Линия разлома

Гарри не помнил, как дошёл до башни Гриффиндора. Он просто шёл, механически переставляя ноги, не замечая ни лестниц, ни портретов, ни голосов. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же: она знала. Она смотрела. Она рассказывала. Он всегда считал, что хуже одиночества ничего нет. Но оказалось, что хуже — быть не одиноким, а обманутым. Ночью ему приснился Дамблдор. Старый волшебник стоял посреди тумана и смотрел на Гарри с тем же печальным выражением, что и всегда. — Я хотел защитить тебя, — говорил он. — Иногда защита выглядит как предательство. Гарри проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем и ощущением, будто кто-то вторгся в его голову — снова. На этот раз шрам болел. Следующие дни стали пыткой. Гермиона избегала его — не потому что не хотела говорить, а потому что не смела. Рон исчезал всё чаще, возвращаясь только к ночи, мрачный и замкнутый. Их некогда прочное трио превратилось в три отдельные точки, соединённые лишь воспоминаниями. На уроках Гарри не слышал ни слова. Мысли ускользали, уступая место странным образам: темные коридоры, шёпот, обещания силы и понимания. Голос в голове стал отчётливее. Они не верят тебе. Он сжал зубы. Они боятся тебя. Гарри знал, чей это голос. И от этого становилось страшно — и… легче. Впервые кто-то не притворялся, что всё будет хорошо. Рон догнал его вечером у выхода во двор. — Нам нужно поговорить, — сказал он глухо. — Теперь ты хочешь поговорить? — Гарри не смог скрыть горечь. Рон поморщился. — Я не хотел, чтобы всё вышло так. — Но вышло. Они вышли под холодный ветер. Небо было низким и серым. — Она не плохой человек, — сказал Рон. — Но она сделала выбор. — А ты? — спросил Гарри. — Ты сделал свой? Рон замялся. — Я сказал профессору Макгонагалл, что ты… меняешься. Гарри замер. — Ты тоже за мной следишь? — Я переживал! — резко ответил Рон. — Ты замыкаешься, злишься, у тебя эти видения! Я боялся, что ты сорвёшься! — И решил доложить. — Я решил спасти тебя! Гарри рассмеялся — коротко и пусто. — Забавно, — сказал он. — Вы оба так говорите. Рон побледнел. — Гарри… — Нет, — перебил тот. — Знаешь, что самое страшное? Я бы умер за вас. А вы… — он не договорил. Рон сделал шаг вперёд. — Мы всё ещё можем всё исправить. Гарри посмотрел на него долго. — Некоторые вещи нельзя склеить. Он развернулся и ушёл, не дав Рону сказать ни слова. Гермиона нашла его у Чёрного озера. Она стояла, сжимая плащ, будто боялась, что ветер унесёт её вместе с последней надеждой. — Я знаю, что ты злишься, — сказала она, когда он подошёл. — Я знаю, что ты не обязан меня прощать. — Тогда зачем ты здесь? — Потому что ты в опасности. Гарри усмехнулся. — Теперь ты предупреждаешь? — Твой шрам, — прошептала она. — Он снова болит, да? Он молчал. — Он пытается добраться до тебя, — продолжила Гермиона. — И если ты отвернёшься от нас… у тебя не останется якорей. — А если мои якоря — это и есть цепи? Её лицо исказилось болью. — Ты не понимаешь, что делаешь. — А ты понимаешь? — тихо спросил он. — Когда смотришь на меня и думаешь: «А вдруг он опасен»? Слёзы потекли по её щекам. — Я думала о том, как спасти мир. — А я думал, что вы — мой мир. Он почувствовал, как в голове вновь раздаётся шёпот — настойчивый, тёплый, почти ласковый. Они уже сделали свой выбор. Теперь — твоя очередь. Гарри сделал шаг назад. — Оставь меня, Гермиона. Она не двигалась. — Пожалуйста. И тогда он развернулся и ушёл, оставив её у воды — одну, как он чувствовал себя теперь внутри. В ту ночь Гарри принял решение. Он перестал делиться своими снами. Перестал искать поддержки. И впервые — перестал сопротивляться голосу.