Faux goût du bonheur

10 мая 2008 г Всю неделю она работала на износ. Нет, не от переизбытка отчетов или срочных поручений, а просто потому, что это был единственный безотказный способ, проверенный годами. Когда мозг занят отчётами, законопроектами и бесконечными встречами, для глупых мыслей там просто не остается места. Гермиона прибегала к этому методу после войны. Она спасалась им после разрыва с Роном. И вот она включила его снова. Это как старый, заезженный механизм, который знаешь наизусть, но все равно дергаешь за рычаг в отчаянной надежде, что на этот раз он так же покорно сработает. Чем глубже она зарывалась в дела, тем тише становился тот назойливый голос, что шептал на задворках сознания: «А что, если он соврал?» Потому что Гермиона Грейнджер не была дурой. Она знала цену словам, взглядам и многозначительным паузам. И все же, как бы яростно она ни затыкала этот внутренний шепот, их разговор прокручивался в голове сотни раз. Это могло происходить в душе, когда она наблюдала за тем, как вода стекает в слив, за рулём, пока отсчитывала секунды до переключения светофора, в редкие минуты между заседаниями, когда сознание предательски соскальзывало с рабочей колеи и ныряло в запретную зону. И с каждым новым воспоминанием всплывали детали, которые она упустила в тот день. Он не носил кольцо. Мужчины вроде Драко Малфоя, такие снобы старой закалки никогда не выходят из дома без родовых безделушек. Обручальные, фамильные кольца, хотя бы тонкий серебряный ободок, оставшийся от деда. На его руках не было ничего. Ни блеска металла, ни привычного золотого следа на пальце. Только гладкая, бледная кожа. А главное — он пришёл. Зачем искать встречи, если у тебя есть та, кто тебя ждет дома? Как бы Гермиона ни пыталась собрать пазл из этих улик, ответ так и не находился, а вопросы в свою очередь лишь множились. Сомнение разъедало её изнутри, и в конце концов она приняла единственно верное, по её мнению, решение: просто вычеркнуть эту тему. Полностью. Раз и навсегда. По этой причине она начала избегать Пэнси. Ведь она точно бы спросила. Непременно. С её-то въедливостью, с её привычкой задавать правильные вопросы в неправильное время, с её умением выуживать правду, даже если собеседник отчаянно пытается эту истину закопать поглубже. «Ну как всё прошло? Что он сказал? Ты ему рассказала что-то? Где он был всё это время? Он вообще что-нибудь чувствует, этот твой хорёк?» А Гермионе нечего было отвечать. Что можно сказать? « — Ой, да у него там жена и двое детей» « — Обсуждали его личную жизнь за чашкой кофе» « — Я просто влепила ему пощёчину, а потом разрыдалась, как последняя идиотка» Великолепный исход, ничего не скажешь. Поэтому она придумала целую систему по игнорированию подруги. Это оказалось проще, чем она думала. Их ритмы жизни и так часто расходились. Утром Гермиона уже мчалась на работу, а Пэнси порой только проваливалась в сон, возвращаясь от Нотта за полночь. Теперь Грейнджер просто сдвинула свой привычный график на час раньше, и они сталкивались лишь в коридоре. Паркинсон сонно щурилась, пыталась выдавить из себя вопрос, но Гермиона уже проскальзывала мимо с дежурным: «Прости, опаздываю». Или бросала: «Обязательно поговорим завтра», — не глядя в глаза. Но это «завтра» не наступало уже шесть дней. Когда Пэнси всё же спала, уткнувшись носом в подушку, Гермиона собиралась в полной тишине. На цыпочках пробиралась на кухню, заваривала кофе прямо в термос, чтобы не греметь посудой, и пулей вылетала на улицу. Стук дверцы машины, глухой рык мотора, и вот она уже вливается в утренний поток, оставляя позади пустую квартиру и спящую совесть. Она была одной из первых в Министерстве. Коридоры ещё пустовали, не было ни суетливых стажёров с кипами пергаментов, ни громких разговоров авроров, ни вечных очередей к каминам. Лишь несколько эльфов протирали перила, подготавливаясь к новому дню. В кабинете всегда горел тусклый свет настольной лампы. Гермиона садилась за стол и работала. Без остановки, без обеда, порой даже без перерывов на кофе, которые она всегда считала священными. За неделю она сделала столько, что её секретарша Парвати начала оставлять на столе шоколадные конфеты с записками: «Вы человек или машина?». Гермиона читала, улыбалась уголками губ и снова утыкалась в бумаги. Она пересмотрела законопроекты на следующий квартал, разобрала жалобы граждан, которые лежали без движения полгода, встретилась с представителями Международной конфедерации магов. К четвергу она уже закончила всё, что можно было закончить. И тогда она начала заниматься делами авроров. Взялась за текучку аврорского отдела, чем немало удивила Гарри, который зашёл с отчётом и застал её за изучением материалов о нелегальной торговле амулетами в Уэльсе. — Ты в своём уме? — спросил он, снимая очки и протирая их краем мантии, будто это могло прояснить картину. — А что не так? — Гермиона даже не подняла глаз, водя пальцем по строчкам. — Это не твоя работа. — Теперь моя. Гарри хотел что-то сказать, но передумал. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, тем самым, который она научилась не замечать за годы их дружбы. Поттер не лез, не давил. Он просто стоял в дверях, пока она перелистывала страницы с неестественной сосредоточенностью. Он умел ждать, когда она сама расскажет. Гермиона же лишь подумала, что, возможно, стоит взяться за дела международного отдела. В Болгарии, кажется, назревал какой-то конфликт… И сказать честно, готовность помочь была не только для Болгарии, но и всем министрам других стран. Грейнджер скоро уже начнёт мыть полы в Министерстве собственноручно. Или, к чёрту, пойдёт работать в «Сладкое королевство» — лишь бы не думать.

***

Рон, случайно столкнувшись с ней в архиве, смотрел на неё так, будто видел привидение. — Ты чего, Миона? — его брови съехались к переносице. — Ты выглядишь… — Я выгляжу отлично, — перебила она и захлопнула папку. — Просто работаю. Он хотел возразить, добавив что-то ещё, но она уже умчалась прочь, оставив его одного. И она уходила от всех, кто начинал задавать не те вопросы. От Гарри — с его пронзительным взглядом. От Рона — с его неловкой заботой. От всех, кто мог задеть тонкую корку, под которой бурлила боль. Но дотошнее всех оказалась Джинни. После их псевдоразговора в камине, Джинни не успокоилась. Сначала полетели короткие сообщения: «Ты как?» «Миона, ответь хоть что-то.» «Я волнуюсь!» Потом длиннее: «Гермиона Грейнджер, если ты не ответишь в ближайшие сутки, я приду к тебе сама и устрою допрос с пристрастием». Когда ответа не последовало, Джинни перешла к тяжелой артиллерии. Начали поступать патронусы. Серебристая лошадь появлялась в её кабинете в самые неподходящие моменты — во время переговоров, в архиве, однажды даже в дамской комнате, пока Гермиона отчаянно пыталась привести в порядок растрёпанные кудри. Голос Джинни звучал требовательно, срываясь на крик: «Гермиона! Немедленно свяжись со мной! Я уже начала подозревать самое худшее!» Она отмахивалась от скакуна, как от мухи. Джинни, видимо, поняла, что обычные методы не работают, и решила подослать кричалку вместе с рабочими документами. Гермиона вскрыла конверт в кабинете, и через секунду голос Джинни, не просто громкий, а оглушительный, на грани истерики, разнёсся по кабинету. И хорошо, что двери были закрыты, потому что этот вопль могли бы услышать, наверное, в соседнем отделе. «— Гермиона Джин Грейнджер! Ты думаешь, что можешь просто так исчезнуть на целую неделю? Что мы с Гарри не заслужили даже короткого ответа? Если ты не перестанешь игнорировать своих друзей, клянусь Мерлином, я приду в твой кабинет и приведу с собой всю нору! И ты будешь сидеть и слушать, пока мы не переберём все твои глупые оправдания!» А после она высказала всё. Всё, что копилось. Всё, о чём молчала, когда видела подругу на балу — бледную, с красными глазами, уходящую в темноту под руку с Пэнси. Всё, что не успела спросить, когда Гермиона оборвала связь в камине. Всё, что додумала за эту неделю, перебирая варианты, сцепив зубы от бессилия. Она кричала о том, что Гермиона не имеет права исчезать. Что они слишком много потеряли, чтобы терять ещё и друг друга. Что если с ней что-то случится, Джинни, лично явится в Министерство и устроит там такой переполох, что Дамблдор выйдет из портрета и наведёт порядок. Крик затих так же внезапно, как и начался. Конверт, испустив последний раздражённый вздох, сам собой сложился и упал на стол, а потом разорвался на мелкие кусочки. Гермиона сидела неподвижно несколько секунд. — Хорошо, — ответила она сама себе. — Хорошо, Джинни. Я поняла. Она взяла перо, обмакнула в чернила, но так и не написала ответ. Слова застревали где-то в горле, превращаясь в бессмысленные каракули на пергаменте. Прости, я не могу… Прости, я не знаю, что сказать. Прости, я… Она отложила перо. Может быть, завтра. Да. Завтра она обязательно напишет.

***

Гермиона не заметила, как за окном стемнело. Не заметила, как погас магический светильник на столе, перейдя в дежурный режим: теперь он отбрасывал лишь тусклый голубой отблеск на бумаги. Не заметила, как часы на стене пробили десять, потом одиннадцать, потом полночь. Она очнулась только когда пальцы, державшие перо, онемели, а строчки перед глазами поплыли и слились в сплошное серое пятно. Гермиона откинулась на спинку кресла, прикрыла веки и несколько минут просто сидела, слушая, как в ушах шумит ватная тишина. Затем девушка подошла к окну, которое любила больше всего в своём кабинете, и стала наблюдать за ночным Лондоном. В это время суток город особенно прекрасен: огни тысячи окон мерцали, как далёкие звёзды, далёкие фары машин чертили по темноте неровные линии, мерцающие гирлянды на набережной искрились, создавая странное, почти праздничное настроение, которое совершенно не вязалось с её состоянием. Она прижалась лбом к холодному стеклу. Завтра воскресенье. И в обед у неё назначена встреча в кафе. Накануне пришло письмо о срочной и необходимой встрече с представителем французского магического сообщества для обсуждения торгового соглашения. Местом переговоров стало магловское кафе, что было немного странно, но Гермиона не придала этому значения — в последнее время её вообще мало что удивляло. Гермиона бросила короткий взгляд на диван в углу кабинета, вздохнула и потерла переносицу. Пару дней назад она решила, что остаться спать в кабинете — не такая уж и плохая идея. Поэтому в тот день она переночевала на этом самом диване для переговоров. Жёстком, коротком, обтянутом казённой тканью, но, на удивление, удобном. Хотя может, она просто была настолько вымотана, что уснула бы и на голых камнях. Под голову она сунула свернутую мантию, а укрылась тяжёлой робой для официальных приёмов, которую она повесила на спинку стула ещё в прошлом году, так ни разу не надев. Пэнси в ту ночь прислала патронус: «Ты где? Могла бы сообщить о своих ночных гулянках, я вообще-то волнуюсь» Гермиона не ответила. В тот раз это может и прокатило, но в этой ситуации она не может прийти на встречу в том же виде, в котором была сейчас, да и состояние утром будет не самым привлекательным: мятая блузка, пропитанная запахом дешёвого кофе, заспанное лицо и не первой свежести одежда. Нельзя. Чёрт, это значит, что ей нужно ехать домой. И до назначенного момента провести там свободное время. И сейчас, вероятнее всего, там была Пэнси. Но выбора нет. Гермиона подошла к столу, бумаги в стопку, аккуратно выровняв края, поправила перья в подставке, будто от этого зависела судьба всего Министерства, затем закрыла папки, разложила их по столу, затем поменяла их местами, сложила в высокую башню. Схватила палочку, одним движением привела кабинет в порядок. Осмотрелась — раз, другой, третий. Она тянула время. С каждой секундой оттягивая момент, когда придется выйти в темный коридор, спуститься вниз, сесть в машину и поехать туда, где придётся притворяться, что она в порядке.

***

Проворачивая ключи в замочной скважине, она молилась на лучшее. Когда дверь отворилась, в лицо не ударил свет, а это может означать два варианта: неплохой — Пэнси уже спит, ещё лучше — её нет дома. Гермиона прошла в коридор, заглянула в спальню подруги — пусто. Кровать аккуратно застелена, подушки взбиты, на тумбочке разбросанные серьги и забытая книга в мягкой обложке. На кухне тоже ни души. Отлично. Она скинула туфли, чувствуя, как приятно пол холодит босые ступни, проплелась до кухни, налила себе стакан воды, выпила залпом, чувствуя, как обожгло горло, затем приняла душ и, наконец, натянув пижаму, рухнула на кровать, быстро провалившись в сон.

***

11 мая 2008 год Утром она проснулась от шума на кухне, но выбраться из кровати смогла лишь через минут пять, после того как открыла глаза. И, придя на этот грохот, перед ней была такая картина: Мука облаком витала в воздухе, оседая на полках и столешницах. Ножи нарезали овощи, но явно не слушались хозяйку — куски яблока падали на пол один за другим. Сковородка с грохотом кружила над плитой, периодически подпрыгивая, будто пыталась сбежать. А в центре этого хаоса, с палочкой наперевес и сосредоточенным до смешного лицом, стояла Пэнси. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, а на щеке красовалась полоса муки. — Гермиона! — обернулась девушка, заметив её появление в дверях. — Я пыталась приготовить поесть, но ты знаешь мои кулинарные способности. Но есть можно! Воодушевленно сказала она, и тарелка со слегка подгоревшими блинчиками полетела на стол. — Я увидела, что ты дома, поэтому решила чуть порадовать тебя. От этого жеста у Гермионы что-то теплое шевельнулось в груди. Она не ела нормальной еды последнюю неделю. — Ты в порядке? — осторожно спросила Пэнси. Гермиона кивнула, но не смогла посмотреть ей в глаза. Пэнси осмотрела её лицо, будто ожидая продолжения, но лезть, на удивление, не стала. Вытерла муку со щеки тыльной стороной ладони и кивнула на стол. — Давай, садись. Я ещё кофе заварю. Нормальный, не то пойло, которым ты поишь себя в Министерстве. Гермиона послушно опустилась на стул. Так и прошёл её завтрак — в полумолчании, нарушаемом лишь стуком приборов и тихим шипением кофеварки. Пэнси не задавала вопросов, не спрашивала, где она была, почему не отвечала, что случилось. Она просто сидела напротив, отпивала из своей чашки и иногда пододвигала к Гермионе тарелку, когда та слишком долго смотрела в одну точку. — Ты где? — спросила Пэнси, когда Гермиона в третий раз поднесла ко рту пустую вилку. — Я здесь, — ответила Гермиона, а затем положила прибор, чувствуя, как краснеют уши от неловкости. — Нет. — Пэнси покачала головой. — Ты в двух метрах от меня, но тебя здесь нет. — Прости, — она не знала, где находится на самом деле, — я просто… у меня сегодня встреча. В обед. В кафе. Она произносила это так, будто выдавливала из себя каждое слово, и Пэнси, разумеется, заметила. — С кем? — Пэнси прищурилась, и в этом жесте было столько старой, знакомой въедливости, что Гермиона не смогла сдержать улыбку. — С представителем французского магического сообщества. Торговое соглашение. — М… — Пэнси задумчиво поводила ложкой по ободку, будто взвешивая каждое слово. — Звучит скучно. — Именно, — и после этого они рассмеялись. Гермиона ещё немного поковырялась в тарелке, перебирая и перекладывая блинчики с места на место без всякой цели. На плите зашипела вода. Пэнси потянулась за сахарницей, и её кольцо звякнуло о фарфор. И в этой обыденности, в этом утре, которое было таким же, как сотни других, Гермиона вдруг поняла: Именно от этого она бегала? А затем пришло осознание, что убегала она далеко не от дома, Пэнси и всего остального. Она убегала от себя самой. От собственных чувств, которые больше не вписывались в её аккуратно выстроенную жизнь, и от страха, что если она позволит себе остановиться и прислушаться, то услышит то, что боялась услышать всё это время. Она поблагодарила Пэнси и, убрав за собой посуду, направилась в ванну, ощущая на себе внимательный взгляд подруги. А причиной такого внимания стало именно её отражение. Первые три секунды она просто не верила. Её мозг отказывался обрабатывать картинку, потому что та была слишком страшной для правды. Она наклонилась ближе, и зеркало запотело от её дыхания — она размазала ладонью влагу, чтобы видеть чётче. У неё вырвался истерический смешок. Она понимала, что похудела, ведь одежда висела свободнее, чем неделю назад, а ремень на брюках пришлось продлить на две дырки. Но видеть это вот так, в полный рост, под беспощадным светом было совсем другим делом. Лицо осунулось настолько, что острые скулы норовили проткнуть бледную, почти прозрачную кожу изнутри. Шея казалась тоньше, тонкие жилы проступали под кожей. Она стояла в старой растянутой футболке, выцветшей до серого цвета, которая сбилась на одно плечо, обнажая остро торчащие ключицы. Она провела пальцами по лицу. Кожа была шуршавой, с сероватым оттенком. Будто она вообще не видела солнца неделями. Что, в общем-то, было правдой. Кабинет, коридоры, архивы, снова кабинет — ни одного луча света, ни минуты на улице. Она приблизилась к стеклу почти вплотную. Глаза. Мерлин, её глаза. Под ними залегли глубокие тени, похожие на свежие синяки, а веки были такими красными и сухими, будто их наждачили. Белки пронизаны красными нитями капилляров, вследствие недосыпа и тех самых слёз, которые она так старательно прятала ото всех, вытирая их рукавом мантии в пустом кабинете. Вокруг зрачков — желтоватый налёт. Она выглядела как наркоманка. Или как зомби. Или… Гермиона даже не знала с кем себя ещё можно сравнить. Её внешний вид напоминал времена, когда они с Роном и Гарри неделями прятались в палатке, питались грибами и не видели нормальной воды. Только тогда у неё был хотя бы предлог — война. А сейчас? Губы её потрескались до крови, и запёкшаяся корка на нижней губе делала её похожей на больную. Кроме того потеряли привычную розовинку, став почти одного цвета с кожей. Волосы — не просто спутанные, а какие-то… безжизненные. Тусклые кудри висели мёртвым грузом, и даже знакомый объём, который она всю жизнь ненавидела, а потом тайно стала гордиться им, куда-то исчез. Как странно видеть себя вот так: истощенной и измученной. Не то чтобы она не смотрелась в зеркало все эти дни, нет. Просто казалось, что всё в порядке. Ну или ей не было дела до своего внешнего вида. Она почувствовала жжение в глазах, но не успела сдержаться — слёзы полились сами. И её тут же накрыла вторая волна отвращения: она ненавидела себя за эти слёзы. Ненавидела, что не может контролировать даже это. Лицо пошло красными пятнами, веки набухли ещё больше, и теперь она выглядела не просто больной — она выглядела жалкой. А быть жалкой в собственном отражении было хуже, чем быть страшной. Гермиона отвернулась от зеркала и с силой уперлась ладонями в раковину, вцепилась в фаянс и сжала зубы. — Твою мать, — прошептала она. Потому что в этом отражении не было ни министра магии, ни героини войны, ни той Гермионы, которая вытаскивала друзей из передряг, спорила с профессорами, и никогда, слышите, никогда не сдавалась. В этом зеркале была женщина, которую сломала неделя. Одна грёбаная неделя. Она повернулась обратно, подняла голову, заставляя себя посмотреть в глаза собственному отражению. Гермиона начала перечислять, загибая пальцы, будто составляя очередной рабочий план, который нельзя нарушить: — Тёплая вода. — первый палец закрылся, за ним полетел следующий, — Умыться. Смыть это… недоразумение. Ей было сложно подобрать какое-то приличное слово, чтобы описать увиденное. — Маскирующие чары. Не любишь, да, но сегодня — можно. Нет, — поправила она сама себя, — пожалуй нужно. Она потянула одну кудряшку, и за ней потянулась целая копна, напоминающая засохшее гнездо какой-то очень несчастной птицы. — Волосы. Хотя бы просто расчесать. Она перевела взгляд на свои руки — и ахнула. Кожа на них шелушилась, ногти были обкусаны до мяса. Дурная привычка, от которой она отучилась ещё на пятом курсе, вернулась с ужасающей силой, словно стресс искал любые пути наружу. На внутренней стороне запястья — синяк, которого она не помнила. Она ударилась обо что-то или просто от усталости лопнули сосуды? — И руки. — добавила она. — Привести в порядок руки. Она несколько раз умылась тёплой водой, чувствуя, как влага оживляет лицо, возвращая ей хоть какое-то подобие жизни. Она тёрла лицо до тех пор, пока кожа не начала гореть, но бледность не уходила, а синяки под глазами казались ещё более заметными на фоне влажного бесцветного полотна. Она смотрела на себя мокрую, с каплями воды на ресницах, и понимала: это не смывается. Вода не убирает неделю бессонницы. Гермиона взяла расчёску, и та застряла на середине пряди, как в болоте. Рывок— и несколько волосков остались на зубьях. Она попыталась распутывать руками, пальцами раздирая колтуны, но узлы плодились сами собой. В какой-то момент терпение лопнуло, и она швырнула расчёску в раковину. Схватив палочку, просто применила заклинание распутывания, которое всегда считала «читерством». — Ненавижу, — пробормотала она, глядя, как кудри под действием магии расправляются сами собой. Гермиона вздохнула и достала из шкафчика косметичку. Маскирующие чары. Она презирала их на других. Всегда казалось, что лучше видеть настоящие морщины и усталость, чем эту восковую гладкость. Но сейчас она благодарила Мерлина за их существование. Она поднесла палочку к лицу, но замерла, последний раз взглянув на себя, прошептала: — Прости. Но я не могу смотреть на тебя такой. Одно движение, и синяки исчезли. Кожа под глазами стала ровной и гладкой, словно их никогда не было. Второе — она наложила лёгкий тонирующий слой, и лицо приобрело здоровый, слегка загорелый оттенок, скрыв серую землистость. Третье — и губы вернули привычную розовинку, а трещины затянулись, оставив лишь лёгкую шероховатость.

***

На улице стояла прекрасная погода, которая редко выпадает на лондонский май: на небе не было ни облачка, а лёгкий, тёплый ветерок, пахнущий едва уловимой свежестью скошенной травы и далёким ароматом сирени, нежно шевелил волосы. Солнце начинало пригревать, оставляя на асфальте золотистые пятна света. Машину она решила оставить. Мысль о том, чтобы снова закупориться в железной коробке, встать в пробку, перемалывать руль в пальцах под надоедливый шум двигателя, вызвала почти физическое отвращение. Ноги сами понесли её в сторону парка, словно тело наконец-то решило напомнить, что умеет не только сидеть в кресле, перебирая бумаги. Она шла медленно, вдыхая воздух так глубоко и жадно, будто училась дышать заново после долгого ныряния. До встречи оставалось ещё более двух часов, так что у неё есть время насладиться происходящим вокруг. Парк встретил её привычным воскресным многоголосьем. По асфальтированным дорожкам носилась стайка детей. Мальчишки лет десяти гоняли мяч, сбивая кроссовками первые жёлтые одуванчики. Кто-то из них, самый маленький, в синей футболке с супергероем, облизывал мороженое, которое уже начало таять и капать на одежду. Мама стояла рядом и помогала ему вытереть липкие пальцы бумажной салфеткой. На скамейке, откинувшись на спинку и запрокинув голову к небу, сидел парень в клетчатой рубашке. Он что-то увлечённо говорил в телефон, свободной рукой бросая крошки от бутерброда; птицы суетились у его ног, воркуя и толкаясь, вырывая угощение прямо из-под носа друг у друга. Настречу Гермионе шла пожилая пара, которая выгуливала маленького пуделя — белого, пушистого, с розовым бантиком на голове. Пёс обнюхивал каждый столб, каждую травинку, каждую брошенную бумажку, с таким сосредоточенным видом, будто он являлся секретным агентом, и это его задание, а пара терпеливо ждала, мило беседуя между собой. Гермиона смотрела на них и невольно улыбнулась. Просто шли. Просто говорили о чём-то своём — о внуках, о том, что купить на ужин, о погоде на завтра, о том, стоит ли сажать на даче ещё одну грядку клубники. Интересно, каково это? Просто жить. Не спасать мир. Не подписывать законопроекты, от которых зависят судьбы тысяч людей. Не думать о том, какой заголовок выйдет в «Пророке» завтра утром и как его переживут в отделе международного сотрудничества. Не знать о магии. Не знать о войне. Не знать, что такое Тёмная метка и Круциатус. Просто… гулять по воскресеньям. Смотреть на облака, угадывая в них очертания драконов и замков. Ждать, пока твой дурацкий пудель с розовым бантом выберет идеальный столб. Или после хороших выходных отстирывать въевшиеся пятна. Она уже не узнает об этом. Никогда. Гермиона отвернулась и зашагала быстрее, оставляя позади и пару, и парк, и эту странную, щемящую тоску по жизни, которой у неё никогда не было и уже не будет.

***

Парк кончился внезапно. Дорожка упёрлась в чугунную ограду, и она вышла на оживлённую улицу. Город гудел. Магазины, кафе, люди. Кто-то нёс сумки с продуктами, кто-то мчался по делам, кто-то разговаривал так громко, что все в радиусе двух кварталов слышали подробности его личной жизни, но никому, кажется, не было до этого дела. В голове автоматически, почти против воли, набрасывались темы для переговоров: «Одной из причин их встречи стало снижение пошлин на импорт артефактов из драконьей крови. Значит, я должна буду предложить компромисс. Например, снизить на пять процентов в обмен на открытие доступа к британским архивам по…» Она вздохнула и покрутила в руках цепочку. «Вот над этим и стоит подумать. Чтобы им предложить взамен?» «Также стоит обсудить тарифы на импорт магических ингредиентов, квоты на перемещение артефактов через границу, претензии французской стороны по поводу…» Она поймала себя на том, что не помнит, что было третьим пунктом. За эти дни она столько всего перечитала, что документы перемешались в голове в жидкий бесконечный свиток без начала и конца. Ладно. Разберётся на месте. Мысли сами собой потекли в другое русло: после встречи нужно будет заехать в Министерство. Забрать кое-какие бумаги, которые Парвати, наверное, уже положила на её стол. Написать Джинни — хотя бы короткое «я в порядке, не волнуйся», а то она действительно воплотит свои угрозы. Вероятно, стоит купить домой продуктов, вряд ли в холодильнике осталось что-то съедобное, после её недельного отсутствия, кроме засохшего сыра и одинокого помидора, который, наверное, уже начал философски размышлять о смысле жизни. Пока Грейнджер шла и прокручивала весь этот список в голове, перед ней возникло кафе. Маленькое, уютное, спрятанное между книжным магазином и антикварной лавкой. Вывеска на английском и французском гласила: «Faux goût du bonheur» Витрина завлекала плетённой корзиной с круассанами, посыпанными миндалём. Такая композиция явно была поставлена дельным маркетологом, ведь туда и правда хотелось поскорее зайти. Гермиона остановилась напротив, посмотрела на своё отражение в стекле. Строгий пучок. Тёмно-синий костюм. Туфли на низком каблуке. Всё как положено. Она поправила воротник блузки, чувствуя, как ткань слегка царапает шею, глубоко вздохнула, вбирая в себя остатки уличного воздуха, и толкнула дверь. Внутри оказалось уютно: мягкий приглушённый свет, низкие столики из тёмного дерева, диваны с потёртой бархатной обивкой цвета бордо. Пахло свежей выпечкой, кофе и ещё чем-то неуловимым, похожим на ваниль. От запаха что-то сжалось в груди, ведь это напомнило Гермионе, как в детстве мама готовила её любимый лимонный пирог. Несколько посетителей сидели за своими столиками: кто-то читал газету, шурша страницами, кто-то тихо переговаривался, время от времени взрываясь коротким, сдержанным смехом. На стенах висели чёрно-белые фотографии Парижа: Эйфелева башня в тумане, уличный музыкант у Сены, старушка с багетом. Гермиона бросила короткий взгляд на часы над стойкой. 13:50. Десять минут до назначенного времени. Она выбрала столик у окна, на всякий случай, чтобы видеть вход. Сев, она положила перед собой папку с документами, и вновь пересмотрела досье французского представителя, которое уже успела изучить утром. Жан-Люк Морено. Пятьдесят три года. Двадцать лет в министерстве Франции. Специализация — международная торговля магическими артефактами. Женат, двое детей. Любит зелёный чай, гольф и, судя по фотографии, ужасные галстуки. К ней почти сразу подошла официантка — молодая девушка с рыжими кудрями и веснушками на носу. — Добрый день! Что будете заказывать? — Эспрессо, пожалуйста. — Минуту. Официантка упорхнула, и Гермиона снова уставилась в окно, пытаясь найти в уличной суете что-то, за что можно зацепиться взглядом, чтобы не дать мыслям снова разбежаться в разные стороны. Она ждала. Минута. Две. Пять. Кофе принесли в маленькой белой чашечке, стоящей на блюдце, с тонким ободком и логотипом заведения. Она сделала глоток. Горько, горячо, прямо как она любила. У двери прозвенел колокольчик — зашла молодая пара с ребёнком. Мужчина нёс коляску, женщина что-то ласково говорила малышу, который свешивался из коляски и тянул ручки к стойке с пирожными. Потом женщина с собакой. Ещё чуть погодя, вошёл одинокий мужчина в пальто — высокий, седой, с портфелем. Но не тот. Гермиона начала постукивать пальцем по столу, выдавая своё нарастающее беспокойство. На часах 14:07. Семь минут с назначенного времени. Странно. Французы обычно пунктуальны до педантичности. Может, она ошиблась кафе? Гермиона достала из папки письмо, перечитала. Адрес. Время. Дата. Всё верно. Может, пробки? Но они же маги… Аппарация, камины… Французские камины не всегда стыкуются с британской сетью, это известная проблема. А вдруг, упаси Мерлин, нападение? Она уже начала подумывать, не отправить ли патронус в Министерство, чтобы проверили, не случилось ли чего с французским представителем… Дверь кафе снова открылась, колокольчик звякнул. Гермиона подняла голову, готовая встать и поприветствовать опоздавшего коллегу с вежливой улыбкой. Но она не двинулась. Потому что это был не французский представитель. Высокий. Светловолосый. В серой рубашке, тёмных брюках и неизменном плаще, перекинутом через локоть — с такой небрежной элегантностью, будто он только что сошёл с обложки глянцевого журнала, а не зашёл в захудалое магловское кафе. Драко Малфой. Он зашёл и остановился на пороге, окидывая зал быстрым, цепким взглядом, который замечал всё: от количества посетителей до расположения аварийных выходов. Секунда — и он нашёл её. Их взгляды пересеклись, карие глаза встретились с серыми, и внутри Гермионы вспыхнуло то же странное, до боли знакомое чувство, что и на балу, когда она впервые увидела его в тени. Он направился напрямик к ней. Как только он приблизился к её столу, Гермиона заметила, что в его лице не было ни капли раскаяния или смущения. Только то самое выражение, которое она ненавидела больше всего: будто он знал что-то, чего не знала она, и наслаждался этим превосходством. — Bonjour, ministre Granger. А после сел напротив, даже не намереваясь спрашивать разрешение. Просто опустился на стул, положил локоть на стол и повторил действие, которое она выполнила всего минуту назад — прошёлся кончиками пальцев по дереву, отбивая своё прибытие. — Это ты назначил встречу? — Браво, Грейнджер, — насмешливо сказал он. — Не просто так ты на такой должности. Годы работы не прошли зря. Он обманул её. Глупо. Так глупо. Она даже не задумалась, что что-то может пойти не так. Да, встреча в магловском кафе — странно. Но мало ли. Дипломатия творит и не такие чудеса. И как только эта мысль устоялась в её голове, обжигая стыдом и гневом, она швырнула папку на стол с такой силой, что несколько листов выскользнули наружу. Схватив сумочку, она направилась к выходу. — Грейнджер, давай поговорим, — позади неё послышался скрип от движения стула. — Мы поговорили, Малфой, — твёрдо ответила она, не оборачиваясь. — Ты всё рассказал. У тебя есть семья, вот и езжай к ним. Я не хочу ничего рушить. Она уже почти дошла до двери, когда блондин в несколько шагов настиг её и схватил за кисть, разворачивая к себе. — Да нет у меня никого! Слышишь? Ни-ко-го! Я соврал. — Он смотрел прямо на неё, не отпуская руки. — Что я ещё мог сказать? Что уже десять лет не могу забыть одну ведьму с непослушными кудрявыми волосами и непомерным чувством справедливости? Выпалил он и замолчал. Затем, словно осознав, что наговорил лишнее, совершенно не то, что он хотел бы произносить, опустил голову. Но продолжил говорить. — Пойми, Грейнджер… У нас с тобой не было ничего. Абсолютно ничего. Только вот почему-то всё это время я себя ощущал так, словно меня дома ждёт жена и пятеро детей. Честное слово. И посмотреть на кого-то было бы уголовно наказуемо. Она застыла. Сначала слова не доходили. Просто шум в ушах и этот предательский стук сердца, который, казалось, слышен на всю кофейню. «Ни-ко-го» Потом до неё дошло. Всё. Сразу. И правда, и ложь, и десять лет потерянного времени, и его нелепая гордость, и её бесполезное упрямство. — Ты… — она сглотнула, облизала пересохшие губы, чувствуя, как дрожит подбородок. — Ты что, издеваешься? Гермиона дёрнула руку и высвободилась. Осмотрела Драко с ног до головы и только сейчас увидела, что в руках он держал цветы… Огромная охапка гортензий — пышных, тяжелых шапок всех оттенков сразу: от нежно-голубого до глубокого сиреневого, с вкраплениями розового и зеленоватого. Они выглядели так, будто их только что срезали в магической оранжерее. На лепестках даже виделись капельки росы, похожие на крошечные бриллианты. — Гортензии? — выдохнула она, не веря своим глазам. Перевела взгляд с букета на его лицо, потом обратно. — Как… Как ты угадал? Он моргнул, явно не ожидая такого вопроса. Его брови подлетели вверх. — Что? — Это мои любимые цветы. Малфой приподнял букет, взглянул на него, будто видел его впервые, потом на Гермиону, и улыбнулся уголком губ. — Они мои любимые, — слегка озадаченно произнёс он. — В Мэноре мама часто выращивала цветы, а для гортензий была отдельная клумба. В детстве я часто прятался под этими кустами, читая книги, чтобы сбежать от отцовских нотаций. — Он помолчал, провёл пальцем по лепестку. — Они всегда меня поражали, потому что они… — Они меняют цвет. — закончила за него Гермиона. — На одном и тот же кустарнике в разные периоды времени могут вырасти цветы всех оттенков сразу… Драко хмыкнул и сказал: — Да. И они застыли в этой непонятной тишине, нарушаемой звуками посуды, чьим-то голосами, фоновой музыкой. Но глушь была внутри них. Из их собственных убеждений, мыслей, слов. Это было так странно. Гермиона смотрела на него и не знала, что делать. Уйти? Остаться? Сказать что-то? Промолчать? Каждый вариант казался неправильным. Драко, кажется, чувствовал тоже самое. Он переминался с ноги на ногу — она заметила это движение, хотя он старался выглядеть невозмутимым. Пальцы, держащие букет сжимались и разжимались. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Зачем весь этот спектакль с переговорами? С французским представителем? Драко поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то. Это было облегчение? Благодарность за то, что она заговорила первой? — Потому что я прекрасно понимаю, что ты не захочешь со мной разговаривать. Особенно с учётом того, что ты ни с кем не пересекаешься. — Пэнси? — спросила Гермиона, уже зная ответ. Малфой кивнул в ответ. — А кто же ещё, — он покачал головой, и в его голосе проскользнуло что-то усталое, почти обречённое. — Сказала, что если я не приду и не разберусь с тем, что натворил, то она всё решит сама. И достанется уже нам обоим. — Он помолчал, потом добавил тише: — Она, знаешь ли, очень убедительна, когда хочет. Гермиона невольно фыркнула. Это было так похоже на Пэнси — влезть, всё перевернуть с ног на голову, устроить грандиозный хаос, а потом сделать вид, что это был гениальный план с самого начала. — Это на неё похоже. — Ещё как, — он слегка закатил глаза, и в этом жесте на секунду вернулся старый Драко. Который подкалывал, дразнил, выводил из себя. Пауза. Снова эта пауза. Она преследовала их всю жизнь. От первого дня их знакомства, до последней встречи. Но теперь она стала другой. Менее враждебной. Более… неуклюжей, что ли. Гермиона поджала губу и поняла, как нелепо они выглядят со стороны: стоят посреди прохода, как два истукана, и никто не решается сделать первый шаг. — Мы так и будем стоять? — спросила она. — Как два идиота посреди кафе? — А ты предлагаешь сесть? — Я предлагаю сесть, — выпалила она и, не дожидаясь ответа, обошла Драко и вернулась к столу. Драко очутился рядом и наконец выпустил вымученный букет из рук, аккуратно пододвигая его в сторону Гермионы. Она уселась на диван у окна, утянув гортензии со стола, положила их рядом. Они заняли половину сиденья, но ей почему-то не хотелось выпускать их из виду. Драко вернулся туда, куда лишь мгновение назад плюхнулся так по-королевский. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Официантка тут же подскочила: — Принести что-то ещё? — Два эспрессо, — сказала Гермиона, не глядя на неё. Ведь взгляд её приковался к лицу Драко, пытаясь прочитать в нём ответы на все свои вопросы. — Без сахара, — добавил Драко. Девушка кивнула и исчезла. Малфой смотрел куда-то в сторону. На окно, на улицу, на картину на стене, на что угодно, только не на неё. — Вероятно, сейчас стоит объясниться. Он опустил взгляд на собственные руки, перебирая пальцы, словно пытаясь найти в этом простом движении опору. — Я… — Он явно подбирал слова, не зная с чего начать. Гермиона молчала. Не помогала. Не подсказывала. Если он решил говорить — пусть говорит сам. Она устала вытаскивать из него правду клешнями. Драко провёл рукой по лицу. Этот жест уже начинал становиться узнаваемым. Попытка собираться с мыслями, или, наоборот, попытка спрятаться. — Блять, как это оказывается сложно… Он замолчал. Пальцы барабанили по столешнице — нервно, отрывисто. — Я очнулся через три дня после битвы. В каком-то подвале у целителей. Мама сидела рядом. Она не спала всё это время, выглядела как мертвец — кожа серая, глаза запавшие, под ними тёмные круги, будто сама смерть заглянула ей в лицо и решила пока не забирать. Но когда увидела, что я открыл глаза… она улыбнулась. В первый и впоследствии последний раз за долгие месяцы. Я был в таком состоянии, что не мог сам ходить. Она нашла лишь одного целителя во Франции, который согласился взяться за моё лечение. Он сделал глоток кофе, который незаметно поднесла официантка; чашка чуть дрогнула в его пальцах, и несколько тёмных капель упали на блюдце, растеклись, как чернила на промокашке. Всё время, пока слова лились, он продолжал смотреть на свои конечности. — Я провалялся в постели три месяца. Три месяца, Грейнджер. Ребра срослись криво, так что их пришлось ломать заново. Я до сих пор помню этот хруст, этот запах крови и лекарств, от которого хотелось выть. — Он невольно поморщился, словно вновь ощутил этот запах прямо здесь. — Нога — три перелома, врачи сказали, что могу остаться хромым на всю жизнь. Он задрал один уголок губ, слегка хмыкнув, прежде чем договорить с явной иронией: — Повезло, не остался. Разговор казался будничным, даже отстранённым, но Гермиона видела, как напряглись его плечи, как побелели пальцы, сжимающие чашку. — Не мог встать, не мог есть, не мог… — он запнулся, и на мгновение его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Не хотел ничего. Лежал и смотрел в потолок. Думал, что это конец. Что я сгнию там, в этой французской глуши, и никто даже не узнает. — Но не сгнил. — Нет, — усмехнулся он, но усмешка вышла кривой. — Мама не позволила. Она… она была невероятной. Ты не представляешь, Грейнджер. Та женщина, которая боялась испачкать платье, стояла у моей постели, мыла меня, кормила с ложки, читала вслух магловские романы, потому что магические книги вызывали у меня приступы. Он остановился, словно давая время обработать услышанное. — А затем мне сказали про запрет. По идее, он мог меня и не касаться, но мама схитрила. Как я и сказал, под именем отца я выехал, а там уже и сменил имя на другое. — Он провёл рукой по волосам, — И я подумал… я подумал, что это шанс. — Шанс? — она не понимала. — Шанс на что? — Шанс как-то забыть прошлое. Чтобы меня забыли. Всё как-то стереть. Начать с чистого листа, где никто не знает, кто мой отец, где никто не смотрит на меня с ненавистью или страхом. Не знаю, в общем. — Почему ты хотя бы не написал? — её голос прозвучал резче, чем она хотела, но годы невысказанных вопросов прорывались наружу. — Во-первых, что я мог написать? — тон становился горьким, почти ядовитым. — «Привет, это я, тот самый Пожиратель, который всю жизнь обзывал тебя грязнокровкой, а также шутил над тобой и твой компашкой с шрамоголовым. Извини, что ушёл ничего не сказав. А, и да, я живой. Всё хорошо» Гермиона хотела начать говорить, хотела возразить, сказать, что всё могло быть иначе, но Драко поднял палец, показывая, что он не закончил, и она замолчала, стиснув зубы. — Во-вторых, наверное, это было наказание самого себя. Я не хотел возвращаться к чему-то из прошлого. Я думал, что если исчезну — будет легче. — проговорил он, а затем добавил, поясняя, — Всем будет легче. — Так зачем ты вернулся? — ей до сих пор были непонятны его действия, её разум отказывался складывать этот пазл, где кусочки никак не хотели стыковаться. — Зачем вот это всё? Враньё, встречи… — Потому что… — прервал он её, будто ответ так и крутился на языке, но сказать он его так и не смог, — я не знаю, Грейнджер. Он откинулся на спинку стула и взглянул в потолок, будто там были написаны ответы на все вопросы, которые они задавали друг другу. — Внутри меня что-то поменялось, когда я увидел приглашение на этот чудо-бал, Блейз ещё наседал, что пора возвращать былую мощь Англии, что нельзя вечно прятаться, и я подумал: а почему бы и нет? Потом появилась ты… И оно как-то закрутилось. — Зачем… про семью, про всё это? — Хотел сделать больнее, — он дёрнул плечом в сторону, — чтобы ты меня оттолкнула. Надеялся, что мне станет так проще забыть тебя. Что если ты меня возненавидишь — я смогу жить дальше. — Забыть? Это слово прозвучало в её устах как приговор. Именно это она не могла сделать последние годы. — Когда я жил заграницей, я видел все статьи, газеты. Не поверишь, но некоторые у меня до сих пор лежат в коробке. — он фыркнул и коротко взглянул на неё. — Но я думал, что ты уже всё отпустила. Вернее, я думал, что ты и не вспоминала. Я думал, что у тебя всё хорошо, что ты живёшь той жизнью, которой заслуживаешь. Он отвернул голову в сторону, и Гермиона теперь могла разглядеть его профиль. Его скулы оставались такими острыми, как она помнила. Этого человека словно время обходило стороной. В нем не было явных перемен, с тех пор как она видела его в последний раз. Такая же неизменная аристократическая поза. И это было безумно странным. Человек всё тот же, но время уже совсем другое. — Что тебе мог дать избалованный мальчик, которого сослали куда подальше? — он говорил тихо, будто сам с собой. — Выбор. — Что? — этот ответ явно привлёк его внимание. — Ты мог дать мне выбор. Она отчеканивала каждое слово — и каждое вытаскивала из самой души. — А ты бы выбрала? — парень врезался в неё взглядом. — Честно. Тогда. Если бы я пришёл, весь такой радостный, с запретом на въезд, с клеймом на руке, с пустыми карманами и кучей проблем. Ты бы выбрала меня? Гермиона раскрыла губы, но ни звука не сорвалось с них. Она хотела сказать. Правда хотела, но слова рассыпались, не долетев до языка. Потому что она не знала. Не знала тогда. Не знает и сейчас. — А что сегодня заставило тебя прийти? — Я прочитал письма. — это прозвучало, как удар хлыстом. — Я узнал всё. Что ты, оказывается, мне писала всё это время и ждала меня. Рассказывала мне про погоду, про работу, про Пэнси, про то, как ты плакала по ночам, не веря, что меня нет. И я понял, что… что я просто трусливый идиот. Он посмеялся сам над собой. — Вместо того, чтобы сделать хоть что-то, я просто делал вид, что ты мне безразлична. И это было больнее, чем любое проклятие, которое я получил за свою жизнь. — Ты просто издеваешься надо мной, да? — голос Гермионы сел от злости и обиды, но она заставила себя не прятать от него глаз. — Ты всё это сейчас на ходу придумал, зная мои чувства изнутри? Решил поиграть? Драко дёрнулся, будто от пощёчины, и на мгновение на его лице отразилась такая наигранная боль, что Гермиона почти пожалела о своих словах. Почти. — Нет, — сказал он глухо. — Нет, Грейнджер. Я не издеваюсь. — Тогда почему я должна тебе верить? — она подалась вперёд, и голос её стал тише, но острее. — Почему я должна верить, что это не очередная ложь? Что ты сейчас не говоришь мне это всё, чтобы… — она покрутила в голове возможные причины, но не нашла подходящей. — чтобы что? Чтобы я снова разбилась? Чтобы ты ушёл, а я осталась? Они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Драко первым отвёл взгляд. Он стал рыться во внутреннем кармане мантии, а затем протянул ей небольшой потёртый документ в тёмно-зелёной обложке. — Вот, если не веришь. Гермиона взяла. Пальцы снова предательски задрожали. Открыв она увидела фотографию. Чёрно-белая, чуть шевелящаяся. Драко на ней казался чуть моложе, примерно как на последнем курсе, но глаза те же — усталые, настороженные. Он на снимке хмурился и отводил взгляд, будто ему до сих пор неловко, что его снимают. Имя сверху выведено аккуратным шрифтом. Она зачиталась вслух, потому что иначе мозг отказывается воспринимать написанное: — Теобальд… — а затем — Грейнджер. Проговорила она быстрее, чем осознала. Она прочитала ещё раз. Теобальд Грейнджер. Она смотрела на документ. Потом на него. Потом снова на документ. Фамилия не исчезала. Она была там. Чёрным по белому. Грейнджер. — Имя какого-то рыцаря из детской сказки, — пояснил он. — Надо было быстро выбрать. Чиновник бубнел что-то непонятное, торопил, ещё и пахло сыростью, вперемешку с дешёвыми чернилами, мне хотелось поскорее уйти, а сказать своё имя я не мог, отца не хотел. А это… Из какой-то книжки, которую мне в детстве читали. Про короля Артура, про рыцарей Круглого стола и что-то там ещё. — И ты вспомнил это имя через столько лет? — Странно, да? — он улыбнулся уголком губ. — Из всего дерьма, что было в голове, всплыло именно это. Не заклинания, не уроки отца, не… — он оборвал себя. — Просто имя рыцаря из детской книжки. — А фамилия? — медленно произнесла она, глядя прямо на него. Драко молчал долго. Так долго, что она уже посчитала, он не ответит. — Первое, что пришло в голову. Не знаю почему. Гермиона сжала паспорт в руках. — Не знаешь? — переспросила Гермиона. Голос прозвучал тихо, но самой он показался оглушительным. — Ты решил строить, как ты говоришь, новую жизнь, забыть прошлое. Но не знаешь, почему выбрал именно Грейнджер? Драко смотрел в сторону, на окно, за которым бежали облака. — Тысячи фамилий в мире, Малфой. Тысячи. Любых: Смит, Джонс, Браун. Французские, итальянские, немецкие. Ты мог стать кем угодно. Кем угодно. — повторила она громче, — Но ты выбрал мою фамилию. — Я… — Не смей говорить, что это случайность, — перебила она. — Не смей. Слова повисли в воздухе. Гермиона сжимала бумагу так, что побелели костяшки, но взгляда от него не отвела. Она ждала. Не оправданий, не красивых фраз, не очередной ловкой уловки. Правды. Она ждала правды. Пальцы его стали неподвижно лежать на столе, он продолжал игнорировать с ней прямого зрительного контакта. — Ты права, — сказал он наконец. — Это не была случайность. Он поднял на неё глаза. — Но что ты хочешь услышать? — спросил он с лёгкой усмешкой, которая не коснулась глаз. — Что я взял твою фамилию как талисман? Что я повторял её по ночам, чтобы не сойти с ума? Что я не мог отдать её никому другому? — Не надо… — Что — не надо? Правду? — отрезал он и в глазах полыхнуло что-то дикое, отчаянное. — Ты хочешь правду? Пожалуйста. Вот она. Я трус. И всегда им был. И в школе, когда повторял за отцом. И на войне, когда не мог выбрать сторону. Да и все эти десять лет, когда не решался даже написать тебе. И я трус сейчас, потому что вместо того, чтобы сказать всё нормально, я сижу и несу какую-то чушь про рыцарей и детские книжки. Он проговорил всё это на одном дыхании, а теперь будто выдохнул и опустел. Гермиона продолжала смотреть на эту дурацкую зелёную корочку в руках и не знала, что сказать. Что ей сделать? Вот так взять и простить всё? Как такое простишь. Она столько вытерпела за всё время, чтобы вот так сидеть напротив него, даже не понимая, правду он говорит или опять врёт. Она никогда даже не мечтала о таком. Она привыкла жить с его призраком. Гермиона до конца не знала, любила ли вообще его, или полюбила страдать по нему. Внутри боролось два голоса. Один кричал: «Уходи, спасай себя, он приносит только боль». Другой, тихий и усталый, шептал: «Останься. Всего на несколько минут. Ты так долго его ждала». И один из них победил: — Мне пора, — встала она, начиная закидывать вещи в сумку, — у меня еще сегодня встреча в Министерстве. Конечно, она соврала. Как по-другому сбежать отсюда она не знала. Драко не двинулся, просто смотрел как она собирается — торопливо, нервно, роняя папку и хватая её снова. Его лицо ничего не выражало, словно этого он и ждал. Это было куда лучше, чем если бы она осталась просто из жалости. — Понятно. Он откинулся на спинку стула. И стал выглядеть так, будто разговора и не было. Он просто пришёл в кафе, посидеть, но случайно встретил не самого приятного человека. — Ты всегда умела уходить красиво, Грейнджер. Даже когда врёшь про встречи. Он, приподнимая брови, кивнул в сторону её сумки, куда она только что засовывала вещи. — Удачи на переговорах. Гермиона уже направилась к двери, как в спину ей прилетело продолжение. — Ты всегда так делаешь, да? — колкость в его голосе вновь приобрела силу. — Убегаешь, прячешься за работой, ведёшь себя так, будто ничего не случилось. Это помогает? Хотя бы ненадолго? Грейнджер замерла у двери, словно статуя. Всего несколько шагов и это закончится, но ноги не поддавались. Помогает ли это? — Нет, — сказала она куда-то в пространство, ответив себе, на только что заданный вопрос в голове, — не помогает. Никогда не помогало. Но это единственное, что я умею. Она всё же обернулась. — Ты спрашивал, почему я не писала? Не искала? Не кричала на всех углах, что люблю Пожирателя смерти, который, возможно, выжил? — её голос дрожал, но она держалась. — Да я делала всё возможное! Всё что в моих силах! Или что я, по-твоему, должна была делать? Прийти к Гарри и сказать: «Знаешь, я, кажется, влюблена в Малфоя, давай устроим поисковую операцию»? Или разослать сов по всей Европе с вопросом: «Вы случайно не видели высокого блондина с меткой на руке?» Она сделала шаг назад, к столу. — Я не умею ждать. Я — человек действия. Я привыкла решать проблемы, искать ответы, доставать информацию из-под земли. Но здесь… здесь не было ничего: ни следа, ни слуха, ни единого доказательства, что ты жив. Только моя наивная вера, которая с каждым годом становилась всё тише. Она сделала непонятную гримасу, будто пыталась избавиться от всех эмоций, что сейчас нахлынули. — А ты… ты просто взял и исчез. Без объяснений. Без прощания. И я осталась с этим. С призраком. С вопросом «а что, если», который разъедал меня изнутри. Пауза. Она смолкла, будто только сейчас поняла, как много сказала. — Прости, — сказал он. Всего одно слово. Без оправданий, без «но», без попытки переложить вину. И в этом единственном слове было всё. Гермиона смотрела на него, не понимая. Одно слово. Всего одно слово, которое она, возможно, ждала десять лет. И теперь, когда оно прозвучало, оно не исправило ничего. — Чего ты добиваешься, Малфой? — Я не знаю, — признался он. Голос низкий, ровный. — Честно. Я думал, что мне нужно закрыть гештальт, если ты понимаешь, о чём я. Убедиться, что у тебя всё хорошо, и уйти. Но это не сработало. Его пальцы сцепились в замок. — Наверное, в этом самая большая ирония, — хмыкнул он себе под нос. — Я потратил десять лет, чтобы забыть тебя. Переехал, сменил имя, начал новую жизнь, убеждал себя каждое утро, что так надо. Что так лучше. Он затих на пару секунд, прежде чем продолжить. — А потом увидел тебя на этом чёртовом балу. И всё. За десять секунд — всё рухнуло. За десять грёбаных секунд, Грейнджер. Девушка смотрела на него, но больше не могла слушать. — Мне пора. Повторила она снова, разворачиваясь. Её третья попытка сбежать от него за сегодня. — Если бы я добивался чего-то, Грейнджер, — продолжал говорить он ей в спину, увеличивая громкость по мере того, как она отдалялась, — я бы не врал. Я бы явился к твоему порогу в первый же день после снятия запрета. Не знаю, с цветами, например, или с глупой речью, которую репетировал бы неделю. Я бы… Он притих и было понятно, что накидывал в голове ещё десяток идей, но прервал сам себя. — Но я не сделал ничего из этого. Потому что я… потому что я не умею просить. Не умею быть тем, кому нужна помощь. Тем, кто приходит и говорит: «Прости, что я сломал тебе жизнь. Прости, что я трахал тебе голову десять лет. Прости, что я такой, какой есть». И вновь от выхода её разделяет шаг, но почему-то она снова выбирает обернуться. Будто кто-то это делает за неё. — Ты думаешь, — начала она медленно, подбирая слова, — что я ждала от тебя цветов? Глупых речей? Красивых жестов? Её брови сошлись на переносице. — Я ждала, чтобы ты просто дал мне знать. Записку, слово, сову — всё, что угодно. Не «прости», не объяснений. Просто — «я жив». Этого было бы достаточно. Она непонятно махнула рукой в сторону, возвращаясь к нему. — Но ты явился только сейчас, и теперь ждёшь, что я… что я сделаю первый шаг? Что я скажу: «Да, я тебя прощаю, давай попробуем начать всё сначала»? — дразнящим голосом произнесла она и качнула головой, — это так не работает. И вот уже очутилась возле него. — Я не знаю, кого ты видишь перед собой, но я не та девочка, которая призналась тебе в любви под завалами Хогвартса. Пауза. — Та Гермиона умерла вместе с тобой. И именно эта фраза ударила больше всего. Он тянул с ответом, словно пытался осознать всё это, или старался подобрать слова. — Я не жду, — промолвил он наконец. — Я ничего не жду. Я просто… просто не могу уйти, не сказав этого. Он провел рукой по волосам, взъерошивая их. — Я знаю, что не имею права просить у тебя что-то. Я не настолько наивен, Грейнджер, и не настолько эгоистичен. Я знаю, чего стоит одно моё появление. Знаю, что ты пережила. Знаю, что испортил всё. Что опоздал на десять лет. Что ты… — он сглотнул ком в горле. — Что ты имела полное право забыть меня. Вычеркнуть. Похоронить. Его голос сорвался на последнем слове. «Похоронить». Он произнес это так, будто ощущал тяжесть земли на собственной груди. — Но ты не забыла, — продолжал он. — и я это понял, перечитывая письма. Я словно прожил в твоём теле это время. Первое, в котором ты пишешь: «Думала о тебе сегодня», кажется наизусть уже знаю. Он выдержал паузу, собираясь с мыслями. А затем достал из кармана пару купюр, положил их на стол и встал, подхватывая букет с соседнего кресла. — Мы можем так и продолжать, а можем просто начать с кофе, — он сунул букет ей в руки и обошёл к двери. — Ты хочешь сказать, что приглашаешь меня на свидание? — сказала она, поворачивая за ним голову. — Я хочу сказать, что приглашаю тебя выпить нормальный кофе. А там посмотрим.