3. "Совёнок".

      Приходил в себя я долго, с опаской и потаённым напряжением.       Изо всех сил молился, чтобы моя собственная плоть не подвела меня, делал каждое движение предельно аккуратно, но с маячившим внутри нетерпением.       Хотелось встать, не лежать пластом, а взять себя в руки, потому что я нужен. Нужен своему взводу, своей команде, Стиву нужен, по этой причине у меня нет ни времени, ни желания чахнуть в лазарете из-за какой-то дряни в своем теле.       Да, не скрою когда вчера я еле приволок ноги, едва ни падая в обморок из-за как оказалось подскочившего давления, то я совсем малость испугался. Благо Совёнок оказала мне помощь, и всё зашло не так далеко, как могло бы ведь я и сам понимаю, что такой продолжительный обратный путь из Австрии в лагерь наверняка мог усугубить моё состояние.       Всё так, однако я по прежнему считаю, что не о чем волноваться, приступ сняли, а значит я могу быть свободен.       Осторожно попробовал пошевелить рукой — реакция есть, пальцы с небольшой остаточной дрожью отозвались покалыванием. Мне даже показалось, что руки у меня стали ледяными, словно бы давление теперь резко снизилось, но всё ещё списываю это на остаточные волнения.       Прислушался к себе, с облегчением чувствуя, что шума в голове больше не слышу, но вместо него обуяла какая-то невнятная слабость, как будто только-только переболел простудой.       Под веками колет слово песка насыпали, поэтому не спешу, пытаюсь открыть глаза: всё мутное, расплывчатое. Чувствую себя дизориентированным, а сердце вновь было готово разогнаться до предела потому что клятая паника по прежнему не отпускает.       Что со мной такое?       Голова кружится и мне кажется, по ощущениям уже давно потому как стоило мне открыть глаза, и это ощущение стало навязчивым, невыносимым.       — Боже…– протянул я в полустоне, сжимая себе лоб ладонью так, что её ребро наполовину скрывает глаза.       Пытаюсь жмуриться, моргаю изо всей силы так, что в глазах искры, дышу размеренно все ещё верю, что сейчас должно пройти.       Мне невыносимо в этой тишине, нужно убедиться, что голова прояснилась и поэтому глубоко вздохнул, отнимая от головы руку.       Зрение понемногу начинает приходить в норму, и всё, что я смог разглядеть когда осмотрелся, это всё те же брезентовые стены палатки лазарета, слегка качающиеся от небольшого ветра снаружи, полупустые койки, кстати только треть из них была занята солдатами с ранениями средней и лёгкой тяжести, хотя я точно помню, что вчера Сестричка дежурила в одиночестве.       «Совёнок.» — вдруг пронзила мысль, скорее желание увидеть её вновь, чтобы просто отблагодарить.       Пришлось немного привстать на локтях, чтобы напрячь зрение, но за столом я её не обнаружил и надо сказать, легонько объяла тревога.       Однако сразу отпустило, как только наконец уловив чьё-то ровное, но беспокойное дыхание совсем рядом, я повернул голову, чтобы в следующий миг увидеть Совёнка: она видимо так и задремала вчера возле меня. Сидела немного сгорбившись прижимаясь щекой к кисти руки, которой опиралась о край тумбы, которая стояла возле моей кровати.       От этой картины мне стало ещё более совестно, не по себе.       Господи, должно быть я здорово перепугал её.       Не могу никак отделаться от мысли, что неплохо бы узнать её имя, хотя моему сердцу отрадней звать её Совёнком про себя, разумеется.       — Сестричка… — получилось только сдавленно, хрипло прошептать, потому что горло невыносимо пересушило так, будто прошли не сутки, а целый месяц.       Судя по всему спала она очень чутко, сразу же отзываясь на звук моего голоса.       — Ах…мистер Барнс. — она резко подняла голову, очень трогательно хлопая ресницами, с которых ещё не сошёл липкий след беспокойной дремоты.       — Как вы себя чувствуете? — Совёнок пересела на край кровати, бережно ощупывая моё запястье, приподнимая к верху рукав кофты.       — У вас руки холодные. — спустя секунду выдала она, подтверждая мою догадку.       Однако её пальцы так и не исчезли с моей руки, круговыми движениями робко приглаживали кожу, словно в попытке отогреть.       У меня сердце запнулось на миг от того, насколько тёплым было прикосновение. Пусть робкое, пусть боязливое и неуверенное, но я вдруг почувствовал, что к щекам приливает жар, не до озноба, но мурашки на мгновение щекотнули по загривку.       — Зато у вас ручки вон какие тёпленькие, как лучики солнца. Мигом отогреюсь, только прикасайтесь ко мне почаще. — моя вымученная после вчерашней свистопляски с давлением улыбка в ряд ли способна произвести желаемый результат, и я мысленно дал себе пощёчину.       Неужели так давно не общался с девушками, что сейчас прозвучал до такой степени топорно?       Верно. Кажется, что целую жизнь назад, ведь здесь, на войне день идёт за месяц, а год за пять лет.       И оказался прав, судя по тому, как споро Совёнок отняла свою руку, густо при этом покраснела и потянулась к тумбочке, чтобы взять тонометр.       Я собрался с силами, концентрируясь лишь на конкретной цели и произнёс:       — Прошу прощения. Просто хотел вас приободрить…– внезапно я закашлялся словно кулаком ударили прямо в грудь — прерывисто и сухо.       Совёнок незамедлительно взяла графин с водой, и наполнив стакан подвинулась поближе, чтобы ладошкой поднырнуть мне под голову.       Слегка приподняла, поднесла к моим губам стакан, а я по наитию накрыл тот стакан своей ладонью поверх её белокожей с синими проступающими венками кисти.       Даже представить не могу, что за порыв такой возник, ведь минутой ранее всего от пят до макушки опутало слабостью.       Вдоволь напился, и как только горло немного смягчилось, вновь позволил себе ненадолго расслабиться.       — Я должно быть, перепугал вас. — начинаю издалека, внимательно наблюдая за тем, как умелые руки Совёнка вновь орудуют тонометром.       — Простите меня. — когда на моей руке вновь сомкнулась манжета, я зажмурился, и Совёнок наверняка это заметила, слегка поглаживая меня по волосам.       Жаль, я не увидел её взгляда, ведь как только посмотрел в ответ, всё её внимание было приковано к работе прибора, монотонно отсчитавающего мне давление.       В принципе, я ничего не ждал от этой процедуры, потому что сам всё понял, но так или иначе, это важно поэтому вернулся к изначально заданному мне вопросу о самочувствии:       — Чувствую себя разбитым, голова кружится, слабость… — слегка сжимаю переносицу, потому что в общем то, состояние и впрямь оставляет желать лучшего.       — Давление пониженное, девяносто на восемьдесят пять. — озвучила мне Совёнок, но справедливости ради, не таким будничным тоном, как вчера.       А мягко, с толикой сочувствия, беспокойства, и как ни странно облегчения.       — Введенный укол хлоротиазидного препарата подействовал. Давление удалось снизить, но теперь нужно будет методом анализа крови пронаблюдать такую неоднозначную реакцию организма. Выяснить, с чем это может быть связано.– сказала мне тихим голосом Совёнок, убирая прибор на место.       Я был в состоянии только молча кивать головой, так как мне то прекрасно были известны и причины и следствие, просто удручало, что теперь скорее всего, если полковника Филлипса введут в курс дела насчёт моего состояния, то уж точно выход на задания мне заказан.       Я сжал губы, но думать вот никак не получалось.       Встретился взглядом со своим ангелом — хранителем и ей богу, не знал куда деться от её стеклянных, таких понимающих глазок.       — Вчера у вас поднималась температура. Вас лихорадило и трясло. — послышался после её тихий шёпот, предназначенный лишь мне одному.       У меня на мгновение сжалось сердце, а брови сошлись на переносице, как только представил себе, что пришлось испытать этой хрупкой на вид, но такой волевой девочке.       — Я держала вас за руку, делала компрессы на лоб и виски, и только тогда вам стало легче.       Теперь я начинал вспоминать, что только её присутствие рядом не давало сорваться в липкую, темную бездну, по которой меня бросало из одного кошмара, в другой.       Их я бы даже вспомнить низачто бы не старался, да и не смог чисто физически, потому что все образы и очертания моего пребывания в плену начисто размылись.       Но я никак не думал, что Совёнок в самой невинной манере решит пересказать мне детали моей лихорадки и если честно, введёт меня в замешательство.       — Спасибо вам большое за ваше доброе сердце, Сестричка. Благодаря вам и вашей чуткой заботе я чувствую, что поправлюсь довольно быстро. — я вновь ей улыбнулся, но уже не так убито и загнанно, а Совёнок тем временем продолжила:       — К утру ваше дыхание выровнялось, и тогда находясь в бреду вы произнесли только одно слово. — она смолкла, а я смутно стараюсь припомнить, что же сорвалось с моих губ.       Напряжённо массирую себе висок, судорожно молюсь, чтобы это не было чем то ужасным или не дай бог связанным с «Гидрой», ведь кошмары меня раздирали самые разнообразные, пусть даже я их сейчас не помню. А я слово дал — сквозь озноб и лихорадку поклялся не взваливать на Совёнка этих ужасов.       Наше с нею молчание затянулось на бесконечно длящуюся минуту, прежде чем я осмелился спросить у неё:       — Что именно я сказал? — мои пальцы по прежнему трут висок, а на грудь наваливается тревожное, давящее ощущение.       Не свожу с нее глаз, а она так же тихонечко ответила, а голосок её совсем на кроткий миг сорвался от такого же волнения и интереса, что одолевали и меня тоже:       — «Совёнок».       Я уставился на неё в полном шоке, а она добавила:       — Это то, что вы сказали. — в её глазах застыло любопытство вперемешку с замешательством и я признаюсь, не решился бы её за них укорять.       Из моего горла вырвался всхлип, а на языке застыло отменное такое ругательство на самого себя.       «Все таки выдал милое прозвище — теперь тайная отрада обязательно будет известна.»