проводит время, но... Не скучал он с Лизой. Не думал о том, как бы поскорее уйти. Нет. Ему было маниакально интересно. Он впитывал её слова, её интонации, её смех — звонкий, как колокольчик. Ему хотелось знать всё: что она думает о Шопене, которого обожала Полина (оказалось, Лиза терпеть не может его), о косметике (пользуется только блеском для губ и пудрой), о кнопочных телефонах, о еде, о машинах, новой передаче на тв, скорой дискотеке в честь Нового года в школе и тд. Он сжимал её ладонь в кармане своей куртки — тепло её кожи пробиралось сквозь ткань, грело его пальцы. — Ты чего такой тихий? — она покосилась на него, приподняв густую бровь. — Думаю. — О чём? — О том, что ты моя. Она остановилась. Рома усмехнулся. Ее взгляд — вверх, на него. В глазах — хитрость, вызов, нежность. А потом — рывок. Лиза толкнула его в сугроб. Пятифан упал, снег осыпался на его куртку, в волосы, на ресницы. На секунду его накрыло ошеломление. Любому другому он уже бы морду начистил... А потом — смех. Громкий, искренний, тот, который она редко слышала от него. — Сумасшедшая, блядь, — выдохнул он, поднимаясь и отряхиваясь. Она стояла над ним, руки в боки, глаза горят: — А ты думал, я буду тихоней, как стандартная новенькая? Он схватил её за запястье, потянул вниз. Лиза упала рядом, в снег, но не испугалась. Только рассмеялась ещё громче. Рома улыбался. Ему до безумия нравилось слушать ее смех, видеть лучезарную улыбку, быть не просто свидетелем и наблюдателем, а причиной ее радости...Впервые обожаемая им девушка добровольно улыбалась ему. Их лица — в сантиметрах друг от друга. Её дыхание — тёплое. Его — прерывистое, горячее. — Лиза… — прошептал он. — Что? — Ты точно моя. Пятифанова. Она не ответила. Вместо этого — потянулась к нему и поцеловала. Сама. Снова. Добровольно. Пятифан откинул мысли о Полине, о постоянном сравнении. Пусть все будет по-новому. По-настоящему. Хоть раз. И навсегда. Снег падал на их волосы, на плечи, на ресницы. А внутри — пожар. *** Дом встретил их тишиной и тёплым полумраком. Родители Лизы в городе, на работе; Женя — ещё в школе. В воздухе витал слабый запах ванильного печенья , того, что Женька чуть не сжег, слабым шлейфом духов и уюта. — Чай? — Лиза обернулась к Роме, снимая куртку. Её глаза блестели — не наигранно, а так, как блестят только у тех, кто едва сдерживает бурю внутри, озорство и буйность характера. Она стеснялась, но ... Любовь и неудержимая страсть к этому человеку были сильнее. Он не ответил. Только шагнул ближе, наблюдая, как она двигается по кухне: уверенные, плавные движения. На ней — тонкий свитер, обрисовывающий линии талии, и джинсы, сидящие так, что ему хотелось разорвать их прямо здесь. Сжать ее округлые бедра, припечатать в свои, показать, кому она принадлежит. Обцеловать ее покрасневшие от мороза щеки, нос, руки. Лиза прошла на небольшую кухню, поставила чайник, обернулась — и замерла. Рома стоял в двух шагах, взгляд — тяжёлый, жадный. Потемневший, почти остервенелый. Кулаки сжаты,кадык ходит ходуном. — Ты чего?.. — начала она, но он уже схватил её за запястье, притянул к себе. Их губы встретились — не нежно, а жадно, как будто оба боялись, что момент исчезнет. Будто Рома потеряет ее. Лиза всхлипнула, впиваясь пальцами в его плечи, отвечая с той же неистовой силой. Чайник засвистел через пару минут, но ни один из них не обратил внимания. Лишь когда свист достиг апогея, Филимонова спешно выключила газ. Он потянул её за собой, не разрывая поцелуя. Девушка смекнула, куда он ее ведет и направила в сторону своей комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. Рома ощутил запах ее комнаты, как только они шагнули в нее. Тут все пропахло ею... Он задыхался без этого запаха, казалось, всё время, что был без нее. Лиза на ощупь включила лампу — мягкий свет упал на стены, увешанные её рисунками и на ковер над кроватью,: акварельные пейзажи, эскизы одежды, портреты. Пятифан заметил наскоро скинутую пижаму на кресле у стола, остывший утренний чай на подоконнике. Рома мельком глянул — и тут же забыл обо всём, кроме неё. Лиза отстранилась на секунду, чтобы снять свитер в неосознанном порыве. Бросила его на стул, осталась в чёрном кружевном топе, что выкупила ей мама в городе летом перед 10 классом. Глаза — в его глаза: вызов, страсть, обещание,что не сбежит, не бросит, не скажет больше, кто-то лучше, чем он. Рома сглотнул. Его глаза совсем почернели. Аппетитные молочные холмики грудей Лизы, усыпанные родинками, мягко подрагивали от частого напряженного дыхания. — Нравится? — прошептала она, проводя ладонью по животику, немного стесняясь и ругая себя за такой резкий и "животный" поступок. Но перед любимым человеком хотелось раскрепоститься... Открыть свою горячую натуру, показать свою страсть, свое тело, что жаждет его прикосновений. Стеснение давало знать о себе: девушка чуть сжала плечи, прикрыла ладонью низ животика и пупок. — Слишком, — выдохнул он, снова прижимая её к себе, - Блядь, Лиза... Его руки скользили по её телу — сначала осторожно, потом всё смелее. Пальцы впились в её бёдра, сжали ягодицы, притягивая ещё ближе. Пятифану хотелось зарычать от удовольствия , от сладкого мучения и искушения. Лиза выдохнула, выгибаясь навстречу, царапая ногтями его спину и плечи сквозь футболку. — Рома… — её голос дрожал, но в нём не было страха — только страсть и любовь. Доверие и надежда. Он опрокинул её на скрипучую кровать у стенки, нависая сверху. Горячие губы прильнули к её шее, ключицам, краю топа. Зубы слегка прикусили кожу, обожаемую жилку, и Лиза вскрикнула, впиваясь пальцами в его шоколадные волосы, оттягивая их назад. Перед глазами мелькали лишь узоры ковра на стене и темный взгляд возлюбленного. — Больно? — он замер, глядя на неё. Тяжелое дыхание, глаза черные... — Нет, — она потянула его за волосы, заставляя снова приблизиться. — Ещё. Его ладонь скользнула по кружеву топа, пальцы сжали грудь, что как влитая поместилась в его широкой ладони, хотя девушка всегда считала, что ее грудь большая. Видимо, большая для ее маленьких ладей, но...Как раз для Ромы. Лиза выдохнула, выгнулась, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Ты такая… — он запнулся, подбирая слова, но вместо этого просто зарычал, уткнувшись лбом в её плечо. — Я с ума схожу. — Так и должно быть. Принцессы сводят с ума, — она рассмеялась, но смех тут же превратился в первый тихий стон, когда его губы коснулись её набухшего призывного соска сквозь кружево. Она никогда до этого не чувствовала настолько приятное и сладостное ощущение... Низ живота заволокло мучительным ожиданием и пульсацией. Кожа покрывалась мурашками. Рома шептал ей на ухо — грубо, пошло, горячо, показывая любовь и страсть так, как он умеет : — Хочу чувствовать, как ты дрожишь подо мной… Как твои ногти впиваются в мою спину… Как ты шепчешь моё имя. Хочу чтобы смотрела только в мои глаза. Чтобы считала меня самым лучшим. Чтобы носила мою фамилию официально. Чтобы была моей настолько, насколько это возможно. Он прижался лбом к её лбу, тяжело дыша: — Я не хочу спешить ради тебя. Но, блядь… Как же сильно я дурею... Лиза, ты не городская принцесса, ты - ведьма. Её пальцы скользнули по его груди, вниз, к поясу джинсов — и остановились. Она засмеялась, чуть прикусив губу: — Тогда просто… останься. Здесь. Сейчас. Хотя бы на полчаса. Он кивнул, опускаясь рядом с ней на кровать. Их тела прижались друг к другу — кожа к коже, сердце к сердцу. Рома продолжал шептать ей на ухо, его слова смешивались с её прерывистыми вздохами: — Хочу запомнить каждую секунду… Как ты пахнешь… Как дрожишь в моих руках… Как смотришь на меня, будто я — весь твой мир… Лиза закрыла глаза, прижимаясь щекой к его плечу. Её пальцы рисовали узоры на его груди, а он целовал её волосы, её висок, её шею — медленно, нежно, будто впервые учился быть бережным. *** Вечер опустился на посёлок густой синевой. В доме тихо — только тиканье старых часов на кухне и приглушённый свет лампы над столом. Лиза и Рома сидят у окна, пьют чай из больших кружек. На столе — недоеденное печенье, раскрытая красная пачка сахара, два мокрых пятна от чашек. Болтают обо всем: о том, как Пятифан планирует в МВД поступать, о городе, о лучшем жилье...Болтают и строят планы. Неосознанно - на двоих. Рома изредка касается её пальцев под столом, а Лиза улыбается в чашку, будто знает какую‑то тайну. Через час Рома ушел, оставив ее одну, предварительно обкусав и обцеловав ее губы и шею снова у стены коридора. Вдруг снова — скрип двери, шаги в прихожей. На кухню заходит Женя в куртке. Он замирает на пороге, видит Лизу одну, хмурится. — А где одноклассник твой? Я видел, вы пошли домой вдвоем, — спрашивает он, оглядываясь. Лиза вздрагивает, опускает взгляд на свои руки, пытаясь не выдать то, что здесь происходило и опуская опухшие губы.. — Ушёл… Только что. Сказал, что ему надо домой. Женя кивает, подходит к раковине, наливает воды из‑под крана, пьёт. Потом поворачивается, смотрит на сестру. — Мать написала заявление. После Нового года мы уезжаем. Обратно в город. Тишина. Только часы тикают — громко, будто отсчитывают секунды до чего‑то неизбежного.Лиза чувствует, как внутри всё сжимается. Она хочет встать, броситься за Ромой, сказать ему, но ноги будто приросли к полу. — Что значит «уезжаем»? — голос звучит глухо, словно не её. — То и значит. Мать сказала, что тут нечего делать, надоело им. Отец нашёл новую работу в городе. Квартиру уже выдали за должность отца. Лиза встаёт, стул с грохотом падает. — Я не поеду! Мы только недавно приехали!— кричит она. Голос срывается. Рука сбрасывает кружку и печенье на пол. — Не поеду, не поеду, не поеду! Женя молчит. Просто смотрит, как она сжимает кулаки, как слёзы катятся по её щекам, оставляя мокрые дорожки. А потом — шум в прихожей. Родители. Дверь хлопает, голоса — резкие, уставшие. — Лиза! — мать входит на кухню, лицо бледное от гнева. — Ты что тут устраиваешь? Отец за её спиной — молчит, но взгляд тяжёлый. — Я не хочу уезжать! — Лиза кричит, и голос её дрожит, но она не отступает. — Я останусь здесь! — Ты не останешься, — мать хлопает ладонью по столу. — Хватит уже этих капризов. Мы уезжаем. Всё решено. — Но у меня тут… — Лиза глотает слёзы, — у меня тут жизнь! — Жизнь? — мать смеётся, но смех злой, колючий. — Это что, жизнь? С этим хулиганом? Женя все рассказал! Я знала его отца, Пятифанова! Не нужен он тебе. Отец наконец говорит: — Хватит. Собрала вещи — и поехали. Новый год встретим здесь. Но числа второго, как погрузчики будут работать, уедем. Лиза смотрит на них — на мать, на отца, на брата, который отводит виновато глаза. И понимает: они не передумают. *** Она лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы пропитали наволочку, но она всё равно плачет — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивают. Отчаяние, боль, безвыходность раздирали ее душу. За окном — снег. Через полторы недели — Новый год. А после — расставание. Она думает о Роме. О его руках, о его голосе. Как он будет без неё? Как она будет без него? Кнопочный телефон лежит рядом. Она берёт его, открывает пустую историю смс. Пальцы дрожат, но набирают текст. И вместо того, что было необходимо его предупредить, Лиза набирает: «Рома, я люблю тебя, очень сильно.» Отправляет. Ждёт. Ответа нет. Часы тикают. Снег падает. А Лиза лежит, обхватив себя руками, и понимает: Новый год станет концом.